Глава 10. Дождь в праздник.
4 января 2019 г., 22:30
Расстаться утром оказалось тяжело, поэтому Чимин забрал Чонгука у Ёндже и повёл в кабинет. Любопытные слуги высовывались из своих углов, кто-то смотрел с интересом — нечасто удавалось увидеть Его Величество и главного фаворита вместе — кто-то с пренебрежением фыркал за их спиной, пока король не видит, мол, да подумаешь, и возвращался к работе. А кто-то удивлённо открывал рот и тихо охал, когда замечал украшение в его ухе. Очередная сладкая конфетка для детей. Чонгук уверен, что для слуг это будет захватывающей темой для обсуждения и новость о том, что главный фаворит короля носит королевскую серьгу, мгновенно разнесётся по всему дворцу. Но он спокойно шёл рядом с правителем плечом к плечу и больше не опускал головы как раньше, ведь вчерашний поступок Чимина придал ему сил. И всё же, когда они подошли к кабинету, Чонгук выдохнул. Помощник, уже находящийся там, поприветствовал их, заметив украшение, улыбнулся и поклонился.
— Поздравляю, господин Чонгук, мне наверняка стоит обращаться к Вам по-другому.
Смущённый мальчишка быстро замахал руками.
— Нет-нет, не нужно, мне нравится, как Вы зовёте меня, господин Сё, — длинные пальцы заправили волосы за ухо, в котором сверкнула капля. — Я сегодня останусь здесь. Я не буду мешать, честное слово.
— Я Вам верю, присаживайтесь, пожалуйста.
Чонгук проследовал к полкам с книгами, выбирая ту, которой он мог бы себя занять, пока мужчины работают. Чимин сел в кресло, попутно интересуясь о сегодняшних делах. А помощник удивлялся тому, что этим двоим нужно просто находиться в одной комнате для комфорта и спокойствия. Те этого не осознавали, но когда Чонгук находился в кабинете, просто молча сидя на кушетке или сопя на ней же, даже совсем не контактируя с королём, работа двигалась быстрее.
Ещё вначале Сё был озадачен этими странными и, несомненно, шокирующими отношениями, сейчас же он прекрасно видит намерения правителя. Он наблюдал за тем, как сначала они проводили время вместе, ночевали в одной комнате, потом спали под одним одеялом, смущали слуг по утрам и ночью, шумя и скрипя кроватью, теперь Его Величество подарил этому слуге важный и значимый символ. Непоколебимость этой любви вызывала у него восхищение, заставляла думать о чём-то более важном в его жизни, о не совершённом и теперь упущенном.
Чонгук выглядел намного счастливее, чем в последний свой визит: не ёрзал на кушетке, мирно читал и мечтательно вздыхал, из-под чёлки рассматривая возлюбленного. До обеда всё продвигалось спокойно, можно даже сказать, уютно, пока не распахнулась дверь и в кабинет безмолвно, но угрожающе не вошёл вдовствующий король.
— Ваше Величество, — Чимин улыбнулся, но после — озадаченно нахмурился, когда папа его проигнорировал, направившись в противоположную от него сторону.
Чонгук подскочил, делая самый глубокий поклон, на который способен. Шаги приближались к нему, неторопливые и твёрдые, и вскоре остановились совсем рядом.
— Подними голову, — не имея выбора, мальчишка выпрямился, замечая на красивом лице полнейшее удивление и испуг. — Так это правда.
Чёрные глаза блеснули злостью. Чонгук предугадывал реакцию, но теперь, когда это произошло, он не может сказать, что был готов. Он горел в огне, сжигаемый этими чёрными глазами, что будто мутная вода, через толщь которой дна не проглядеть, и молил, чтобы и в этот раз Боги оказались к нему благосклонны.
— Как ты посмел принять её?! — можно сказать, что омега спокоен — вся его поза кричала о гордости и высокомерии, голос отдавал ледяной сталью, но Чонгук видел дрожащие пальцы. — Ты — всего лишь жалкая уличная собака, сыскавшая тепло у благосклонного хозяина в постели, каждый день своей скудной жизни лелеющая надежду добраться до звёзд и возомнившая, что может принять эту серьгу. Но обычная собака никогда не станет чем-то большим, и всё, что она смеет — это скулить в подворотне, зализывая раны.
Чонгук почувствовал этот удар в грудь, как никогда, заставший стыд сковал его тело, парализуя. Он хотел открыть рот, но горечь осела на языке, воздух вдруг стал невыносимо горячим и вдохнуть его подобно смерти от удушья. Да, его любовь обычна — лишь сожжённое кем-то поле из робких чувств, где нет ни победителя, ни проигравшего, и в то же время она самая сложная головоломка и непреодолимая вершина. Отражённая тень, преследующая его постоянно, огромна, скрывает в себе боль и страхи прошлого. Он и сам являлся обычным, действительно часто зализывал свои раны, отчаянно мечтая пробраться к звёздам, но Чонгук никогда не пытался сыскать тепла в чьей-то кровати.
Он словно чучело, боящееся любой искры, но ещё ни разу Чонгук не жалел о том, что позволил королю обнять себя горячими руками, ласка которых жарче огня. Они превратили его в пепел, развевающийся по ветру легко и свободно. Он, когда-то пустой сосуд, сейчас наполнен жизнью до краёв, и сердце, как игрушка с заводным механизмом, забренчало и ожило после поломки.
То, что он сыскал, оказалось не просто теплом мнимых объятий, а настоящим даром, заключённым в огранёной капле аквамарина.
— Достаточно, — Чимин поднимается со своего места, пересекаясь взглядом с испуганным мальчишкой. — Сё, проводи Чонгука в его покои.
Помощник склонил голову и направился к подобному каменной статуе юноше, в то время как тот не мог сдвинуться с места, и Сё, аккуратно взяв за плечо, подтолкнул его к выходу. Чонгук еле передвигал ноги, полностью опустошённый, со сковывающим страхом из-за плеча наблюдая, как Чимин выходит из-за стола, пока вид на закрывшуюся дверь не предстал перед глазами.
— Что ты творишь? Ты понимаешь, что произойдёт, если об этом узнают?
— Вы слишком много переживаете не о том. Два месяца назад Вы говорили то же самое, но, как видите, никто ни о чём не узнал за пределами дворца, — голос альфы упал до баса, — и не узнает. Ведь даже Вы, находясь в этих стенах, ни о чём не знали первое время, пока я сам того не захотел. Так в чём же Ваша проблема?
Родитель в чувствах всплеснул руками.
— Он — альфа, как же ты не понимаешь?! А альфа не может любить альфу.
— Почему-то только Вы вешаете на него обозначающие таблички. Он не просто альфа, он тот, кто несёт в себе мою любовь. Чонгук не виноват в том, что я обрёк его на неё, так что же Вы зовёте собакой не меня? Это я тот, кто признался первым, кто решил спать с ним в одной кровати каждую ночь. Это я решил подарить ему серёжку, он не мог её не принять.
Омега растерянно застыл и посмотрел так, как будто впервые его увидел, он отступил, лицо его исказилось то ли в боли, то ли в сожалении. Он выдохнул, приложил ладонь к шее, потирая её, словно ему не хватало воздуха.
— Как же так? Не уберёг, — папа корил себя и часто-часто моргал в неверии. — Как я мог упустить это… Где были мои глаза, когда ты так изменился?
Чимин иронично усмехнулся, привлекая внимание родителя.
— В том-то и суть: я не изменился. Вам всегда было легче видеть меня таким, каким хочется, я лишь подыгрывал, не смея разочаровывать. Но теперь всё по-другому. Я знаю, чего Вы желаете, и сделаю это — мой долг меня обязывает. Поэтому не нужно так издеваться над ним, это не то, чего Чонгук заслуживает. И не лгите себе, Вы прекрасно понимаете, что он лучше и намного выше нас, и для этого ему не нужно точить свой язык и держать осанку. Гордое сердце упорно отводит глаза от истины, плавающей на поверхности, но ум Ваш всегда холоден, а потому глаза смотрят сквозь воду, и оттого слова Ваши острее.
Омега молчал, хмуря брови, и Чимин подошёл ближе, смотря больше без ироничного блеска, выражение глаз его стало строгим.
— Я — это он, а он — это я, помните, что, говоря все эти обидные вещи, меня Вы тоже обижаете, но больше я не потерплю оскорблений. Давая бесконечные шансы, я вынудил Вас думать, что Вам можно так поступать с чужими чувствами. А теперь, Ваше Величество, я должен идти.
Омега остался в кабинете, так и не сдвигаясь с места. А Чимин спешил как никогда, взлетая по лестнице на второй этаж дальнего крыла мимо носящихся слуг. Возле покоев стоял Сё, опустив голову, но он прошёл сразу к дверям, распахивая их.
Чонгук сидел на кровати и был столь пугающе спокоен. Возле его ног на корточках сидел Ёндже и растерянно осматривал его лицо, нервно оглаживая мальчишеские колени.
— Ёндже, оставь нас, — тот молча поднялся и вышел, напоследок обеспокоено оглянувшись на мальчишку. Чимин сел рядом. — Чонгук-а…
— Его Величество прав, — перебил он, и этого слепого принятия Чимин боялся больше всего.
— Нет, не прав. Он наговорил это лишь потому, что хотел сделать как лучше, но он сорвался. Тяжело, когда всё выходит из-под контроля.
Чонгук поднял голову, не понимая, что подразумевает последняя фраза, и он уточнил:
— Когда я вышел из-под контроля.
— Но я не имел права принимать серёжку — это действительно очень важно, он сказал всё верно.
— Я думал, ты наконец-то всё понял, но нет. У кого-то больше денег или власти, но все мы равны в своей отчаянной обычности. И запомни раз и навсегда: нет ничего более верного чем то, что мы любим друг друга.
Чонгук улыбнулся, успокоившись рядом с Чимином, потянулся за объятиями. Король понял, что он действительно пережил прошлого мальчишку, который чуть что, не обращая внимания на утешения, начинал плакать и топить себя в растерянности. Теперь тому достаточно лишь его присутствия и все невзгоды забывались — может, потому что вырос, может, потому что чувствует себя в безопасности.
— Чонгук-а? — позвал мужчина, дожидаясь, пока Чонгук откликнется. Тот промычал, показывая, что готов слушать. — Я тут подумал, может, пора перестать тебя называть «малышом»?
Тело в его руках напряглось.
— Э… Что? Почему?
Чонгук, возможно, и стал нейтрален к чужим нападкам, но неизвестная паника на нападки Чимина иногда удивляла.
— Ну, ты так возмужал, стал уверенней… Ты не чувствуешь неудобства?
— Подожди, — мальчишка отодвинулся, угрожающе щурясь, — то есть, ты хочешь сказать, что называл меня так, потому что я вёл себя как маленькая плакса?
— Не то, чтобы плакса… — понимая, что его поймали, Чимин увёл глаза в сторону и выставил руки в защите вперёд. — Просто ты такой милый и постоянно нуждался в защите и утешении, а ты знаешь, как я люблю о тебе заботиться.
— А сейчас что? Разве сейчас я не милый?
— Ну, — журится правитель.
Чонгук срывается с места, залезая к нему на колени, и прижимает щёку к чиминовой шее, потираясь.
— Смотри, какой я милый!
Чимин чувствует, что ещё секунда и он просто задохнётся от силы, с которой его сжали.
— Остановись, — он отодвинул его за плечи. — Так тебе нравилось, когда я так тебя называл?
— Ну, конечно, мне нравилось, — с нежной улыбкой протянул возлюбленный. Чимин трагично вздохнул.
— Ты даже не смущаешься как раньше, говоря такие слова… Из тебя всегда клешнями всё надо было вытягивать.
Чонгук лишь закатил глаза.
Чимин рассматривал его лицо совсем близко, ловя себя на мысли, будто бы он вырастил его за эти полгода. Он сильно изменился, кажется, что немного, но разница на самом деле такая огромная. Чонгук под пристальным взглядом всё же зарделся, уводя взгляд.
— Ты что это, покраснел? — он обхватил его, прижимая к груди, отчего мальчишка ещё сильнее засмущался. — Ах, мой Чонгук-и такой милый. Мой малыш.
Чимин захохотал, подкидывая сконфуженного альфу на коленках, имитируя езду на кочках. В небольшую щёлочку приоткрытой двери за ними наблюдал Ёндже, облегчённо выдыхая.
***
Последняя суббота августа, стоявшая крайним числом восьмого месяца, официально считалась последним летним днём и являлась большим, сравнительно молодым праздником, на который собиралось множество людей. Песни и танцы наряду с многочисленными палатками с едой и играми являлись неотъемлемой её частью и устраивались Хосоком, но теперь Чимин должен найти кого-то другого. По его словам, это любимый праздник брата, и приготовления к нему он брал на себя, хоть и не обязан, но, именно благодаря Хосоку, этот день стал самым ожидаемым среди горожан. Теперь Чимин не уверен, что кто-то, кроме брата, сможет сделать его поистине великолепным, и придётся изрядно попотеть для нахождения человека, готового взяться за такое масштабное и главное в году гуляние. Чонгук лишь больше начал горевать, ведь Хосок не сможет попасть на свой любимый день в году, и продолжал ностальгически вздыхать, подмечая, что не только он нуждается в человеке-солнце, но и целый город. Работы во дворце становилось больше, приближающаяся осень ощутимо наступала на пятки, проходили приготовления на зиму в виде пополнения погребов продовольственными запасами, утепления окон и дверей, заготовки дров для нагрева и поддержания тепла такого большого помещения. Работы проходили по выстроенному графику, где каждый день расписан. Вечера становились холодней и нестерпимо клонило в сон. Чонгук ходил, как хмельной, перенастраиваясь с солнечного лета на прохладную осень. Чимин же, как всегда, завален работой, теперь ко всему прочему добавилась проблема с проведением праздника. — Боже, они бесконечно бездарны! — восклицал он, устало падая на кушетку, после того, как, разгневанный, выставил целый табун претендентов на ответственного за подготовку к последней субботе августа. — Ваше Величество, не беспокойтесь, не может же быть, что никто из них не в силах устроить обычное празднование. Помощник, как и Чонгук, стоял рядом, не в силах ничем помочь, и пытался остудить пыл короля. — Сё! — трагично воскликнул Чимин, потирая переносицу. — Это — не обычное празднование! Где же мой Хосок-и? — Но как же тот рыженький, он, вроде, неплох? — заискивающе улыбнулся юноша, Чимин приподнялся, уставившись на него, и нахмурил брови. — Рыженький? — Да, он ведь тебе тоже понравился. — Знаешь, ты прав, — кивнул Чимин, вновь ложась на кушетку, но уже более спокойно. — Верните его и скажите, что я даю ему шанс, но если он не сделает всё так, как нужно, то я лично отведу его на плаху. — Да, Ваше Величество, я ему передам. Тот паренёк и вправду оказался шустрым, полностью справляясь со своим заданием, несмотря на мелкие ошибки, и дополнительно придумал несколько новых развлечений, смело заявляя помощнику, что они будут очень востребованы. Но когда пришло время сказать это понурому Чимину, устало взиравшему на рыжего, у того затряслись коленки, и Сё пришлось его временно заменить. Незаметно подкрался последний летний день. Чимину следовало отправиться туда как главному гостю, и Чонгук загрустил, когда понял, что попасть он туда не сможет. У Ёндже много работы, больше отправиться не представлялось шанса ни с кем. Перед сном за день до этого, лёжа вдвоём в постели после, наверное, его двадцатого вздоха Чимин, наконец, сказал: — Пойдёшь со мной. Теперь ты прекратишь так душераздирающе вздыхать? — Спасибо! — накинулся на него мальчишка. — Но как? — Будешь моим личным слугой на день. Вообще стоило давно тебя им сделать. Чонгук шустро сел на кровати, отчего рука правителя скатилась с его спины. — А Ёндже? Нет, я его точно не брошу. — Тебе он, правда, нравится? — Да, он очень хороший и добрый, помогает мне, защищает, делится едой, даже когда я не прошу об этом. Только иногда занудный и слишком правильный, но это совсем не плохо. Он мне как старший брат, — Чонгук рассмеялся, прикрывая рот ладошкой. — Носится со мной, как курица с яйцом, такой забавный. — Вы стали друзьями, — Чимин утягивает его обратно к себе на грудь и обхватывает руками, чтобы больше не двинулся. — Это очень хорошо. — Угу. Если честно, будь бы он здесь, то за такое сравнение он надавал бы мне по голове. Чонгук знает, как больно даёт он подзатыльники, и не один раз знает. Ёндже действительно слишком придирчив, пичкал постоянными нравоучениями, спускал с небес на землю, и в том, что Чонгук так вырос есть и его заслуга. За вечными занудными речами, за каждым строгим взглядом и бдительностью скрывалось что-то огромное и тёплое. Воинственный слуга являлся и старшим братом, и отцом, и папой, выполняя все функции семьи, которой Чонгуку так не хватает. За все полгода он много раз размышлял о возвращении, но ни об одном не поведал ни Чимину, ни Ёндже. Это его личная трагедия и борьба. Если раньше всё вертелось на стыде перед родителями за то, по какой причине Хёк его забрал, то теперь, через столько месяцев, он стал просто бояться вернуться обратно. Очередной день нагонял больше страха и становился для него не решающим, лишь пугающим. Теперь он боялся увидеть пристыженный взгляд — за столько месяцев не изволил увидеть родителей, когда те два года приходили в таверну, умоляя вернуть сына за все их сбережения и немногочисленные вещи. Потом наверняка совсем впали в отчаяние, когда узнали, что таверны больше нет, а их сын пропал. Чонгук чувствовал себя эгоистом, думающим только о своих чувствах. Он так просто закрыл глаза на страдания родителей, самых родных для него людей, думая только о путях побега от собственной боли. Черви стыда и сомнений грызли его душу, и без того потрёпанную. Он давно надо был поделиться этим с Чимином ради какого-нибудь совета, но он откладывал, понимая, что тому и так работы хватает. Утром в субботу собравшийся Чимин ждал мальчишку возле ворот, помощник стоял рядом, разглядывая голубое небо без единого облачка. Этот день отличался хорошей погодой из года в год. Сколько Чимин помнит, ещё никогда в этот день не было даже маленького дождя. Из дворца вышел Чонгук, быстро спускаясь по мраморным ступенькам. У Чимина схватило дыхание, когда тот поскользнулся, едва не упав с лестницы. Он быстро направился навстречу и, схватив того за руку, раскрасневшегося от страха и потрёпанного, строго воззрился на него. — Всё в порядке, — виновато смотрели оленьи глаза из-под ресниц. — Я же не упал. — Какой же ты ещё ребёнок, малыш, — покачал Чимин головой, всматриваясь в него, и разочарованно спросил: — Ты снял её? Чонгук охнул, касаясь правого уха, где отсутствовала капелька. — Да, я подумал, что будет слишком рискованно идти в ней на такой большой праздник даже в капюшоне, — в ответ подтверждающее закивали головой. — Но зато на мне ещё одна вещь, принадлежащая тебе. Чимин вновь осмотрел его, совсем не замечая ничего, но потом догадался: плащ, тот самый. Воспоминания, навеваемые этой вещью, являлись не самыми радужными, но Чонгуку он дорог, значит, и Чимину тоже. Возле ворот стояла запряжённая карета, что Чонгука насторожило. — Мы не поедем на лошадях? Но как же Ригель? — Мы не можем поехать на одном коне, сам ты не умеешь кататься верхом — это слишком опасно. Чонгук опустил глаза, чувствуя вину за то, что Чимин не сможет прокатиться на любимом жеребце из-за него. — В этом нет твоей вины. Не переживай, Ригель не обидится. Думай о том, что мы с тобой в крытой карете только вдвоём. Звуки праздника были слышны ещё задолго до появления остроконечных палаточных верхушек. Чонгук сосредоточено смотрел в окно, боясь пропустить хоть что-то. Чимин, сдерживая улыбку, наблюдал за ним, запоминая это выражение лица, готовое взорваться восхищением в любую секунду. Музыка и смех всё приближались, и когда карета остановилась, Чонгук уже боялся посмотреть в окно. Там слишком много людей и после двух лет подвального заточения, смягчённых шестью месяцами нахождения в штате слуг, его нервы знатно давали о себе знать. Страх сковал его тело и, ступая по небольшой лесенке, он споткнулся, поймав обеспокоенный взгляд чёрных глаз, обладатель которых чуть не сорвался помочь в окружении стольких людей. Он лишь незаметно кивнул, давая знать, что всё в порядке. Все кланялись, приветствуя короля, и громко выкрикивали слова в его честь. Вскоре шумиха при их появлении улеглась, Чимин произнёс речь на небольшой сцене, подготовленной для уличных актёров, и дал напутствие на хороший отдых на день праздника. Свободное время наступило не скоро, но всё же им удалось пройти по нескольким палаткам. Чонгук с открытым ртом, полным восторга от происходящего вокруг, следовал за Чимином, два раза чуть не потерявшись. Король всё сетовал на то, что не имеет возможности взять этого впечатлительного ребёнка за руку, таская за собой. — Не спускай с него глаз, Сё, иначе здесь всем не поздоровится, — Чимин проследовал взглядом за Чонгуком, идущим в направлении палатки с едой. Он разглядывал красивые блюда, на которых пестрели разные закуски. Хозяин палатки добродушно стал показывать разнообразие товара, предлагая попробовать. — Иди и купи ему всё, что он захочет. — Да, Ваше Величество, — кивнув, помощник направился к мальчишке. Говорит что-то тому, видимо, предлагая выбрать, Чонгук думает и тыкает пальцем в одну из тарелок. Оленьи глаза распахиваются от восторга. Он снова тыкает на ту же закуску, показывая помощнику три пальца. Мальчишеская улыбка растягивается до ушей, Чимин сам почти улыбается, глядя на то, как Чонгук довольно топчется на месте, набивая щёки. В итоге стоять пришлось до тех пор, пока юноша не распробовал всё, что представлено в ассортименте, вдоволь наевшись. И стоит ли говорить, что все владельцы палаток с нескрываемым удивлением посматривали на Чимина в окружении стражи, стоявшего более получаса на одном месте. Под вечер солнце быстро садилось, холодный ветер, не пойми откуда взявшийся, стал колыхать остроконечные верхушки палаток и начал нагонять странные чёрные тучи. Чимин поднял голову вверх, рассматривая тёмные сгустки, медленно и низко плывущие над землёй, казалось, что протяни руку и сможешь потрогать их на ощупь. Люди удивлённо вглядывались в хмурое небо, неуверенно шагая домой, пока не поздно. Хозяева палаток быстро сворачивались, артисты и музыканты собирали свои вещи и реквизит. Усилившийся ветер нещадно подгонял их, и все они один за одним покидали пустырь. Правитель незаметно стал выглядывать сквозь тесную толпу горожан Сё с мальчишкой, куда-то запропастившихся, и уже хотел дать приказ стражнику пойти найти их, но вот в толпе виднеется светлая голова спешащего помощника, за ним — капюшон холщового плаща. Мимо быстро пробегает рыжий паренёк, охающий на каждом шагу и причитающий о внезапном дожде, который сорвал праздник, и помогает собраться нерасторопным торговцам. Чимин подзывает его к себе. — Простите, Ваше Величество, кто же знал, что нас застанет непогода. — Ничего страшного, никто в этом не виноват, — он ёжится от прохладного ветра с ароматом приближающегося дождя — Чимин не любит холод. — Ты хорошо постарался, полностью оправдав все ожидания, своё жалование получишь в полном объёме, — парень благодарно поклонился, выдыхая. — Возвращаемся во дворец. Ветер поднимал небольшие песчинки под ногами, создавая воронки, и Чимин быстро зашагал в направлении кареты, слыша за собой топот ног и собираясь добраться до дворца как можно скорее. Вдруг растерянный голос помощника донёсся ему в спину: — Ваше Величество… — Что такое, помощник? — шагал он дальше, не оборачиваясь. Вдали послышался шум — это дождь шелестел в кронах деревьев, стремительно приближаясь, и звук этот пугал. Надвигался ливень, больше похожий на небольшой шторм. — Ваше… Величество. С неба покапали первые редкие капли, падая на голову и плечи Чимина, ненавидящего дождь всей душой. Он остановился, раздражённо повернувшись. Помощник стоял там же, ни на шаг не двинувшись, взглядом потерянных глаз бегая по его лицу. А рядом с ним никого. — Господин Чонгук… Чимин опешил, не слыша тихого голоса Сё, и завертел головой, осматриваясь вокруг. Ни единой души, лишь голая сцена для бродячих артистов на пустыре, а за ним — белым-бело из-за стены дождя. Он повернулся в другую сторону, лихорадочно ища мальчишку глазами. Как же так? Он же видел, как за Сё шёл Чонгук в капюшоне. Внезапно ударили капли, грузные и частые, заглушая все посторонние звуки своим ужасным шумом. В панике Чимин подлетел к помощнику и, схватив того за одежду, сильно дёрнул на себя. — Где он? — Он стоял возле музыкантов, я не спускал с него глаз, как Вы и приказывали, — дрожащим голосом рассказывал Сё, глотая окончания слов, — а потом тучи… Люди стали уходить… — Я спросил тебя, где он? — закричал Чимин. Виноватый взгляд остановился на его глазах. — Я не знаю, я потерял его в толпе, — тихо прошептал помощник, и когда Чимин толкнул его в грудь, едва не упал. — Простите, Ваше Величество! Простите меня. Чимин сорвался с места, возвращаясь на пустырь в надежде найти обладателя оленьих глаз. Шум закладывал уши, и он едва слышал свои крики, когда от паники тряслось тело, взгляд ни на чём не фокусировался. Постоянно поскальзываясь на скользкой от сильного ливня земле, он бежал по пустой поляне и раздирал глотку, что совершенно не имело смысла. — Чонгук-а! Он кричал, мотая головой, боясь проглядеть каштановую макушку, но пустырь всё также упрямо молчал. Дождь противными мокрыми каплями бил ему в лицо, ткань мантии потяжелела, давя весом на плечи. — Чонгук! Чонгук, где ты?! Спустя несколько минут, показавшиеся целой жизнью, дыхание застряло куском льда в глотке, раздирая лёгкие своим холодом, ноги заплетались, сапоги вязли в размякшей земле, с отвратным звуком вырываясь из её оков. Волосы лезли в глаза, голос давно охрип, пока сердце от страха больно билось в рёбра. — Это не смешно, слышишь?! Животный ужас душил его, сжимая в тисках, земля тянула к себе его тело, и он почти падал, в панике с силой сжимая голову. Злой и отчаявшийся, он вернулся во дворец, поднимая всю стражу на поиски. Ничего не понимающие солдаты переглядывались, пока он, как заведённый, расталкивал их, приказывая садиться на коней, и клялся Богами отсечь им головы за промедление. Ночь сопровождалась продолжительным ливнем, ни на секунду не прекратившимся. Люди сходили с дорожек, собаки теряли след. Всё, чего хотелось Чимину — это выть от бессилия. Испуганные, обречённые глаза стояли перед его взором, заставляя гнать Ригеля без передышки. Они обыскали каждый угол города, жилой дом и ветхое сооружение, всадники давно прочищали ближайший лес. Кому мог понадобиться обычный слуга? Чимин вспоминал каждого человека, когда-то называемого Чонгуком, любой взгляд в его сторону, каждого прохожего мимо них днём — всё, что могло быть связанно с его пропажей. Чонгук не мог уйти сам, никогда бы не смог, потерявшись, он бы не сдвинулся с места. К утру все вымотались до предела, и когда Ригель чуть не свалился на землю, таща за собой своего хозяина, Чимин остановился. Большинство из стражей, составлявших поисковые отряды, схватились лихорадочным жаром, а он упрямо не замечал першение в горле и головокружение, тая в сердце огромную злобу. Помощник умолял его остановить поиски для передышки, но он ни в какую не слушал, отталкивая протянутые руки, и резкими командами делил стражу на дневные и ночные группы. Сам же сменил коня, не собираясь ждать, и уже возле ворот заметил потерянную фигуру возле дверей дворца. Ёндже с залёгшими тенями под глазами, вероятно, не спавший всю ночь, с непониманием и тревогой провожал удаляющуюся спину Его Величества. Всё оказалось безрезультатно, дождь давно смыл следы, свидетелей и имелось. Это казалось падением в бездну. Всё, что Чимин делал — это лишь проклинал себя за то, что разрешил возлюбленному отправиться с собой, когда мечтал запереть его в комнате, запрещая смертной казнью кому угодно приближаться хоть на десять метров. Прошёл день, второй, третий. Никто не думал улыбнуться в стенах дворца, и отныне наступила тишина. Слуги боялись попасться королю на глаза. У Чимина мало сил, но у него много ярости, и она питала его не хуже воды и еды. Он думал, что не сможет ненавидеть себя сильнее, чем сегодня, но ошибался, когда видел человека в зеркале. Ему жутко хотелось его разбить, но он смотрел до тошноты на того, кто отныне него урод. Ни на секунду не успокаиваясь, он представлял зовущего его мальчика, чтобы с новой ненавистью к себе, предающей ему сил, искать Чонгука. Держал в руках его любимые книги, вдыхал выветривающийся запах с его одежды и часами разглядывал аквамарин в заточении сверкающего золота. Сон в их кровати стал настоящей пыткой, пока однажды он просто не разгромил комнату в минуту очередной отчаянной злости. Кабинет любимого отца больше не был уютным и тёплым, совсем потеряв краски. Эта комната больше не его дом. Прислуга боялась зайти внутрь, с содроганием слыша, как разбиваются предметы, с силой обрушенные на пол, и обессиленные рёвы короля, заставляющие обеспокоенно сглатывать тяжёлый ком в горле. Больше всего Чимин боялся, что Чонгук вновь испытывает боль как раньше, заточённый где-то и кем-то, совершенно один, в надежде, что за ним скоро придут. Но прошла неделя, ни единой зацепки не найдено. Начальник стражи сочувствующе качал головой, говоря, что живого человека так хорошо спрятать невозможно, и осознание обухом ударило Чимина по голове, раздавливая всю надежду. Они вообще могут его не найти. Чимин не помнит, когда он в своей жизни в последний раз молился, и молился ли он вообще, теперь молитва его нескончаемая песня. И вера его стала крепче, чем у самого верующего человека. Страх и переживания сказывались на сне, по ночам его мучили страшные кошмары, сцены, которые он бы никогда не хотел увидеть в реальности. Он отчаянно верил, что мальчишка жив, когда все вокруг твердили обратное. Чимин словно боролся со всем миром и запрещал себе даже каплю слабости, представляя, как сейчас тяжело Чонгуку. Возлюбленный всегда верил во всякие глупости, и он упорно прививал эти качества, веря до последнего, что найдёт и вернёт домой. То вера маленького ребёнка, не иначе, на грани топота ногой и сжатых в упрямстве кулаков. Вечерами в кругу стражи он молчал, смотря в пол, на ответы о неудачах и отсутствии улик со свидетелями, а после, — оставаясь один, громил комнату в пух и прах, но зеркало всегда оставалось целым. Спустя ещё две недели утром, открыв глаза и осмотрев пустующую подушку, Чимин вдруг подскочил на постели и рванул к рядом стоящей тумбочке. Её ящик был пуст. — Ёндже! — громко позвал он в испуге. — Ёндже! Бета с огромными глазами, совсем ничего непонимающий, обеспокоено забежал в комнату. За незакрытыми дверьми виднелись лица таких же встревоженных слуг. — Ваше Величество, что-то случилось? — Где она? Где? Он невидящим взглядом осматривал ящики, вырывая их из тумбочки, будто пытаясь убедиться в пустоте, и отбрасывал их на пол. — Кто? — Не кто! Что — серьга! Где она? — Как же, Ваше Величество, вчера Вы сами положили её сюда, — Ёндже подошёл к параллельно расположенной тумбочке, открывая первый ящик. — В шкатулку. Король добрался до беты и выхватил у него предмет из рук, открывая крышку и замечая украшение внутри. Чимин выдохнул, устало садясь на кровать и зарываясь пятернёй в волосы, взгляд его глаз был прикован к аквамариновой серьге. Он совсем забыл, что оставил её там. — С Вами всё в порядке? — Да… Просто плохой сон… — альфа умолк, не давая никаких указаний или просьб и не отпуская, непонятно для чего держа слугу рядом, и вдруг заговорил: — На секунду, когда я открыл глаза и не увидел её в ящике, я подумал, что, возможно… Его вообще не существует. Что Его, возможно, вообще… Никогда здесь... Ёндже напряжённо молчал. Чимин желал провалиться под землю. — Не волнуйтесь, Ваше Величество. Он действительно здесь был. Слуга заметил дрогнувшую нижнюю губу. На лице правителя расплылась натянутая улыбка с нотами облегчения. Тяжёлый мутный взгляд Его Величества прожёг его своей чернотой. — Спасибо, — прошептали ему. — Никогда не давай мне забыть об этом. А возле дверей когда-то страшного и строгого для них человека слуги удостоили взглядами, полными жалости. Какое неуважение. Сочувствие Чимин ненавидел больше всего. Глупые люди считали, что он погряз в своём горе и бесполезно отрицал факт того, что его возлюбленный мёртв. Его считали сошедшим с ума человеком, который потерял что-то, без чего он не может жить, и руки так и желали выдрать из глазниц их жалостливые очи. Таких Чимин отправлял своим палачам для принудительного перевоспитания. Чонгук жив, и Чимин не сошёл с ума, если просто верит в это. Кроме него, во дворце с такими убеждениями ходил лишь один человек. Ёндже тоже питал слабость к мальчишке, всегда соглашающемуся, но быстро забывающему все наставления и нравоучения. На нелепые слухи он гнал слуг на самые тяжёлые поручения, каждого омегу в гареме, слишком радующегося, оставлял без жалования и ужина. Людям вокруг не важно, они и не должны проявлять сочувствие к не известному им лично мальчишке, но Ёндже ничего не хотел слышать, ведь именно для него Чонгук важен. После каждого очередного глотка вина из чужих безразличий он взволнованно приходил к нему, прося лишь об одном. — Пожалуйста, Ваше Величество, верните его домой. Где он? Как себя чувствует? Что с ним делают? — бета бил точно в сердце этими вопросами, мучившими и Чимина каждую секунду. — Даже страшно подумать, какие мысли его застают, и сколько раз он уже отчаялся вернуться обратно. Но я уверен, что он ждёт помощи до сих пор. Это слишком самонадеянно с моей стороны — я — слуга, Вы — повелитель, но я умоляю Вас не сдаваться. Они оставались равны в своём отчаянии, не зависимо от положения. — Будь уверен, Ёндже, он скоро вернётся домой. Начало осени выдалось слишком промозглым и мокрым, отчего Чимин ещё больше переживал. Чонгук голоден, замёрз, может, он сейчас болен? От таких мыслей правитель только сильнее корил себя, отказываясь от прогретой комнаты и сытного ужина. Он не мог жить в удобстве, если где-то сейчас его мальчишка сидит на холодной земле без маковой росинки во рту. Каждая минута была на счету, каждая секунда решающей. Ощущение чужого тепла на груди преследовало каждую ночь, звуки плача заставляли его обеспокоено ворочаться. Иногда Чимин слышал в пустоте комнаты, как его зовут по имени и всё чаще стал задумываться о своём сумасшествии, готовый рвать волосы на голове. Папа обеспокоенно наблюдал за тем, как с каждым днём когда-то жизнерадостные глаза гаснут, как лицо, когда-то красивое и свежее, сереет, и вдохи почему-то становится делать всё труднее. Он поддерживал сына в его тяжёлый период. Молча, без красивых и пустых речей, которые никогда бы не сделали лучше, он не оставлял надолго одного, хоть и в бессилии заламывал руки. — Кто мог сделать это? — задавался вопросом правитель. — Кем бы ни был, он получит по заслугам, — звучало ему в ответ. Чимин мог стерпеть всё, что угодно, но не гнусное одиночество. Сидя на пустой помятой постели, он вспоминал, как Чонгук и Хосок весело переговаривались, когда они втроём проводили время до отъезда брата. Воспоминания вызывали ностальгическую улыбку, и чем живей они — тем больнее разбивалось в груди сердце, когда мираж рассеивался дымкой. В одну такую ночь в ослабленной бессонницей голове всплыло воспоминание такой яркости и жизни, что невозможно оказалось отличить мираж от реальности. Оно кружило голову, а он впитывал его, как ткань впитывает воду, наполняясь его жизнью, и стоило моргнуть, как всё исчезло. Постель ощущалась невероятно холодной. Он тонул в ней, не в силах понять, как остановить это. Чонгука не было рядом и не было в ванной, его спальная кипенно-белая рубашка не висела на спинке стула у окна, шёлк подушки не хранил его тепло, на простыни рядом не наблюдалось складок и вмятин. Дрова в камине давно догорели, часы не тикали на столе, не слышно тихого уютного сопения под боком. Окно так и осталось открытым с вечера, книги с закладкой не лежали на тумбочке, и никто не затушил фитиль восковой свечи, расплывшейся от огня. Воздух наполнен одним лишь запахом древесины. И сколько бы раз Чимин не говорил себе, что сильный, он просто позволил маске разбиться. Но только в одиночестве. Пока никто не видит. Калейдоскоп воспоминаний хлынул потоком ледяной воды стремительно и сильно, по капле вымывая его спокойствие, как дождь разрушает на первый взгляд стойкие горные породы. Он закрывал рот, не в силах остановить свои воспоминания, пока из глотки рвался душераздирающий вой. Невидимая рука в утешении вновь легла на его плечо, согревая своим теплом. «Ваша книга». «Мне бы хотелось казаться лучше в Ваших глазах, чем есть на самом деле». «Доброе утро, Ваше Величество». Он вспоминал робость и горящие глаза, заставляющие его внутренности переворачиваться. Красные щёки, неловкие взгляды и бесконечно привлекательную скромность. Он помнит обычное «Да» на клочке бумажки. «Как звезда?». «Мне так хорошо, когда ты рядом». «Моё сердце гибнет». Он вспоминал трогательные объятия, касание щёк и губ приятно тёплых. Сладкий запах пионов в саду, прогулку к озеру и заветные слова. Ночь огня и нежности, каждую родинку на теле и любимые губы. «Останься со мной». Он хочет остаться с ним навсегда, чтобы быть причиной его счастья, его надежды. «Береги себя». Он хочет его сберечь, прижать к груди и сказать о том, что у них ещё всё впереди. «Я не могу без тебя уснуть». Он тоже не может спать без него в холодной кровати, в то время, как всё, что он хочет — это просто забыться недолгим сном. Если бы можно было вырвать сердце из груди, вернуть всё вспять. Если бы Чимин мог вернуть Его обратно… Голова начала кружиться, словно в весёлом хороводе, но в том, что он чувствовал, не было ни капли радости. «Я тебя люблю». Он слышал треск, оглушающе громкий. Голова его похожа на переспелый плод, вот-вот готовый треснуть. — Хватит! — закричал он, сжимая ткань чужой подушки в руках, понимая, что это она так треснула под напором его пальцев. «Чимин», — раздалось громкое, будто кувалдой по голове. Он подскочил на постели, вглядываясь в тёмные углы комнаты. Ни в комнате, ни в ванной никого не было. Вот и снова мужчина повёлся, как и каждую ночь до этого. Он опёрся на руки, устало выдыхая. — Гук-и… Чимин готов принять тот факт, что он навсегда лишился рассудка, ведь объяснить по-другому то, что почувствовал на плечах давление от объятий, он не мог. В ноздри ударил знакомый запах пионов, и ласковый голос произнёс в утешении: «Я рядом». Король положил ладонь на своё плечо, туда, где тепло, но ничего не почувствовал. — Как мне быть?! Всё, что угодно… Всё, что угодно… Чонгук пропал месяц назад совершенно без следа, по истечению которого Чимин готов продать душу дьяволу за его возвращение. — …лишь бы ты вернулся. «Но я уже здесь». Чимин покачал головой, принимая наивность иллюзорного Чонгука. Ладонь гладила собственное плечо, и он замолчал, вместе с ним — и призрак. Усталость и дрёма одолели его, заставляя веки наливаться свинцовой тяжестью, он прилёг на спину, чувствуя объятия вплоть до полного забытья сном.***
— Ваше Величество, я думаю, Вам нужно пройти со мной. Солнце за окном даже не встало, лишь небо немного светлело, а у него уже гости. Не выспавшийся, Чимин нехотя поднялся, по просьбе мужчины надевая тёплую мантию, и проследовал за начальником стражи. Он устало передвигал ногами, не поднимая головы, и раз за разом зевал всё шире. Сегодняшней ночью вновь не получилось уснуть, — ему до утра чудились тени за окном, стучащие призрачными тёмными ладонями в стекло, и голос, странно скорбный. Его он услышал недавно, совсем тихий, но с каждой ночью голос становился громче — среди набора слогов невозможно было что-то разобрать. И сегодняшней ночью он вновь поднял его с кровати, вырывая из сна ушатом ледяной воды, дыхание долго не могло прийти в норму, сердце скакало так сильно, что чувствовалось в глотке. Путь их пролегал через весь дворец на выход, и лишь когда тепло сменилось прохладой, мраморные полы — каменной кладкой, он очнулся. — Куда мы? — Потерпите, Ваше Величество, — мужчина шагал дальше, направляясь прямиком к конюшне. — Вы всё должны увидеть своими глазами. Задул ветер, тревожа покой озябшей и уснувшей короткой листвы. Возле конюшни виднелись люди, много людей. Целый отряд стражников вызывал беспокойство и раздражение. Им что, заняться больше нечем? Или он дал неясный приказ? Они же, вроде, смогли найти какую-то зацепку в осеннем лесу. Но подходя всё ближе, Чимин ощущал тревожную дрожь. Что могло ещё случиться за этот месяц, раз весь отряд солдат вместе с начальником стражи здесь? Рядом идущий мужчина вдруг заговорил: — Слуги, закреплённые за конюшней, уже несколько дней жалуются нам, что слышат странные звуки. Но понять, откуда они, никто не мог, — он выдержал паузу, поворачивая голову к королю. — У нас много дел, которые Вы нам поручили, но мы всё же выделили время проверить, ведь слуги не давали нам проходу и боялись приступить к работе. Днём время занято поисками и тогда мы остались здесь на ночь. То, что мы нашли, повергло нас в большой шок… Я прошу Вас быть готовым… Чимин тем временем рассматривал непонятную шумиху, творившуюся возле входа: вот выходят несколько стражников, за ними ещё один, который выносит чьё-то тело. — …к тому, что Вы увидите… Странно. Чимин не помнит, в какой момент он сорвался с места. Может, как только узнал эту макушку? Совсем не по-королевски, но ему нет до этого дела. Он бежал со всех сил, но ощущал, словно двигался не быстрее, чем улитка. Стражник, заметивший его, бережно поставил ослабленное тело на землю, и Чимин в это же мгновенье схватил возлюбленного, крепко прижимая к себе. Король облегчённо выдохнул, готовый расплакаться от счастья, и целовал грязную макушку. Чонгук навалился на него, опускаясь на колени, потянув и Чимина тоже, и начал содрогаться в беззвучных рыданиях. — Не нужно… Не плачь… Ты дома, теперь ты дома… Чимин с ужасом заметил, сколько альфа потерял в весе, когда через кем-то заботливо накинутую ткань прошёлся пальцами по рёбрам. Из-за огромной потери энергии он наверняка сильно замерзал, карамельная кожа была ледяная, его волосы отросли, находясь уже чуть ниже кончиков ушей, одеревенелыми пальцами он хватался за одежду Чимина. Чонгук не поднимал головы, только сильнее прижимаясь осунувшимся лицом к его шее, он выглядел сильно измотанным, на бледных запястьях темнели следы от верёвки. На нём отсутствовала обувь и одежда, не считая накинутой ткани. Чимин быстро снял с себя тёплую вещь, укутывая замёрзшее тело. — Почему он обнажён и как оказался здесь? — нетерпеливо вопрошал Чимин у начальника стражи, раскачивая его на груди. — Послушайте, Ваше Величество, я знаю, что у Вас много вопросов, но давайте по порядку, — дождавшись кивка, он начал рассказывать: — Вы сказали, он исчез на празднике. Там было множество людей, но никто ничего не видел, значит, похититель действовал один и совсем не привлёк внимания. Мы искали жертву по всей столице и за её пределами, но похититель хорошо знал лес и постоянно передвигался, сбивая нас с пути, к тому же погода играла ему на руку. После, устав убегать, и, вероятно, не только по этой причине, он решил спрятать его на территории дворца, ведь если что-то нужно хорошо спрятать — нужно спрятать это у всех на виду. И тогда он принёс жертву сюда несколько дней назад. Чимин вдруг вспомнил ночную фантазию, привидевшуюся ему недавно. Это вовсе не больное воображение на фоне сумасшествия, а своего рода подсказка свыше. «Но я уже здесь». — Кто «он»? — Чимин почувствовал, как Чонгук на этой фразе затрясся сильнее, и крепче прижал к себе, успокаивающе поглаживая по затылку. Начальник стражи кивнул своему товарищу, и уже через минуту тот привёл невысокого парнишку. Связанный, он был кинут на рыхлую землю в двух метрах от короля, падая лицом в грязь, а когда поднял голову, забарахтался, пытаясь отползти назад. Стражник пихнул его сапогом в плечо, заставляя успокоиться, но тот всё пытался в страхе пятиться дальше от разгневанного правителя, чьи глаза наполнялись тьмой. — Игоя? — Чимин замер, когда при порыве ветра почувствовал от него еле уловимый запах Чонгука. Чимин медленно заглянул за ворот плаща, замечая на шее множество синих засосов, в прострации раскрыл полы мантии, поднимая ткань под ней. Чонгук пытался сопротивляться, но он упрямо раскрывал его худые бёдра, сплошь покрытые огромными лиловыми укусами. — Мразь, — вырвалось шипением, полным ненависти. Юноша закрыл лицо синими от холода ладонями, роняя капли стыда и горечи, и Чимин поднял взор на альфу, задрожавшего от страха. — Какая же ты мразь. Стражник предусмотрительно отошёл. Чимин сорвался с места, со всего размаха ударяя предателя в лицо ногой и переворачивая его навзничь. — Я не делал этого, Ваше Величество! — испуганно кричал альфа. Отползая назад, он держался за сломанный нос. — Я трогал… Просто трогал его! Я Вам клянусь! Чимин добрался до скулящего парня и наступил тому на горло, сильно надавливая. — Закрой рот, — холодно цедил король, ненависть душила его, а он душил неверного до тех пор, пока его лицо не начало синеть, и когда конюх приблизился к грани, отпустил. — Ад для грешника — мука, в моих же руках тебе и Ад покажется Раем. Господин начальник, доставьте Чонгука во дворец, Ёндже о нём позаботится. Мужчина кивнул, беря мальчишку за плечи, медленно поднимая, но заметив босые замёрзшие ноги, аккуратно подхватил того и понёс в направлении дворца. — Собрать всех слуг возле псарни, немедленно. Через пятнадцать минут весь штат слуг стоял там, где приказали. Рабочие, в спальном одеянии под наспех накинутыми плащами и сонные, испуганно осматривались на стражников, поднявших их с постелей. Игоя, находившийся не в сознании, пришёл в себя после ведра воды, собираясь подняться. Но Чимин с силой прибил его ногой к земле, заставляя всю прислугу вздрогнуть. — Умоляю Вас… Пощадите… — Я собрал вас здесь лишь для одного — раскрыть личину предателя, — игнорируя его, начал правитель. — Этот человек раньше служил мне верой и правдой, но посмел думать, что может присвоить себе то, что принадлежит мне, и пошёл против меня. Не собираясь затягивать, Чимин наклонился, схватил Игою за ворот и потащил к дверям псарни, приказывая их открыть. Парень истошно закричал, брыкаясь, но король непоколебимо тащил его по земле, не обращая внимания на сбивчивые мольбы. Он кинул его внутрь, в самый центр помещения, где охотничьи псы в интересе поднялись на массивные лапы, принюхиваясь. Слуги тряслись от происходящего, пока Игоя кричал, проклинал и молил Богов, чувствуя холодное дыхание смерти на своём затылке. — Дайте мне шанс… Умоляю Вас… Позвольте мне всё объяснить… — конюх боялся сдвинуться с места, протягивая к нему трясущиеся руки, и едва заметив, как король повернул к нему голову, окинув его холодным взглядом, ещё громче взмолился, переходя на истеричный крик и ползя к нему на коленях. — Я совершил ошибку! Я исправлюсь! Я клянусь Вам, клянусь, что больше никогда не пойду против Вас! Я и в сторону его не посмотрю… Но что бы тот сейчас не сказал, ничего не возымеет эффекта. И от его слов Чимин только больше вскипел от ярости, оборачиваясь к слугам. — Нет! Умоляю, не отворачивайтесь от меня, Ваше Величество! — Прошу вас ни на секунду не отрываться, — Чимин оглядел работников, замечая страх в их глазах и, повернувшись назад, чтобы тоже понаблюдать, приказал: — Взять! Псы, не медля, сорвались со своих мест, вгрызаясь в кожу, пока их жертва кричала в страдании. Громкие рыки и клацанье мощных клыков сотрясали землю под ногами. Животные остервенело рвали мясо, словно голодные до ужаса волки, таская альфу по полу. Треск одежды, чавканье и нечеловеческие истошные вопли заполнили всё пространство возле псарни, ударяя громко по ушам. Пол мгновенно оказался залит кровью, совсем некрасивой, густой и тусклой. У гнилого человека и кровь гнилая. Правитель хмыкнул, замечая, как кровавая дорожка тянется к его ногам, мешаясь с грязью. Чимин удовлетворённо смотрел на то, как от обидчика возлюбленного оставались голые кости, отыгрываясь за всё то, что пережил мальчик за этот месяц. Он невольно вспоминает следы от верёвки на когда-то красивых запястьях. Его ласковый и милый Чонгук не заслуживал того, чтобы у него вновь забрали свободу, и Чимин жаждал отыграть её и отмыть кровью виновного. Замечая, как жертва находится на волоске от смерти, он приказал псам отступить и спокойно подошёл, присаживаясь на корточки. — Это твой последний шанс. Ты затеял это сам или кто-то отдал тебе приказ? Чимин не то, чтобы сомневается, просто ему нужно знать. — Г-гос-подин, — по замученному лицу текли слёзы, но они не вызывали жалости. — Г-господин Юнги… Чимину казалось, что небо разверзлось над его головой. Он весь побелел и как хорошо, что этого никто не видел, потому что эта правда как кулак в лицо. — Какой же ты глупый, Игоя, — стараясь держать голос твёрдым, упрекает он. — Ты — мой слуга, значит, должен служить мне. Но в любом случае это уже в прошлом, — Чимин поднялся на ноги, оборачиваясь. — Я собрал вас здесь лишь для одного — раскрыть личину предателя и показать то, что может случиться после, если этим предателем окажется кто-то из вас. Слуги с ужасом разглядывали оставленное собаками: кому-то стало плохо, кто-то несдержанно плакал, но, как и сказал король, никто не отвёл взгляда. Чимин повернул голову к стражнику, стальным голосом отдавая приказ: — Привяжи этого предателя за ноги к коню для его последней в жизни прогулки галопом, но смотри, чтобы он не сдох раньше времени. После подвесь к потолку, и когда остатки крови стекут к голове, лопни его глаза, тебе всё ясно? — мужчина кивнул, кланяясь, и Чимин обвёл прислугу тёмным непроницаемым взглядом. — Вам всем всё ясно? Слуги взволнованно закивали, делая поклон, когда мимо проходил тот, кого они больше никогда не посмеют провожать сочувствующими взглядами. Никто не мог сказать и слова, напуганные такой жестокостью, работники наблюдали, как стражник тащит за голые кости провинившегося, скулящего от боли. Чимин зол, до красных пятен перед глазами, до сильно сжатых зубов. Чимин расстроен. Он шагал, твёрдо ступая по коридору в комнату, где его уже ждали. Но находящийся там человек без труда посмотрел ему в глаза. — Ты поступил очень жестоко, — раздалось спокойное в гнетущей тишине. Омега невозмутимо взирал на сына без капли сожаления, и Чимин понял, как опрометчиво доверился не тому. А ведь папа был так искренен. Тогда как отличить его ложь от правды? Как верить тому, кто с лёгкостью может пойти на такое? Чимин сомневался, думал и в конечном итоге уверял себя, что это может быть кто угодно, но не папа. Пусть он всегда холоден, пусть он недолюбливает мальчишку, но он же никогда не сможет так с ним поступить. Он трещал от чёртовой несправедливости, громкие грозные рыки так и рвались из него. — Не хуже чем ты, папа. Как ты мог так поступить? Я так боялся, что это твоих рук дело! Но я до последнего верил тебе, а ты врал мне в лицо, когда поддерживал меня этот месяц! Я искал предателя везде, но кто же мог подумать, что предателем является мой родной человек? Омега нахмурился, словно ему стало больно. — Я не предавал тебя. Никогда. — Нет, папа, — ядовито цедил альфа, — ты ударил меня в спину! Я верил в то, что ты меня жалеешь, но тебе не было меня жаль. — Сынок… — Зачем?! Омега захлопал ресницами, не ожидая яростного и какого-то отчаянного крика, и стал медленно подходить ближе. — Ты сказал, что он — твой наложник, но он всё равно сидел с нами за одним столом, жил с тобой в одной комнате, потом в его ухе оказалась та серьга. Ещё ни одному главному фавориту не предоставлялось столько чести. Такая любовь дороже целого этажа и пяти тысячи золотых, и нет ничего опаснее этих чувств. Я был вынужден это остановить и вырвать эту занозу из твоего сердца. Да, ты бы, возможно, не смог забыть или перестать любить, но тогда бы ничего не представляло опасности для твоего будущего. Ты заслуживаешь большой семьи, но откуда ей взяться, если ты медленно приближаешься к тому, чтобы жениться на нём перед лицом Господа?! Я оказался недальновиден, поручая это всё глупому конюху, одержимому чувствами к мальчишке. Ты бы заключил брак и зачал наследника, как и все правители. Чимин может дальше кричать и злиться, но всё, что сейчас вырвалось из него — это нервный смех. Омега пошатнулся, заметив болезненную улыбку и неподдельную детскую обиду в глубине глаз, которая всегда появлялась там, когда приближённые Намджуна колко опускали наивного Чимина. Тогда он был ребёнком, сейчас он — сильный мужчина, мечтам которого до сих пор сбыться не дано. Ситуация абсурдная, но печаль туго сдавливала сердце. — Я же сказал, что выполню свой долг, но ты всё равно решил сделать по-своему. Чонгук не заслужил всего этого, и ты не вправе решать его судьбу, потому что тот, кто может это делать — это он сам. Его свободная жизнь, его решения и личное мнение — моя сердечная отрада. И ты лишил моё сердце счастья. Скажи, — разбитая и горькая улыбка украсила полные губы, заставляя ресницы омеги дрожать в смятении, — был ли ты удовлетворён, видя, как я страдаю? Ты стал… Счастливее после того, как понаблюдал мою боль? — Нет, — неуверенно произнёс вдовствующий король. — Нет… — иронично повторил Чимин, в то время как его глаза сверкали, голос был печально тих. — Я чувствовал такую боль! И сейчас… Тоже. Ты заставил меня и Чонгука пройти через это, представляя себя на месте Бога. Но ты — всего лишь человек, возомнивший себя им, сидящий на мнимом троне всевластия и лелеющий надежду править миром. Но обычный человек никогда не станет кем-то большим, и всё, что ему остаётся — это бесконечно мечтать, влача своё жалкое существование безвольного раба в руках провидения. Я терпел, когда ты говорил ужасные вещи в его сторону, терпел, когда ты устраивал показательную гордость, унижая меня на глазах у моих подданных, но теперь пора потушить разгорающийся огонь. Это моё последнее предупреждение: устроишь что-то подобное ещё раз, — клянусь, не сносить тебе головы. Чимин развернулся, направляясь на выход. Он сдерживал горящие на веках слёзы, но уже на выходе, перед тем, как закрыть за собой дверь, остановился, не поворачивая головы и умело сохраняя твёрдость голоса: — Как только найдёшь подходящего омегу — сообщи мне, и мы тут же сыграем свадьбу. Надеюсь, что ты наконец-то будешь счастлив. Кто-то же должен.
