Робость любви, как пиона цветение

      Утреннее солнце приятно грело пятки, ненужное сейчас скомканное одеяло находилось где-то в конце кровати, которая уже изрядно поскрипывала. Ноги Чонгука разъезжались в стороны, сам он прогибался, что есть силы, поднимая таз вверх, туловищем придавленный горячим телом к постели. Чимин любил эту позу, потому вытрахивал из него весь дух, слушая, как тот, вгрызаясь зубами в подушку, кричит.       Крепкие бёдра сильно шлёпали по красным влажным бёдрам мальчишки, подкидывая его немного вверх, словно в каком-то танце. Им обоим было хорошо, неважно, каким было занятие любовью: в какой позе, в каком темпе, день это был или ночь. Им нравилось ощущать себя одним целым до звёздочек в глазах и сжатых пальцев на ногах. Чимин любил слушать скулёж и хрипы, заставляя переходить на крик, любил их смешанные запахи и многочисленные мурашки под пальцами. А Чонгук любил, когда кожа соприкасалась, любил жадные поцелуи, пока твёрдая плоть раздвигала тугие стеночки, и ощущение горячего семени, разливающегося внутри теплом.       Правитель был несказанно нежен после секса, целуя карамельную кожу и сопя в красные уши, улыбаясь при этом слишком красиво и ослепительно. Иногда всё продолжалось в бесконечных разговорах о всякой чепухе, иногда и тишиной, где всё место занимали взгляды и интимное соприкосновение тел. Чимин крепко прижимал ещё мокрое тело к своей груди, гладя непослушные волосы, и бесшумно целовал кончик носа. Чонгук отзывчиво льнул, смотрел бесконечно влюблённым взглядом, хватаясь за чужие бока. Только в этих объятиях он находил защиту.       Король возымел привычку целовать милые пальцы мальчишки, крепко сжимая ладошку. Но забавно было не это, а то, что Чонгук смущался, даже если Чимин делал это изо дня в день по нескольку раз за сутки. Вдыхать запах пионов стало целой традицией, ведь он, словно маковое молоко, вылечивал головную боль, одолевающую его в последнее время. Только юноша появлялся на горизонте — он мигом спешил к нему с удовольствием вдохнуть чудесный запах за ухом, проходил случайно мимо — притягивал к себе, утыкаясь в него носом. Со временем Чонгук привык к этому, как и все вокруг, становившиеся случайными свидетелями, но всё ещё не мог привыкнуть к тому, что правитель вдыхал запах совсем рядом с пахом, в зоне, граничащей с бедром, ведь там находилась одна из самых главных запаховых желёз. Это место всегда было покрыто укусами и засосами.       Так же, как и Чимин, Чонгук чувствовал зависимость во всём, что связанно с возлюбленным. Взгляды, улыбки и всё: от обычных объятий до переплетения пальцев во время занятий любовью. Это было сродни болезни, с которой он отчаянно боролся, взывая к самообладанию, но проигрывал битву неизвестной хвори. Он чувствовал эгоистичное желание в том, чтобы взгляд тёмных глаз всегда был направлен на него, любая улыбка предназначалась ему, он хотел объятий, и даже если они были минуту назад, он, словно изголодавшийся, льнул снова, вдыхая древесный запах чуть ли не со слезами на глазах.       Аромат был головокружительный и ведал другим слишком многое: о силе, о страсти, о лидерстве, о любой черте правителя. И Чонгук считал, что это позволяет другим слишком много знать о Чимине, когда лишь он один должен быть посвящён в тайны чужого характера. Древесный запах подчинял своей властью, а кому бы не хотелось стать ведомым таким мужчиной, что был словно мечта любого омеги. Чонгук со злостью наблюдал за взглядами, прикованными к королю, и внутри него разгоралось пламя, сжигающее всё на своём пути. Хочешь получить ласки и внимания короля, тогда бросай работу и иди в гарем — это знали все слуги во дворце. Чонгука это заботило больше всего. Но он искренне верил в чужие чувства, стараясь доверять Чимину полностью.       Помимо запаха, правитель был красив — не был идеалом, но почему-то всё равно вызывал восхищённый вздох. Из-за своих необычных век, горбинки на носу и пухлых губ, из-за представительной походки и плавных, как у большой опасной кошки, движений.       Одному Чонгук был рад, что только он имел возможность наблюдать, как глаза правителя превращались в щёлочки, как он откидывает голову назад, не стесняясь смеяться во всю силу, как красивые губы растягиваются в улыбке, являя ряд ровных белоснежных зубов. И был горд тем, что только он мог её вызвать, и всегда она была разная: счастливая, нежная, ленивая, лукавая, бесконечно влюблённая. Последняя заставляла чувствовать себя одним единственным. Он знал, что слишком избалован этой любовью, вниманием, бесконечной защитой. И хотел больше. Стыд одолевал его, но он ничего не мог поделать с этой зависимостью от одного человека.       После рокового дня, когда его назначили главным фаворитом, он начал понимать, почему такие, как он, живут отдельно на специально отведённом этаже. Люди вокруг Чонгука поделились на два типа: одни желали угодить, другие — держались на расстоянии. Первые всегда пытались быть дружелюбными, помогали и делом, и словом, восхваляющие любой его шаг, такие старались быть ближе в надежде заслужить щедрости короля. Вторые же были слишком завистливы для такого, провожая презрительно-оценивающими взглядами, но натягивали фальшивые улыбки до ушей и не говорили и слова против, боясь навлечь на себя гнев правителя.       Первых Чонгук терпел, от вторых сам старался держаться подальше, с обидой думая, что в любом случае никогда бы не нажаловался Чимину, хоть о нём и были такого мнения. Единственными, кто сохранял нейтралитет, были Ёндже и слуги, присматривающие за ним, которые прекрасно знали, что Чонгук никогда никого не выделит перед правителем и не наябедничает ему о своих недоброжелателях.       Никакого приказа этим людям о выполнении прихотей не было, но все они, не сговариваясь, слушали его, не замечали многочисленные ошибки и боялись даже дышать несвежим воздухом в его сторону. Странные взгляды были повсюду, слуги шептались за спиной. Чонгук старался всё игнорировать, будто не знает, почему они все смотрят на него, пока однажды он не разбил дорогую фарфоровую вазу.       Тогда Чимин спешил ему навстречу, Чонгук же в который раз пытался незаметно избежать её на людях. Поддавшись назад, чтобы быстро ускользнуть, он наткнулся на какой-то предмет, тот не выдержал напора и накренился, разбившись с пронзительным звоном. Ваза была не просто дорогой, она представляла собой семейную реликвию и королевское наследие, она была изготовлена мастером с другого континента по заказу одного из правителей много столетий назад.       Он кинулся собирать осколки со священным ужасом на лице, все слуги затихли, ожидая наказания, чтобы с чистой душой после продолжить работу. Но его просто не последовало, более того, переживаний было больше за разрушителя такого ценного предмета. Лица остальных вытянулись так сильно, что Чонгуку стало неловко, пока в то время правитель безразлично откинул осколки, чтобы осмотреть его руки, утешающе говоря о том, что ваза старая и её всё равно давно нужно было выкинуть.       После этого настало ощущение жизни в улье, где слуги, как пчёлы, жужжали на каждом углу, пуская своё жало в мягкие ткани при очередном укусе. Стало настолько обидно, что больше он старался не выделяться, шугаясь всех предметов во дворце, и, больше не выдержав, Чонгук всё-таки заикнулся об этом Чимину, чего никогда не делал раньше. Но мольбы о показушном наказании для опровержения якобы «особого отношения» были полностью мужчиной отклонены, Ёндже лишь незаметно посмеивался в сторонке.       Ужины всё также проходили в неловком молчании. Чонгук боялся поднять глаза, но уже более-менее привык к такому, Хосок заметно погас, но старался поддерживать свой образ, не выдавая обречённость и боль, Его Величество говорил с сыновьями, полностью игнорируя четвёртого человека в комнате, Чимин был любезен и излучал счастье, как бы и других подталкивая к такому настрою — он создавал видимость семьи, чтобы расслабить сидящих за столом. Иногда приходилось делать поникшее лицо или слишком взволнованное, для того, чтобы Чимин смягчился и приказал подать ужин в покои, давая возлюбленному передышки, ведь и сам знал, как тяжело быть под давлением. В такие дни Чонгук вкушал всю прелесть того «особого отношения».       Помощник Сё стал намного дружелюбнее, больше не реагируя так остро на проявления нежности правителем в сторону Чонгука. Стыд после того, как он застукал их потрёпанных и разгорячённых, целующимися на кушетке в кабинете, после чего оказался отправлен за дверь королём, был очень сильным, но со временем прошёл. Чонгук с облегчением вздыхал, заверяя себя, что не позволит больше повториться таким ситуациям. Но потом с красными щеками понимал то, что одного желания мало для свершения чего-либо, пока Сё, стук в дверь которого вновь не услышали, с непробиваемым лицом в очередной раз отправлялся за дверь.       Проводить время вместе не всегда получалось, и тогда Чонгук сам приходил к Чимину в кабинет, ведь теперь мог это делать, но он всё равно воровато оглядывался на наличие лишних глаз. Расслабляющий массаж был очень кстати после долгой работы с бумагами. Мальчишка разминал затёкшие мышцы шеи и плеч, ворошил чёрные волосы пальцами, легко надавливая на любимый им затылок, с немой радостью от приглашения присаживался на чужие колени, пока Чимин поглаживал его бёдра, откинувшись на спинку. Мир вокруг мерк, оставляя весь гнёт за пределами комнат, в которых они находились вдвоём — было хорошо и поговорить, и помолчать.       А потом в жизни Чонгука стал появляться Хосок, разбавляя всю грусть в дни одиночества, когда он оставался один. Все дела забывались, если на горизонте появлялся человек-счастье. Было радостно и светло, он чувствовал себя дома, находясь в окружении Чимина и Хосока, улыбка стала появляться ещё чаще. Принц был дружелюбен и лёгок, словно всё то, что так его тревожит, изжило себя. Но Чонгук видел немую печаль в его глазах и даже искал способы развеселить того. Чимин всё удивлялся, когда к нему приходил озадаченный мальчишка и расспрашивал о том, что омеге может понравиться, придирчиво рассматривал все варианты, и, удовлетворённый, чуть ли не вприпрыжку выходил из кабинета. Следом, через некоторое время, на всех парах прибегал брат, задавая тот же вопрос о Чонгуке.       Они быстро сдружились, в чём правитель не сомневался, прекрасно зная характер брата. Чонгук вскоре привязался к омеге и с беспокойством интересовался о его будущем, но, слыша ответ, расстраивался.       — Пойми, Чонгук, никто не вправе решать за других, что им делать. Хосок — достаточно взрослый человек, и если он хочет, чтобы всё шло так, то нам стоит уважать его решение.       День, когда Хосок должен будет уехать, приближался, и он меланхолично грустил по этому поводу, не обращая внимания на утешающие слова и подарки.       Когда они трое собрались в дальней комнате под вечер на огромной кровати за неделю до приезда жениха, Чонгук был очень печальным, но старался не показывать этого. Братья говорили о детстве и юности. Хосок смеялся, словно в последний раз, блестя одинокими глазами. Чонгук тогда задержал взгляд на нём, осознавая, что, возможно, ещё не скоро увидит его, ведь тот будет в месяце дороги отсюда, соответственно прогулка будет утомительной, и не все на неё решатся. В носу его защипало, глаза стало предсказуемо жечь, и он растерянно шмыгнул носом. Братья, услышав это, повернули головы.       — Чонгук-а, — удивился Хосок, озадачено рассматривая его лицо, и потянул к нему руку, — что такое?       Но ничего не ответив, он накинулся на омегу с объятиями, прижимаясь к нему, что есть силы, и страдальчески протянул:       — Я не хочу, чтобы ты уезжал от нас, — хрипло и плаксиво раздалось куда-то в плечо. — Почему ты просто не можешь остаться? Ты ведь не хочешь этого.       Чимин нахмурился, увидев, как брат улыбнулся, добрым взглядом смотря юноше в глаза.       — У меня нет другого выбора, — горячие слёзы катились по лицу Чонгука, и он аккуратно смахнул их. — Папа сказал, что этот мужчина — лучший кандидат, если не он, то кто-то другой. Но будет ли он так же хорош, как первый? Я просто выбираю меньшее из зол.        Чонгук тяжко вздохнул и с мольбой посмотрел на Чимина, но тот опустил голову, не в силах смотреть на горящие глаза и слёзы, катившиеся по мягким щекам.       — Не переживай, ты не останешься один — у тебя есть Чимин-и, уж он не даст тебе грустить. А за меня не беспокойся, я не пропаду, — воинственно выпятив грудь колесом, заверял омега.       Чонгук пытался унять слёзы, но это едва удавалось, ведь грусть бесконечно снедала его сердце.       — Я люблю тебя, — трогательно растирая глаза кулаками, прогудел он тоном маленького ребёнка.       — И я тебя тоже, малыш, — как-то благодарно и спокойно прозвучало в ответ, и теперь Хосок прижал к себе Чонгука, счастливо улыбаясь.       Чимин наблюдал за душещипательной сценой, до конца осознавая, что эти двое стали действительно очень близки, и одновременно ревнуя и брата, и возлюбленного, произнёс с лукавой улыбкой: «Эй, а как же я?».       Это утро отличалось от остальных, ведь прямо с утра настроение Чонгука было подавленным. Он странно вздохнул, накрываясь одеялом по подбородок, и Чимин решил его отвлечь весьма действенным способом. Мальчишка поддавался навстречу, не замечая боли в пояснице из-за позы и слушая громкое хлюпанье от ярого столкновения, хватался пальцами за подушку, безбожно стоная в сладкой истоме.       Быстро перевернув Чонгука на спину, Чимин закинул его ноги себе на плечи, складывая пополам, и ускорился, чувствуя подступающую разрядку. Юноша тоже был близок к тому, чтобы кончить — стоны стали намного чувствительнее и выше, ногти впивались в чужую спину. Он выгнулся, отрываясь от кровати, и закинул одну руку вверх, хватаясь за изголовье до побеления пальцев, ногтями другой руки всё-таки провёл по мужской спине, оставляя багровые следы. Из его рта вырвался облегчённый, с небольшими паузами стон, граничащий со скулежом.       Чимин захрипел от давления на член, сжимая руками ягодицы, и кончил, дёрнувшись и замерев внутри. Тело под ним шумно опустилось на поверхность постели. Зрение медленно восстанавливалось, тяжело дыша, он аккуратно положил ноги Чонгука на кровать. Опираясь на локти, Чимин начал любовно целовать ключицы, мокрые плечи возлюбленного, который, всё ещё дрожа, еле дышал, расфокусированным взглядом, полным прострации после полученного удовольствия, смотрел в балдахин над кроватью, медленно моргая.       Поцелуй в ямочку над ключицей вернул его с небес своей щекоткой, и он крупно и чувствительно вздрогнул, расплываясь в блаженной улыбке. Просунув через отверстие между чужим предплечьями и торсом свои руки, Чонгук положил их на мужские плечи и сомкнул уставшие ноги на его пояснице, с удовольствием принимая поцелуи в шею. Чимин целовал солёную кожу влажными губами, сразу же засасывая её, легонько проводил кончиком носа, восхищённо наблюдая, как всё тело Чонгука от таких действий покрылось мурашками. Увлёкшись таким занимательным процессом, он ощутил, как чужой член вновь становится твёрдым, и легко толкнулся своим в расслабленное колечко мышц, но не проникая в него.       — Заниматься с тобой любовью можно вечно.       Мальчишка загадочно оскалился и сделал движение тазом, надавливая пятками на его ягодицы. Чимин почувствовал, как на его член насадились, головка оказалась в тесноте жара. Он потрясённо выдохнул, улыбаясь проказнику.       — Ничего себе шалости.       — Ммм… — тонкие губы обхватили маняще пухлые напротив, — хочу ещё.       — Я тоже, но нам нужно вставать, — последний раз чмокнув мокрые губы, Чимин сел.       Он осмотрел его шею, где уже чистого места не осталось, удовлетворённо хмыкнул и встал, собираясь одеться. Через плечо Чимин заметил, как Чонгук разглядывает его спину, опускается взглядом ниже поясницы. Он вытягивает шею, когда вида со спины ему становится мало. И с лисьим прищуром он поворачивается к нему лицом для лучшего обзора, откидывает назад густой влажный волос ладонью, специально выдыхая так, чтобы мышцы проявились под тонкой кожей живота.       Юноша, совсем того не понимая, начинает жевать губу, осматривая его от подбородка до щиколоток. Возбуждение Чимина растёт от этого изучающего взгляда, но он с завидным терпением медленно просовывает руки в отверстия рубашки. Чонгук останавливает взгляд на пахе, замечая, как плоть твердеет, увеличиваясь в размерах, и, наткнувшись на чужой насмешливый взгляд, он судорожно вздыхает, смущённо отворачиваясь. Кадык его нервно дёргается, когда он пытается сглотнуть накопившуюся слюну.       Мальчишка тоже чувствует, как возбуждается, и чтобы скрыть это, сгибает ноги в коленях, впиваясь пальцами в бёдра, где на внутренней их стороне проглядываются многочисленные засосы. Чимин внимательно изучает отметины, мысленно подмечая, что парочку из них следует обновить. Потом подбирает спальные вещи альфы, недавно выброшенные им же, и вновь подходит к кровати.       — Иди ко мне, я помогу тебе одеться.       Возлюбленный доверчиво подползает к краю, становясь на колени, и старается скрыть смущение перед правителем от того, что возбуждённый член упирается ему в испачканный живот. Но король делает невозмутимое лицо, пытаясь этим успокоить, хотя сам понимает, почему происходит так, что оба заводятся с пол-оборота. У них один голод на двоих, потому что усталость последние две недели мешала расслабиться и не оставляла места для того, чтобы заняться тем, в чём они оба нуждались.       Чонгук позволяет одеть себя в сорочку, предварительно вытерпев медленное вытирание вязкой белесой жидкости с напряжённого торса. А для того, чтобы надеть штаны, пришлось встать босыми ногами на пол рядом с Чимином. И лишь вся одежда оказывается на нём — он отзывчиво хватается за плечи, обтянутые тканью, когда Чимин, набрасываясь, врывается в рот горячим языком.       Руки крепко хватают пошатнувшегося мальчишку за ягодицы, сжимая их в ладонях, и вдавливают в свою грудь, приподнимая за них. Король отстраняется, тяжело дыша, наблюдает, как блестят чужие губы, и вновь целует, лаская мокрый язык. Опустив на пол мальчишку, у которого явно кружилась голова, он проводит рукой по мягкой ягодице и, проникнув в ложбинку, надавливает на сфинктер через одежду, ощутив как тот сжался.       — Когда глупые бумажки закончатся, и у меня освободится ночь, я посвящу её только тебе. Всё, что желаешь, как хочешь и где хочешь, просто потерпи, малыш.       Чонгук сильно задрожал, затуманенным взглядом смотря на губы правителя, и гулко сглотнул на этих словах.       — Обещаешь?       — Обещаю, — и подкрепил слова чмоком в щёку. — Пора. Если хочешь, то можешь полежать ещё в постели или остаться в комнате. И если тебе что-то будет нужно…       — Сразу сообщить тебе, я помню, — с улыбкой на губах перебил его мальчишка.       Последний раз чмокнув его в губы, Чимин тянет ночную сорочку вниз, оголяя ключицу, и целует туда, засасывая кожу, отчего альфа болезненно стонет, в наслаждении сильнее толкая его голову на себя. Он проводит по метке языком, смотря, как та наливается кровью. «Это необходимость», — говорит он и быстрым шагом идёт на выход, пока желание остаться не пересилило разум. Открывает двери, натыкаясь взглядом на Ёндже в окружении слуг, видимо, уже давно ждущих, и спрашивает о том, что так его волновало.       — Как он?       — Ваш брат готовится к церемонии. — Чимин кивает. — Вам тоже следует идти готовиться, Ваше Величество, ведь Вы — самый главный гость на сегодняшнем празднике.       «А праздник ли это?», — проносится в его голове мысль.       — Да, конечно, — он мимолётно оборачивается, смотря на Чонгука, который взволнованно поправляет сорочку, пытаясь скрыть новый засос. Заметив, как на него смотрят, он поднимает вверх ладошку, нежно улыбаясь. — Прошу тебя позаботиться о нём. Сегодня у него плохое настроение, не дай ему грустить.       — Ваше Величество, Вам не обязательно просить о таком, — Ёндже заметно сконфузился, поднимая на него растерянный взгляд.       — Спасибо тебе… За всё.       Слова были пропитаны благодарностью, отчего слуга едва заметно улыбнулся, принимая такой дар от повелителя, называемый доверием.       — Для меня великая честь служить Вам, — он склонил голову, провожая взглядом Его Величество, пока слуги заходили внутрь комнаты, приступая к подготовке ванны и сервировке стола для завтрака.       Чонгук сидит на помятой постели, опустив взгляд в пол, и Ёндже подходит к нему ближе.       — Эй, ты чего такой хмурый? Твоё настроение кардинально отличается от того, что мы слышали десять минут назад за дверью, — кивая на мокрые простыни, он разглядывает стушевавшееся лицо, при этом хитро улыбаясь.       — Его Высочество сегодня выходит замуж, — Чонгук вжимает голову в плечи, когда замечает взгляд одного из слуг на своей шее и ёрзает.       — Да, но какое тебе до этого дело?       — Не хочу, чтобы принц уезжал. Он хороший и не заслуживает всего того, что происходит с ним, — он поднимает голову, когда слышит хмыканье.       — Вот ребёнок, — укоризненно проговорил слуга и строго, в своей обычной манере произнёс: — Неужели ты настолько глуп, что привязался сразу к двум особам королевской крови? Запомни, мальчик, ты — птица не их полёта.       Чонгук тяжело вздохнул, с глаз его исчез блеск. Все полгода, которые провёл во дворце, он слышал одни и те же слова, но нисколько не обижался, понимая, что Ёндже прав и говорит это не от того, чтобы принизить или как-то оскорбить. Он — последний из его окружения, не считая Чимина и Хосока, кто хотел бы его обидеть или сделать зло.       — Волнуется он, — саркастично тем временем продолжал бета. — Да чего за него волноваться? Он станет королём страны, не хуже нашей, муж его, являясь хорошим человеком, будет оберегать его, если полюбят друг друга, то и вовсе жизнь в сказку превратится. О себе бы лучше беспокоился — мал ты ещё и многого не ведаешь, каждый день думаешь не о том. Как же ты не понимаешь что ты — не они, твоё счастье может быть слишком мимолётным. Иногда одной любви недостаточно для покорения вершин — это давление, что держит лодку на плаву, но не более. Молись, чтобы Его Величество и дальше был благосклонен и безмерно любил такого, как ты. Запомни, он — твоя защита и непреодолимая неприкосновенность. И то, что ты живёшь в этой комнате, спишь в этой кровати с ним — уже большая удача. Не допусти того, чтобы он охладел к тебе, но и себя всегда держи в узде. Понял меня, Чонгук?       Он утвердительно кивнул, разглядывая обеспокоенное лицо и показывая, что понял и принял во внимание, тогда как сам был готов расплакаться горькими слезами и вовсе не от хорошо скрытой заботы. Потому что не просто любит и не просто привязан, а зависит от человека, являющегося королём огромной страны, на плечах которого неимоверный долг, и человек этот всякую свободную минуту говорит о том, как сильно любит его, обезоруживая хрупкое, так же любящее сердце. Чонгук готов сломать себе пальцы от осознания того, на какие страшные вещи он мог бы пойти ради Чимина.       — А сейчас идём, тебе нужна ванна и завтрак, ты наверняка сильно голоден.       Кровать скрипит, когда он встаёт с неё, Ёндже хмурится, смотрит на скомканные грязные простыни. Губы его растягиваются в ухмылке. Мальчишка стыдливо опускает взгляд и направляется в соседнюю комнату. Там витает аромат кокосового масла, которым он теперь пахнет постоянно с самой первой их ночи. Чонгук опускает голову, стараясь скрыть счастливую улыбку.       Он аккуратно присаживается на край мраморного резервуара, проводит по бортику ладонью, пока в голове всплывают воспоминания совместного принятия ванны, если это таковым можно назвать. И вспоминая всё, он сразу задрожал, словно вновь ощущая те же чувства, когда Чимин целовал его горящие губы, крепко прижимая к своей груди.       Чонгук помнит, как в горле застрял ком страха, но низ живота тогда напрягся в предвкушении. Он помнит этот запах кокосового масла, ощущение скользящих пальцев внутри и вспышку, заставившую его бёдра задрожать. Ему было хорошо, когда он поддавался навстречу, и Чонгук тогда отчаянно старался ощутить больше всё так сильно отличающееся от того, что было в маленькой комнатке в подвале с крохотным окошком под потолок и жёстким полом.       Он вспомнил, как лихорадочно вдыхал древесный запах, слыша смущающее хлюпанье между ягодиц, которое распаляло всё больше, и даже своё огромное желание стонать не останавливаясь, пока звуки отбивались от стен, создавая интимную музыку вместе со стуком разбивающихся капель.       Через долгие полчаса всё было готово, слуги стояли рядом, готовые помочь принять ванну. Чонгук неловко посмотрел в сторону Ёндже, в который раз безмолвно прося его заставить всех выйти, кроме него самого. Тот это замечает и отпускает слуг по своим делам, становясь с ним рядом. И только после того, как все вышли, юноша начинает снимать одежду, передавая её в руки старшему слуге, всё ещё смущаясь показывать все оставленные правителем метки.       — Ты хилый. До сих пор не понимаю, что ему в твоём теле может нравиться, — странно говорит бета, рассматривая багровые плечи и шею, после скользя по меченому торсу, и взгляд его останавливается на внутренней стороне худых бёдер, покрытых укусами, — но Его Величество явно доволен. Могу даже сказать, что очень.       Чонгук опускается в горячую воду, и Ёндже мочит его голову, приступая к делу. Сначала их настигает молчание, потому что мальчишка обдумывает сказанное слугой ранее. Бета говорил таким непонимающим тоном, словно знает, что королю может нравиться. И он задумчиво произносит:       — У него много таких, как я?       — «Таких» только один, им и являешься ты собственной персоной. У Его Величества огромный гарем из омег, в котором есть беты, но альф не было никогда. Да и ты не являешься его частью, хоть тебя и принято называть главным фаворитом. Но косвенно отвечая на твой вопрос, могу уверить — в гареме ни одному наложнику не пришлось скучать без внимания нашего короля.       Чонгук занервничал, прикусывая губу, и начал заламывать пальцы, чтобы скрыть их дрожь. Внутри вспыхнул огонь ревности и обречённости — глупо было отрицать реальность, неизбежно настигающую его. Ёндже выдержал паузу, наблюдая за этой странной картиной, после чего произнёс:       — Не волнуйся, теперь он спит только с тобой. — Чонгук, встревоженно дыша, поднял на него взгляд, и Ёндже наклонился ближе, заглядывая в глаза. — Ты не часть его гарема, а что-то большее. Ты особенный, — он выпрямился, продолжая: — Это не по правилам, что ты находишься у всех на виду — тебя должны отправить в южное крыло на последний этаж, выходить из комнаты ты имеешь право только когда твоё лицо прикрыто. Наложники — это куклы короля, которые до определённого возраста находятся в его полном подчинении. Их красота, молодость и девственность принадлежит лишь Его Величеству, и пока они не иссохнут, словно цветы, им запрещено покидать гарем. Они могут прождать столько времени впустую, когда им не разрешается даже выходить за пределы своего крыла. Никакие деньги не стоят такой жизни. Я всегда задавался вопросом, почему все стремятся туда попасть, но никто впредь не жалел о своём решении, если ему выпадала честь лечь под нашего короля. И стоя по утрам возле дверей этих покоев, я слышу то, отчего все стоящие рядом со мной желают попасть туда же, и думаю, что как же хорошо, что Его Величество мне совсем не интересен.       Ёндже смеётся, вспоминая лица омег, чьи руки порой дрожат, пока они дожидаются, когда внутри комнаты раздастся последний звук.       — Наверное, это так грустно осознавать, что, даже попав туда, у них не будет шанса познать короля так, как его познаёшь ты. Потому что, какая ирония, наш повелитель больше не посещает южное крыло — возможно, он совсем распустит гарем, как его отец когда-то.       Чонгук всегда не понимал, почему слуги так затравлено смотрят на его открытую шею и грязные простыни. Один раз слуга отказался убирать постельное и тихо попросил это сделать своего друга, когда заметил порванную им в порыве страсти ткань на кровати.       — Чем выше наложник на этаж — тем сильнее над ним власть, несмотря на то, что он имеет в десять раз больше, нежели все остальные. По сути то, что получает главный фаворит, сравнимо с привилегиями мужа Его Величества. Но знаешь, что отличает любимца короля от его супруга? — Чонгук замер. — Это собственный выбор и право голоса. Кукла должна забыть о том, что у неё есть рот на её красивом лице, но тебе повезло. Возможно, любовь Его Величества слишком сильна, раз ты всё ещё живёшь здесь, работаешь с нами и видишь намного больше жизни, чем все наложники вместе взятые.       Слуга перешёл к телу, аккуратно смывая пот с шеи, старясь несильно надавливать. Чонгук не мог открыть рта, потрясённый этим рассказом. Он, как всегда, умеет удивлять.       — Ёндже, — тот поднял голову, натирая его кожу морской губкой, — ты достаточно близок с ним, за многое отвечаешь и, по твоей истории, за гарем тоже? — Тот молчал, начиная понимать, о чём его хотят попросить. — Не мог бы ты… Если Чимин… Ну…       — Нет, — отрезает тот. — Это дворец Его Величества и он в нём король. Он волен делать всё, что пожелает, никто ему не указ. Я всего лишь слуга и не в моём праве докладывать о личной жизни повелителя. Он может любить милого мальчишку сколько влезет, хотеть же он может любого, и это тебя уже не касается. Живи в этой комнате, ни в чём не ограниченный, принимай все предназначенные тебе дары, но не смей перечить и приказывать королю, Чонгук.       Ёндже кинул губку в воду, схватив его за плечи, и нахмурил брови, взволнованно затараторив:       — Ты всего лишь мальчик с печальным прошлым. Если удача вдруг оставит тебя — ты погибнешь в этом месте вместе со своей любовью. Не зли правителя и будь словно мышка, тебе ясно?       Чонгук быстро закивал, прикусывая язык и жалея, что вообще спросил. Пока его мыли, он молчал, терзаясь мыслями, жгущими его душу. Он представлял себя набитым соломой чучелом, которое могло сгореть от малейшей искры, и альфа боялся превратиться в пепел. Любить являлось делом прекрасным, но невероятно опасным. Чонгук никак не мог довольствоваться любовью правителя в полной мере, представляя тот день, когда это всё исчезнет, испаряясь, словно дым. Он не умел жить сегодняшним днём, думая о будущем, в отличие от Чимина, и от того чувствовал себя хуже.       — Могу я сегодня не идти на работу? — спросил мальчишка, будучи невероятно подавленным после этого тяжёлого разговора.       Ёндже с жалостью посмотрел на поникшего альфу, понимая, что перегнул палку со своей заботой, забывая о просьбе правителя.       — Ты же знаешь, что можешь. — Чонгук кивнул, грустно глядя на прозрачную воду, и Ёндже, стараясь отвлечь того от печальных раздумий, бодро спросил: — Хочешь посмотреть на брачную церемонию?       Чонгук заинтересованно взглянул, расширив оленьи глаза.       — А можно?       — Ну конечно.       — Да, хочу, — воодушевлённо произнёс он, подскочив на колени, уже через мгновенье смущённо оседая на дно ванны, уводя взгляд. — Только это… Можешь ненадолго выйти? Мне надо там… это… Ну ты понял, иначе одежда потом… испачкается.       Бета прыснул в кулак, замечая сердитый взгляд, и поднял руки в примиряющем жесте. Он отступил, шагая на выход.       — Ох, уж эти издержки, — смешком вырвалось у него, пока вдогонку ему летела мокрая губка.       После сытного завтрака и быстрых сборов Чонгук ступал за слугой в белый зал, заполненный людьми. Те чинно сидели на деревянных резных сидениях, драпированных белоснежной лоснящейся тканью, ведя беседы, чтобы как-то скоротать время до появления Хосока. Король Ким гордо стоял возле служащего церкви, в окружении белоснежных цветов, в красивых фарфоровых вазах, также расставленных по всему периметру зала. Несмотря на дневное время и мягкий свет в окнах, с потолка свисала огромная люстра, на которой было бессчётное количество зажжённых свеч — от её красоты челюсть готова была упасть на пол.       Стараясь быть невидимками, они встали в самый дальний угол, с которого открывался хороший вид на происходящее. Сокджин взволнованно, совсем ему несвойственно, оглядел музыкантов, стоявших сзади по правое плечо, и поправил праздничное одеяние за лацканы. После нервно поглядел на передние сидения. Чонгук перевёл туда взгляд и заметил чёрную блестящую макушку и маленькую серьгу в правом ухе, чёрным пятнышком обсидиана выделявшуюся.       Его Величество кивнул, глядя на Сокджина в ответ, прямо держа осанку и обмахиваясь веером. В зал вошёл дворецкий, громогласно прося тишины, все встали со своих мест, и тогда большие дубовые двери открылись, музыканты тут же заиграли красивую мелодию. В зал медленно прошествовали Чимин с женихом под руку.       Хосок твёрдо шел по ковровой дорожке, усыпанной лепестками, расслабленно держа брата за локоть, и смотрел на своего будущего мужа решительным взглядом. Он был бесконечно красив в белоснежном одеянии, сверкая в лучах солнца, его силуэт выглядел так чувственно из-за материала костюма — шёлковая ткань обхватывала плечи, облегала тонкую талию и худые бёдра. Чёрные волосы были хорошо уложены, открывая высокий лоб, тени в небольшом количестве на веках выделяли его глубокие тёплые глаза. Чимин, поднявшись на несколько ступенек вверх, передал его Сокджину и проследовал на своё место.       Музыка смолкла, церемония началась. Чонгук внимательно наблюдал за её проведением, внезапно поймав себя на мысли, что он представляет себя и Чимина на месте новобрачных. Вместо Хосока он видел себя, медленно двигающегося навстречу ждущему Чимину, и это их плечи соприкасаются, в то время, как они произносят клятву верности. Надетое кольцо на чужую руку обожгло палец Чонгука своим холодом.       Нутро трепетало так сильно, что он затоптался на месте. Чонгук не понимал, чего ему не хватает, ведь он и так уже принадлежит Чимину, в свою очередь полностью владея чувствами мужчины. Тот всегда смотрит только на него, улыбается только ему, проводит только с ним так много времени, спит с ним в одной кровати и делает всё для того, чтобы он чувствовал себя счастливым. Чимин рушит ради него все правила, смело продвигает их отношения и просто любит, о чём говорит с утра и перед сном. Но именно невозможность брака — того, что происходит у обычных пар, заставляет Чонгука сомневаться в принадлежности короля ему. Сердце правителя находится в его руках, но никто не знает об этом, что полностью делает свободным Чимина для других.       Что если он полюбит кого-то, подстрекаемый чужим вниманием, и просто оставит мальчишку одного? Чонгук не может представить своё будущее без мужчины. Груз неопределённости вновь ложится тяжёлым камнем на грудь.       Глаза начинают гореть, губы — дрожать, когда священник скрепляет чужой союз с божественного позволения. Чонгук вновь представляет себя и Чимина на месте них и судорожно вдыхает, чем привлекает внимание рядом стоящего Ёндже. Тот видит блестящие глаза мальчишки и хватает того под руку.       — Так, тебе достаточно, вернёмся в комнату, — уверенно уводя его из зала, говорит он.       Новобрачные поворачиваются к гостям для принятия поздравлений. Чимин подходит первым, после — папа и все остальные. И стоя в стороне, мужчина видит, как Хосок улыбается широко и счастливо, умело скрывая все свои переживания. Вокруг пустых глаз даже появляются морщинки, но те исчезают, стоит ему заметить кого-то. Опустив голову и моргнув, словно собравшись, он отстранёно поднимает взгляд на подошедшего человека, настойчиво кладя руку на локоть новоиспечённого мужа — тот же довольно улыбается на такой жест, смотря на него.       Чимин наблюдает, как брат сверху вниз пристально смотрит в лицо его чиновника Ким Тэхёна, пока тот поздравляет его и Сокджина с браком. Он удивлён такой переменой настроения, как и стоящий рядом с омегой супруг, с подозрением и угрозой переводящий тяжёлый взгляд, как Чимин на его братьев когда-то, на командира, прошивая того словно клинком в грудь. Тэхён тушуется и быстрым шагом отходит, направляясь на выход, почтенно кивнув правителю, когда проходит мимо.       Все гости переместились в главный зал, где стоял праздничный стол. Всё время, пока звучал нескончаемый звон бокалов, Чимин весь извёлся из-за состояния собственного брата — тот нехотя ест и пьёт, явно из-за волнения, с очередным часом увеличивающегося. Сокджин, мягко смотря, поглаживал его руку, и отвлекал всё внимание гостей на себя, позволяя Хосоку думать о своём весь вечер.       Чимин ещё в тот ужин заметил явный интерес мужчины к своему брату и давно понял, что омега тому понравился. После двух недель, проведённых с будущим мужем Хосока, он понял, что Ким Сокджин действительно был лучшим кандидатом на роль спутника всей жизни. Он был мягкосердечен и порядочен, умён и необъяснимо мудр для своих лет, что как раз необходимо для его чувствительного младшего брата. Кроме того, он был силён духом, имел огромную уверенность во всех своих начинаниях, и эти черты явственно рассказывали о его лидерстве и мужественности.       Так же Сокджин являлся тем, кто влюблял в себя своей невероятной харизмой и неземной красотой. Чимин замечал все мечтательные взгляды слуг на гостя. Где бы тот не появился, такой мужчина легко завоёвывал сердца всех окружающих омег, но почему-то не его брата. Хосок заметно боялся оставаться с ним наедине, Сокджин это понимал, но делал вид, что не замечает страха в чужих глазах и тепло улыбался, продолжая быть на расстоянии и осознавая, что омеге нужно время.       Чимин с любопытством примечал изменения во взгляде Сокджина на Хосока. Сначала тот был осторожным, словно он знакомился с чем-то ранее неизвестным, вскоре стал заинтересованным, с уловимым блеском. Там, в белом зале, Чимин видел, как Сокджин разглядывает омегу, явно любуясь, и отчего-то находится в нервном состоянии, ранее никогда его не настигающем. Ким был взволнован этим браком намного сильнее, чем его младший брат.       Окончание вечера означало лишь одно — супружеская пара должна провести вместе ночь, разделив ложе. Чимин смотрел на брата, совсем не поднимающего головы, и заметил, как тот дрожит, ноги его, словно деревянные, совсем не сгибаются, пока он под руку вместе с мужем идёт на выход из зала по коридору, выстроенному гостями.       Папа поцеловал сына в лоб, успокаивающе улыбаясь. Чимин, как и полагается делать королю, кивнул, когда брат поклонился ему в знак уважения, хотя мечтал сорваться и схватить Хосока за плечи, крепко обнимая. Сейчас, когда брат стоял спиной к людям, а супруг находился чуть поодаль, он позволил себе поднять взгляд, полный тоски и жалости к себе. Чимин почувствовал, как всё внутри сжалось, и почти дёрнулся вперёд, но остановился. Сокджин подошёл к нему, смотря уверенными глазами.       — Я вновь прошу тебя хорошо позаботиться о моём брате, не заставляй его чувствовать себя несчастным и покинутым. — Ким кивнул, заверяя его. Чимин перевёл взгляд на брата, но обращался так же к альфе: — Пожалуйста, не делай ему больно.       Они уже давно перешли с ним на «ты», и Чимин не раз брал с Сокджина клятву.       — Я даю слово, что он никогда не пожалеет об этом браке. Ты можешь быть уверен.       — Тогда будьте счастливы, — Чимин улыбнулся и отошёл в сторону, открывая вид на двери. — Хорошей вам ночи.       Когда двери закрылись, гости стали возвращаться на свои места. И в этом празднике не было места лишь одному человеку, всё так же одиноко стоящему на своём месте с опущенной головой. Его губы, ранее всегда растянутые в широкой улыбке, были сжаты, сгорбленные плечи отражали все его эмоции, под которыми эти плечи и гнулись.       — Так это был ты, — обыденным тоном произнёс Чимин, вставая рядом, заставляя того вздрогнуть.       — Да.       Тэхён не видел смысла отпираться и сложил руки за спиной, не зная, как понять этот лёгкий тон правителя. Альфа всегда сдерживал свои эмоции перед другими людьми, входящими в круг его приближённых, и никогда не доверял совету по причине их недовольства им, когда прежний Его Величество ещё был жив. Этим он заставлял себя бояться не одного чиновника и даже его отца, всегда жёсткого и несгибаемого, потому как, даже если Чимин улыбался, он мог одновременно махнуть ладонью своему палачу в приказе. Но Тэхён всегда боялся не его улыбки, а этого непринуждённого тона.       — У меня нет оправданий. Вы можете наказать меня — я не буду пытаться Вас переубедить.       Чимин мазнул по нему взглядом, останавливаясь на глазах, из-за чего впору было дрожать, и назидательно произнёс:       — Ты уже сам, не осознавая этого, наказал себя.        Он направился к своему месту, пребывая в раздумьях. Тэхён, возможно, не был чистым или не был скверным в полной мере и иногда было невозможно определить золотую середину между злом и добром в его поступках. Он воин, призванием которого является ношение военного мундира — то лишь ткань, праздно вычурная для глаз других, но для него это броня, в которую он собственноручно облачает себя. Его порок — лишь трусость, и Чимин ничем от него не отличается. Есть вещи, объединяющие их, как и то, что они оба хорошие актёры.       Время близилось к полуночи, гости расходились, Чимин же всё не находил себе места из-за брата, ушедшего два часа назад, и наблюдал за таким же нервным Тэхёном. Чимин хмыкнул, осознавая глупую иронию судьбы. Он и Хосок влюбились в тех, с кем никогда не смогут создать семьи, не только потому что Тэхён лишь командир, а Чонгук — слуга. Это просто было невозможно. Теперь брат вышел замуж не по любви и его настигнет та же участь. Чимину скоро двадцать семь, значит, день, когда страна будет ждать наследника престола, возможно, даже не одного, всё ближе.       Чимин вдруг задумался о мальчишке. Что будет с ним, когда это время придёт? Мужчина несомненно не оставит его одного, но будет ли тому по нраву такая жизнь? Сможет ли он ждать и делить его с законным мужем, находясь в тени? Чем тогда отличается такая жизнь, предоставленная ему, от той, которую ему выбрал господин Хёк? Возможно, он снова будет ощущать себя только безвольной игрушкой в руках другого человека.       Стоя возле выхода из дворца, скрываемый тенью, Чимин наблюдал, как командир Ким нерешительно спускается по ступеням и потеряно поднимает взгляд на тёмные окна, после тяжело вздыхает, сжимая кулаки, и резко разворачивается, едва ли не бегом покидая территорию.       Чимин хмурит брови. Неужели Чонгук также будет бежать, не оборачиваясь, скрывая боль за маской и не имея права голоса? Только если Тэхён может скрыться от этой боли, так и не вкусив всю прелесть взаимной любви, то у Чонгука так не получится. Теперь он жалеет о том, что предложил ему в то утро стать его, что дал почувствовать себя любимым и защищённым, что дал так много поводов для счастья, привязывая того, разбитого жизнью, к себе. Но не потому, что не любит, совсем наоборот. Он не хочет видеть его слёзы и не хочет быть их причиной, разрушая его надежды.       Он делает тяжёлый вздох, разворачивается, но для того, чтобы пойти не туда, где его уже давно ждут, а в кабинет. Там устало садится на кушетку, заглушая желание пойти в комнату, которая сама по себе являлась для него домом. И чувство вины так и не позволяет ему сорваться.       Сидя в тишине бесчисленные минуты, он принимает решение отдалиться от нежного мальчишки, чтобы тот немного остыл к нему и не чувствовал сильной боли, когда придут новые времена. Но дверь в кабинет тихонько приоткрывается.       — Чимин-а, ты здесь? — раздаётся зов мальчишки в темноте комнаты, глаза обследуют периметр и взгляд останавливается на кушетке, где, сгорбившись, сидит тот, кого он искал. — Почему ты тут?       Чимин не отвечает, и Чонгук закрывает за собой дверь.       — Я долго ждал, но ты всё не приходил. Я тебя везде искал, — потеряно и наивно рассказывал он, подходя ближе. Чимин осознавал, что, как не игнорируй, этот ребёнок всё равно будет тянуться к нему.       — Почему ты ещё не в кровати? — мягко спрашивает он, пока Чонгук забирается к нему на колени и ставит стопы на его бёдра.       Он обхватывает его руками, прижимая к своей груди. Юноша доверчиво кладёт голову на плечо, утыкаясь холодным носом в тёплую шею. Замёрз, бедный, пока искал его по всему дворцу.       — Я не могу без тебя уснуть, — режа мужчину по сердцу, словно острием меча, отвечает он. — Пожалуйста, пойдём в комнату.       Альфа не слушает зовы совести, ведь когда юноша так просит, он не может ему отказать, как бы не старался и, чмокнув такую же холодную мягкую щёку, подхватывает того на руки, неся его в комнату, уже давно ставшую их общей.       Там укладывает продрогшего и сонного мальчишку в постель, быстро скидывает одежду и забирается следом. Чонгук прижимает холодные ноги к чужим, греясь о них, прижимается сам, кладя руки правителю на горячую грудь, пока тот накрывает его ещё прохладной тканью. Он подтыкает одеяло и проводит через него по мальчишеской спине в попытках согреть.       Чонгук задрожал от контраста температур, но через несколько минут начал впадать в дрёму из-за теплоты и размеренного дыхания рядом. Когда его ноги, наконец-то, согрелись, он засопел, впав в глубокий спокойный сон.       Чимин прижимал Чонгука к себе, с болью осознавая, что едва ли сможет отпустить его, даже если тот попросит, возненавидев реальность, в которой они живут. Слушая глубокое тихое дыхание и ощущая вдохи своей грудью, он вскоре тоже заснул, неосознанно обнимая сильнее сопящего мальчишку.