Робость любви, как пиона цветение

      Новый дом Хосока ничем не отличался от старого, разве что лица были другие и заботы доставалось больше. Всё же долгожданный супруг короля, готовый в любое время вынашивать наследника. Слуги, несмотря на его характер, всё равно немного побаивались сделать что-то не так в его присутствии, муж всё холил и лелеял. Сокджин неуловимо изменился, едва они ступили через порог дворца. Там, в умеренно тёплой стране с холодными зимними днями, он был гостем, а здесь, в краю знойной жары и свежего ветра, — хозяином.       Сокджин был хорошим человеком и являлся тем типом людей, о которых говорят «повезло родиться там, где нужно». Такой идеальный человек появился на свет, чтобы стать правителем. Просто подарок судьбы для целой страны. Хосок долго искал недостатки, но, как не погляди и какой стороной не поверни, его муж был действительно достойным. Уверенный в себе и спокойный даже в самой катастрофичной ситуации, щедрый на любое благо абсолютно ко всем, только шутит иногда странно, но это не страшно. Но всё ему чего-то не хватало.       Волос слишком светлый, выжженный палящими лучами солнца до белизны, другой разрез глаз и добрая улыбка, тембр голоса обычный, без какой-либо изюминки, телосложение крупное, с выделяющимися крепкими, как скала, плечами. А в поведении ни единой извилины, никакой загадки, одним словом — прямой, как доска.       Или, может быть, дело в том, что Хосок совсем не знает Тэхёна. Ни его настоящего характера, привычек и чувства юмора, а вся его притягательная загадочность — игра. Он общался с ним целый год по тайной переписке, но не может сказать больше, чем о Сокджине, с которым прогуливался в саду в течение двух недель до свадьбы по полчаса. Тэхён настоящий, возможно, был не сложнее морковки на грядке.       Все качества Сокджина нельзя было перечислить, но его благородство он точно поставит на первое место. Ведь в ту ночь после свадьбы он так и не настоял ни на чём. Оглядел испуганного и несчастного Хосока, добро улыбнулся и просто лёг в постель.       — Я не имею намерений принуждать тебя. Если ты не хочешь, то не нужно.       Мягкая улыбка расслабила напряжённую спину омеги, и Хосок услышал, как хрустнул его позвоночник.       Они легли спать, и лицо альфы не выражало ни недовольства, ни расстройства. Утром же он был галантен: придерживал за руку, помогая спускаться, мягко держал за плечи, ведя по дороге в их карету. И даже в пути, что составлял примерно месяц, во время ночлега на каком-нибудь постоялом дворе Сокджин просто ложился в кровать. Вместо физической близости, он растил близость душевную, рассказывая множество бесконечных и интересных историй, и Хосок чувствовал себя комфортно рядом с ним, беззаботно и в безопасности. Как и мечтал. Не будь в его жизни Тэхёна, он мог бы влюбиться в такого человека как Сокджин, если бы не знал заранее, что его насильно выдадут замуж за него. Всё могло бы произойти по-другому.       Во дворце их встретили с широкими улыбками на лицах. Вся прислуга просто светилась из-за приезда короля, что ещё раз подтверждало добродушность альфы. Убранства дворца были великолепными, чего стоили одни картины: огромные, под самый потолок и сильно пахнущие масляной краской. Он шёл по коридорам, рассматривая высокие потолки с причудливой лепниной, вид с балкона в покоях и вовсе вызвал у него стаю неконтролируемых мурашек. Море было прекрасным, объединяя в себе все краски синего и голубого, шумя и убаюкивая своей тихой песней, горы, грозные и мощные, чернели вдали, своей конусообразной формой устремляясь высоко в небо.       Тогда, в первый день, у Сокджина встал вопрос насчёт отдельной комнаты для Хосока.       — Не стоит, в этом нет необходимости, — отвечал омега с завидным спокойствием.       — Ты уверен? — уточнял альфа. — Слуги могут подготовить для тебя покои прямо сейчас, только скажи.       — Нет-нет, я думаю, это будет выглядеть странно, если мы будем с Вами жить в отдельных комнатах, — почему-то чувствующий себя неловко, Хосок переминался с ноги на ногу, уже вроде и не такой уверенный. А этот вопрос в начале заставил его немного пощуриться.       Сокджин мягко хохотнул из-за переживания своего мужа и сел на постель.       — Не больше чем то, что ты обращаешься ко мне на Вы. Не стесняйся, мы супруги, поэтому ты можешь звать меня по имени, — он встал и подошёл к нему, прихватывая за плечи с мягкой улыбкой. — Раз ты уверен в своём выборе, то добро пожаловать. Это твой дом и ты здесь полноправный хозяин, так что располагайся.       Хосок не мог поднять глаза, подумывая о том, не пожалеет ли он.       Коронация была чудесной и проходила в огромном зале, наполненном жгучими кроваво-красными розами, что являлись символом этого знойного королевства. Одеяния, такие же багряные с золотыми вставками и величественной мантией с белоснежным мехом, обернули его тончайше-чувственным шёлком, который почему-то создавал невинный образ. Ну что за страна такая противоречивая?       Сокджин сиял, как начищенная монетка, с гордостью представляя своего мужа с балкона дворца жителям столицы, стоящим на площади внизу. Люди были столь счастливы и праздновали этот день намного охотнее новоиспечённого правителя. Было ощущение старой доброй сказки, прочитанной когда-то в детстве и оставленной на полке пылиться. Он же стал пылиться уже на следующий день, когда Сокджин занялся накопившейся работой и оставил его на неопределённое время одного.       Тогда Хосок начал скучать по дому, по строгому на вид папе, по любящему брату и по ласковому мальчишке. Ни танцы, ни пение не могли утешить его душу, и только щепетильная забота Его Величества, вырванная из череды загруженных дней, помогала ему справиться с одиночеством.       Сокджин, как и обещал Чимину, приглядывал за ним и не давал грустить, хоть и часто отсутствовал по делам, но даже в самый загруженный день уделял ему хотя бы полтора часа своего времени. Хосок списывал это всё на обещание, как и Сокджин впрочем-то, но частое ощущение долгого взгляда преследовало его постоянно. Он старался делать вид, будто не замечал, ворошил пальцами чёлку, в попытке прикрыть глаза, разговаривал о чём-то отстранённом, чтобы отвлечь мужа от рассматривания, при этом обращая его внимание к чему-то другому, не касающемуся его. Сокджин же будто не замечал его колебаний, улыбался ему странной улыбкой, смеялся с любого слова, заискивающе слушал, при этом почему-то задерживая дыхание.       Хосок ярко очерчивал черту, ему было неловко и очень странно. Он не отвергал, но и не показывал признаков симпатии, больше был отстранённым и никогда не заговаривал первым. Сокджина же никак, по крайней мере на вид, это не задевало, но вот дрожащие пальцы Хосок часто замечал.       Странным было то, что поведение альфы становилось нервным после его общения с младшими братьями. У Сокджина не было родителей: папа скончался от болезни лёгких, отец — от занесённой в рану заразы на охоте. Братья были его единственной семьёй до появления Хосока, и они напрямую были связаны с его настроением. Он всегда принимал решения сам, но к братьям всегда прислушивался и принимал их мнение во внимание, оттого они чувствовали некую власть над ним.       По вечерам, возвращаясь в покои, где уже готовился ко сну Хосок, он приходил взбудораженный, и омега мог только представлять, что младшие братья наговорили Сокджину. Тот ложился в постель, долго ворочался, вскоре затихая. Хосок мог поклясться, что чувствовал его взгляд в спину и близкое тепло на своём плече, но упорно делал вид, что спит.       Днём же всё было по-прежнему. Сокджин лично помогал с освоением территории: проводил экскурсию по дворцу, показывал окрестности, провёл в сад и оранжерею, что оказалась не хуже, чем дома.       — Скажи, — решился омега впервые обратиться на «ты», заставляя этим Сокджина остановиться, — а в этом саду весной цветут пионы?       — Нет. Ты хочешь, чтобы они здесь были?       — М… Да, если можно, — он скромно попытался заправить волосы, слишком короткие для этого, за ухо. — Они ассоциируются у меня с домом.       — Тогда мне следует отдать приказ создать здесь сад из пионов, если ты стесняешься пока делать это сам, — король улыбнулся и зашагал дальше, он кинул взгляд на бесстрастного Хосока, шедшего по правое плечо немного позади. — В последнее время ты грустишь больше обычного. Всё ещё не можешь перестать скучать по дому?       Прошёл почти месяц. Листья деревьев начали желтеть, дни стали короче — начинающаяся осень нагоняла неприветливую тьму. Помимо тоски о родных, у Хосока было множество причин оставаться в унынии.       — Это так. И сейчас там празднуется последний день лета.       — Твой любимый праздник?       — Да, — его губы, наконец, растянулись в небольшой улыбке. — В начале июня люди молятся Богу Солнца, когда-то обрушившему свой гнев на наши земли и уничтожившему все посевы. Ходят целые легенды о том, как один монах принёс себя в жертву Богу для того, чтобы он смилостивился над народом, после чего великая засуха закончилась.       Сокджин внимательно слушал рассказ, не перебивая, краем глаза замечая радостную возбуждённость своего супруга.       — В первый день лета люди не съедают и крошки хлеба, ходят в храм и ведут себя очень скромно, ведь, чтобы что-то попросить, нужно чем-то пожертвовать. Но в последний день люди всей страны отдают дань уважения Богу Солнца. За благополучное лето они пьют и веселятся в его честь, и в благодарность за его милость сжигают колос пшеницы, собранный в первый урожай. Невероятно, но день празднования является днём равноденствия*, и если на следующий день на землю проливается дождь, то это значит, что Бог доволен и отозвал свои силы до следующего сезона. Я был тем, кто вёл его подготовку. Интересно, кого брат найдёт мне на замену?       — Ты тоскуешь из-за того, что больше не сможешь быть причастным к этому? — Хосок кивнул, и альфа в задумчивости потёр подбородок. — У нас тоже есть праздник, правда, другой, и он не в конце августа, а в начале ноября. Люди повязывают на ветках бузины белые ленточки, чтобы сидящий под ней чёрт отвлёкся на них и не пожаловал в дом с бедой, и кладут под порог веточку осины, чтобы защититься от злых духов, приходящих с самым тёмным временем года — зимой.       Хосок заинтересованно поднял голову. Его всегда привлекали легенды и старинные истории, вся их загадочность и таинство. Может быть, поэтому Хосок влюбился в Тэхёна.       — В этот день ничего такого нет, но если ты хочешь — я могу издать указ о народном праздновании, и ты будешь вести к нему подготовку.       Хосок остановился, судорожно вздохнув, губы неуверенно дрогнули, и уже через секунду растянулись в самой широкой улыбке, которую когда-либо Сокджин видел.       — Это… Это просто замечательно! Спасибо! — он вновь зашагал, едва не подпрыгивая и даже немного обгоняя мужа, и возбуждённо затараторил: — Мне нужно что-то придумать. Развлечения, еда… Боже мой, сколько всего нужно!       

***

      Надвигающийся праздник стал общей темой для разговоров за ужином. Сокджину стоило лишь спросить о том, как всё продвигается, и омегу уже было невозможно остановить. Мужчина был уверен, что это событие станет грандиозным, благодаря его супругу, и лишь, не отрываясь, заглядывал тому в рот.       За таким взбалмошным Хосоком было приятно наблюдать. Он казался таким сумбурным и счастливым, что сердце в груди ощутимо и немного больно сдавливало в тисках. Эти взрывные искры, витающие вокруг него, хотелось ощутить пальцами или собрать губами и вдохнуть глубоко, поселяя их внутри, как вечный источник удовольствия и радости. Хосок был невероятным, но таким недосягаемым, что чесались руки. Сколько раз ночью Сокджин заносил руку над его плечом, но постоянно останавливал себя, лишь прожигая его неподвижную, но такую манящую спину.       Медленно тянущиеся дни стали изнуряющей пыткой, заставляющей его тёмную сторону всё больше соперничать со светлой. Сокджин не являлся ангелом и никогда не мог ждать долго, но чувства, раньше дремавшие и неожиданно потревоженные, смягчали его, ломали и перестраивали под определённого человека. Мог ли король знать, что, приехав за «нежным и скромным» омегой, он занервничает, как подросток? Это не было сравнимо с его первым состоявшимся боем, первой охотой или первой ночью с омегой из гарема. Трепет заставлял его руки дрожать, и он сжимал их в кулаки, порываясь это скрыть, не в силах справиться со своей несдержанностью.       Когда впервые Сокджин поймал взгляд невинных глаз, он лишь немного улыбнулся. Потенциальный супруг был мил и симпатичен на вид, его ладная комплекция вызывала восторг: узкие плечи не оставили его равнодушным, как и бёдра, выгодно обтянутые чёрной тканью. Любой представитель королевской семьи умел в абсолюте управляться столовыми приборами, но то, как делал это Хосок, заставляло прослеживать за его движениями, не моргая. Изящный, он был овеян флёром воздушности, так нетороплив и элегантен, приковывал к себе взор одним взмахом ресниц. Сокджин изучал мимику, интонацию и поведение, желая рассмотреть больше с каждым его словом, но омега едва осматривал его. Впервые королю требовались усилия, чтобы произвести впечатление на кого-то, но всё было без толку. Красивые речи и пронзительные взгляды могли привлечь кого угодно, но только не этого человека.       Сначала правитель был несколько заинтересован, но с очередной новой встречей он испытывал интерес всё сильнее. Хосок его боялся, не отходил далеко от брата, обязательно вовлекая того в разговор, лишь бы не оставили их одних. И альфа от этого всё больше желал остаться с ним наедине, сдерживая свой норов и непринуждённо ведя беседу, чтобы дать понять омеге то, что он в безопасности. Тот не отвечал взаимным интересом, не рассказывал о себе много, лишь слушая.       Две недели до свадьбы были самым невыносимым временем. Они тянулось так долго, пока он сжигал себе душу в ночи жарким желанием овладеть отстранённым омегой, желанием поведать всему миру о принадлежности Хосока ему. Он хотел позвать его по имени, безо всяких раздражающих «Вы», прикоснуться к манящим плечам и глубоко вдохнуть запах цветущей липы с чёрных волос. Но звание супруга мало что меняло.       В ночь после празднования Сокджин так и не смог прикоснуться, не смог вдохнуть сладкий, приглушённый страхом, аромат. Теперь он не хотел слепой принадлежности, а хотел, чтобы и Хосок желал того же, поэтому ждал, терпеливо и доверительно. Делал желания возможными, создавал комфортабельные условия, не напрягал и не принуждал.       Раздражение стало делом обычным — помощник шарахался, совет трясся, но как только на горизонте появлялся Хосок — оно испарялось. Он, как какой-то гордый и своевольный кот, завидевший своего хозяина, оттого мурчащий от радости. Сокджин злился из-за этого ещё больше и обрывал себя, едва осознавал, что снова поплыл от милой улыбки своего мужа, мысленно давая себе подзатыльники. И даже братья непрестанно садились ему этим на уши, ещё больше напрягая, но он ничего не мог с собой поделать. Хосок — светлый и чистый, и, чтобы он стал его, ему нужно было дарить любовь. Чимин неоднократно говорил ему об этом, и Сокджин действительно делал так, но не потому, что был мягкосердечным и простодушным — просто это был Хосок, вот и все причины.       В последние дни он понимал, что на грани, чувствуя, как терпение трещит по швам, но радостная возбуждённость Хосока о предстоящем празднике загнала зверя в клетку по щелчку пальцев. Наблюдая за всей суматохой, Сокджин чувствовал, что может ещё немного подождать. Ради Хосока. Ради его счастливой улыбки.       — Что насчёт идеи об играх для детей? Мне кажется, вот эта очень хороша. Как ты думаешь?       Хосок сидел за столом в покоях среди кучи бумаг, полностью исписанных, тонкие пальцы были вымазаны в чернилах, из-за которых кончик носа был испачкан нечётким мазком. Он уже несколько часов пытается соединить игры с легендами о бузине, чтобы чувствовалась атмосфера именно этого праздника. Сокджин сдержал озорной смешок и двинулся в его сторону. Руки расположились на столе по бокам, и он наклонился, подбородком немного задевая висок.       — Какая из этих? — спросил он непринуждённо, слыша, как Хосок задержал дыхание.       — Вот эта, — палец несмело указал на середину списка, и Сокджин наклонился ещё ближе всилу плохого зрения.       Он почувствовал, как аромат цветущей липы стал приглушённым, отражая чужую настороженность и предупреждая незваного гостя. Но лишь наклонился сильнее, не понимая, как грудь сама притягивается к спине мужа под неведомым зовом. Сокджин прочитал один раз, но мысли никак не приживались в голове, потом второй раз, с трудом понимая, о чём речь.       — Она будет весьма популярна, — обыденным тоном начал он, чувствуя потребность в том, чтобы прочистить горло. — Ты сам её придумал?       Хосок повернул голову, чуть не сталкиваясь носом с сокджиновым, и застыл, как вкопанный, вглядываясь в его глаза. Тёплое дыхание коснулось подбородка Сокджина, и он сдержал порыв поёжиться от мурашек, прошедшихся по позвоночнику. Хосок был так близко, искушая зверя внутри — мужчина сжал ладони, лежащие на деревянной поверхности, в кулаки и опустил взгляд на розовые губы. Если он его сейчас не поцелует, то сойдёт с ума.       Альфа осторожно наклонил голову, приближаясь к чужому лицу, но омега отвернулся, неловко проговаривая:         — Днём у меня было много времени на подобные вещи.       Вновь отказ, больно бьющий не только по достоинству и гордости. Неловкое молчание повисло в воздухе тяжёлым сгустком, мешая дышать.       — Хорошо, — решил оставить за собой последнее слово мужчина, выпрямляясь.       Обстановка искрила лёгким напряжением, и Сокджин сложил на пояснице руки, не зная, куда их деть, но больше всего его беспокоило облизавшее низ живота пламя. Он неудобно потоптался на месте и удалился из покоев, кивая себе головой.       Кабинет встретил его сумраком и прохладой, и он сел в кресло, выдыхая. Личный слуга по приказу был отправлен в особенное место, туда, где ему сейчас нельзя привлекать к себе внимания, и уже через полчаса дверь открылась, являя на пороге невысокого и складного юношу. Сокджин похлопал по своим бёдрам, отодвигаясь в кресле от стола на расстояние в метр, и удобно расположил ладони на пояснице пришедшего парня, легко севшего на его пах.       Сокджин не мог сказать, жалел ли он в тот самый момент, вбивая разнеженное тело в поверхность рабочего стола, но вот утром за завтраком непонимающе хмурил брови, когда увидел тень разочарования на лице своего супруга. И присущей ему в последнее время радости и разговорчивости не виделось и в помине — тот был задумчив и рассеян, сконфужено отвечал на вопросы, не поднимая взгляда. Хосок мало съел, с трудом глотая пищу, и вскоре удалился, ссылаясь на дела.       Подготовка была в самом разгаре. Встречаясь только перед сном в покоях, они перекидывались фразами, так ни разу и не обмолвившись о несостоявшемся поцелуе. И даже о том, что Сокджин всё чаще стал проводить время в кабинете ночью, принося после какофонию разнообразных ароматов, омега тоже молчал, хотя не один раз ему это приносило дискомфорт.       Сокджин являлся взрослым мужчиной, у которого присутствовали свои желания и потребности, и Хосок прекрасно всё понимал, но в животе неприятно кололось, и он не мог это контролировать. И почему-то смотреть в чужие глаза он больше тоже не мог. С момента свадьбы прошло три месяца, довольно длительное время, что они провели вместе, и этого было достаточно, чтобы почувствовать симпатию, но он упорно думал, что расстроен отсутствием интересных историй мужа из-за того, что уют сменился неловким молчанием по вечерам.       В день праздника Хосок был взволнован, бегал между палатками и свободно общался с людьми на площади, пожимая тем руки. Его любезность и максимальная приближённость к обычному народу впечатлили всякого пришедшего. Он был скромно одет и заботливо спрашивал о впечатлениях людей, записывая все свои недочёты и пожелания граждан на бумагу. Те широко улыбались и желали много всего хорошего, легко общаясь с Хосоком. Для омеги их радость стала самым лучшим вознаграждением.       — Люди довольны твоими стараниями. Ты отлично справляешься со своей обязанностью короля. За спиной они уже называют тебя алмазом королевства и пророчат счастливое будущее нашей страны.       Они стояли недалеко от палаток, наблюдая за суматохой на площади. Хосок счастливо улыбнулся, пытаясь это скрыть.       — Не столько уж я сделал, — помахал ладонью он почти у самого носа. — Они явно преувеличили.       — А я считаю, что они правы. Им всем с тобой повезло, — непринуждённо выпалил Сокджин, отчего Хосок застыл, и, повернувшись к нему, альфа понизил голос. — Как и мне.       Муж взволнованно задышал, теребя рукава своего плаща и выдавая себя этим с головой. Голос его тоже был тих.       — Я не думаю, что это так. По крайней мере, не во всём.       — Ты же знаешь, что дело не в тебе.       Сокджин понимал, о чём он говорил, даже дурак бы понял, о чём речь. То, что Хосок заговорил о его снятии напряжения у себя в кабинете, давало призрачную надежду о его треснувшем равнодушии. Этот факт вызывает у Хосока толику каких-то чувств, стало быть, ему не всё равно.       — Ты расстроен? — вырвалось у Сокджина, пока сердце притихло в ожидании.       Хосок не умел лгать. А потому оставил его без ответа.       — Мне нужно идти.       Оставив за собой недосказанность, сразу до капли мужчину выжавшую, он ушёл, торопливым шагом направляясь к играющим детям. Сокджин глядел ему в спину, серьёзно задумавшись: пойти на поводу у желаний или уступить омеге?       Хосок широко улыбнулся мальчугану лет шести, сжимая его ладошку, в то время как остальные дети окружали его, наперебой счастливо галдя. Нутро Сокджина затрепетало, и он представил мужа в окружении их общих детей, как он так же будет слушать детский лепет, обнимать и целовать их в макушку.       Он всегда мечтал о детях, с того момента, как появились его младшие братья, совсем малютки с крошечными пальчиками. Сокджину было десять, когда родился Хёну, через год же родился Масака. И сейчас в свои тридцать, глядя на братьев, он чувствует себя так, будто вырастил их. Особенно это ощущалось после того, как папы не стало. Масаке было тринадцать, и он очень остро переживал эту потерю, Хёну же, хоть и не намного старше, был более смышлёным и уже через месяц мог спокойно выходить из комнаты.       На Сокджине висела огромная ответственность. Ему было всего двадцать четыре, тяжесть короны на голове ощущалась с огромной силой в дополнение с опекой над братьями-подростками. Не удивительно, что спустя столько лет он стал прекрасным правителем. Трудностей было немало, но стальной стержень не давал ему прогнуться, только даже спустя столько времени он не может сказать, что стал взрослым. Он застрял в теле опытного мужчины, будучи совершенно ребёнком, но упорно зарывал в себе все порывы, порой слишком странные.       Но потребность в Хосоке не приравнивалась к потребности в игрушке. Сокджин нуждался в нём больше чем когда-либо, особенно после его уклончивого ответа. Возможно ли то, что Хосок принял его? Альфа не знал и всё, что было ему известно — это то, что он ещё никогда ни за кем не бегал, и что он больше не хочет искать тепла на стороне.       Отголоски праздничной музыки растворились в воздухе с наступлением вечера, осенняя прохлада заставляла разжигать камины, дрова в которых уютно трещали. Этой ночью Хосок ворочался в постели, не находя себе места, — его муж в очередной раз раскладывает кого-то на столе в своём кабинете. Ему, вроде, всё равно. Отчасти так оно и есть, вот только не думать об этом не получается. Мысли жалят пчёлами, оставляя зудящую и ноющую опухоль где-то в груди. Он чувствует себя одиноко как и во все ночи до этого, лучше бы как и раньше кто-то привычно лежал на другой стороне кровати, даже если молча.       Хосок подскакивает на постели, когда дверь открывается. Он сидит неподвижно, пока его муж неспешно идёт в его сторону, снимая верх своей одежды. Странная дрожь проходит по телу, когда Сокджин ложится под одеяло, и омега чувствует, что от него в этот раз никем не пахнет. Вот так неожиданность. Вроде бы, надо лечь тоже, положить голову на подушку и расслабиться, но он не знает, почему не может шелохнуться. Альфа двигается ближе.       — Хосок, — зовёт он и огибает своей рукой его тело, кладя её на простыни рядом с бедром, — я так устал…       Чужое лицо совсем рядом и надо ли говорить, что почувствовал тогда юноша, пока встревоженное дыхание рвалось из его лёгких шумным выдохом. Взгляд проницательных глаз такой туманный и завораживающий, и ему так трудно перестать смотреть в эти глаза, но он и не пытается отвернуться. Сокджин кладёт ладонь на его грудную клетку, легко толкая и заставляя лечь на подушку.       — Я так устал держать себя в руках, — чувственные губы прикладываются к шее, оставляя там поцелуи. — Я ждал три месяца, но теперь хочу взять то, что по праву принадлежит мне.       Руки безвольно лежали на кровати. Хосок хотел оттолкнуть, но боялся гнева словно обезумевшего короля. Сокджин целовал кожу, не обращая внимания на дрожащее в испуге тело, сжимал понравившиеся ещё в первую встречу бёдра. Одежда была брошена рядом на пол, давая возможность оглядеть молодую грудь и подтянутый живот.       Хосок из-за стыда от того, что его увидели в таком свете, смотрел всё это время в окно, отвернув голову, но длинные пальцы взяли его за подбородок. Сокджин оглядел его лицо мутным неясным взглядом и наклонился к губам, наконец-то сминая их в неторопливом и возбуждающем поцелуе. Руки, огладив бока, остановились чуть ниже, большие пальцы огладили выпирающие тазовые косточки, и Хосока от этого прошибла судорога.       Плечи мужа были такими надёжными и крепкими на вид, а крупные ладони были бесконечно ласковыми. Никогда прежде до этого омегу никто не обнимал, не шептал в бреду о его красоте и не целовал ямочки под ключицами. Никогда прежде так любовно. Сильный запах шалфея дурманил сознание и заставлял его тело расслабляться против воли.       Он издал непонятный звук, отвечая на поцелуй. Хосоку хотелось прикрыться от стыда, потому что он чувствовал, как начинает течь, даже если считает, что ему это не нравится. Во рту было мокро, языки сплетались, в то время как чужие руки легли на ягодицы и раздвинули их в стороны. Омега сжался, и мужчина прервал поцелуй, немного приподнимаясь.       Он поднёс руку к его животу и едва-едва коснулся кожи кончиками пальцев, отчего чувствительный Хосок вздрогнул. Муж поднимался по оголённому животу вверх, смотря прямо в глаза, не отрываясь, и с каждым таким прикосновением живот напрягался. Альфа оголял его чувствительность, обводя впадину пупка и идя дальше, вверх. Хосок раскрывался под ним, не в силах остановить задушившее его удовольствие. Король задевал что-то внутри и ему казалось, что он оживал, как оживает фортепиано под умелыми руками пианиста. Сокджин выводил на его коже ноты и играл свою мелодию, никому, кроме них, не слышную. Они молчали.       Длинные пальцы прошлись по груди, и широкая ладонь легла на щёку. Хосок едва мог дышать, пока Сокджин надавливал подушечкой пальца на его нижнюю губу, оттягивая её немного вниз. Прикосновение к бедру обожгло кожу, но муж не останавливался, пока не прикоснулся к влажному колечку мышц, тут же проникая в него из-за смазки без особого сопротивления. Омега сжался в испуге в ту же секунду.       — Ты должен доверять мне, Хосок, — прошептал король ему.       Он ничего не ответил, снова отворачивая лицо, дабы скрыть красные щёки, и сглотнул от ощущения наполненности. Он молчал, лишь выдыхая через широко открытый рот, и даже дискомфорт не заставил его пикнуть. Сокджин ласкал его шею, кусал подбородок, пока к предыдущему пальцу добавлялся второй и третий. От ужасно приятных поцелуев против воли он возбуждался сильнее, отчего редкое хлюпанье раздавались всё громче, и тогда он просто сгорал от стыда, впиваясь пальцами в простынь.       Сокджин вновь повернул красное от напряжения лицо к себе.       — Никогда не уводи взгляда. Всегда смотри только на меня.       Он положил руку на вторую ягодицу, невинно прикасаясь к опухшим губам и тут же отстраняясь. Хосок с прикрытыми глазами потянулся следом, приоткрывая рот, его красный язычок показался из-за губ. Сокджин довольно ухмыльнулся такой реакции, наклоняясь и ловя своим языком чужой.       Пальцы выскользнули из растянутой дырочки, и ладони легли на дрожащие бёдра, на радость альфе, раздвигая их в стороны.       Омега был нежным, поэтому Сокджин толкнулся предельно аккуратно. Тело под ним выгнулось, длинные пальцы сжали в кулаке простынь.       — Ах, — выдохнул Хосок от чувства того, как его разрывает будто на мелкие кусочки.       Не сразу, но член вошёл полностью, плотно обхваченный тонкими стенками, подгоняя его под свой размер. Стараясь держать себя в руках, мужчина начал осторожные движения, наблюдая за дрожащим Хосоком, и начал двигаться, проезжаясь головкой по чувствительной точке внутри. Вскоре тело под ним заметалось, ещё через время супруг с наслаждением замычал, легко принимая плоть полностью.       В паху сладко потянуло, отчего амплитуда движений стала нарастать. Горячее дыхание смешивалось, как и пот, стекающий по груди, внизу возбуждающе громко хлюпало, и Сокджин не заметил, как начал быстро двигаться, заставляя Хосока застонать в голос. Член омеги тёрся между их торсами, напрягаясь сильнее, пунцовая головка сочилась смазкой. Но решив не спешить, Сокджин сбавил темп, любовно и с оттяжкой трахая мужа в узкий проход, пока они, не отрываясь, смотрели друг другу в глаза. Плоть блестела от смазки, долбя раздражённую простату и выуживая этим из Хосока жалобные стоны. Красивый и изящный, с испариной на лбу, омега вызывал желание целовать до тех пор, пока губы не сотрутся.       Всё же не решившись вдоволь поиздеваться, ведь это первый раз его мужа, он должен получить то, чего нестерпимо хочется. Сокджин схватил его под коленями и положил чужие ноги себе на поясницу, ускоряясь.       Кровать заскрипела, запахи полностью смешались, удушливой волной приближая к оргазму.       Вскрикнувший Хосок выгнулся, пачкая живот и чувствуя, как член внутри последний раз головкой проезжается по простате и замирает внутри, обжигающе горячим семенем наполняя низ живота.       Сокджин лёг на спину, утягивая его за собой. Он облегчённо выдыхает, наконец-то ощущая полное удовлетворение, не достигаемое до этого. Ему хотелось счастливо засмеяться и наброситься на мужа с поцелуями, но тот, расположив голову на его плече, прикрыл глаза, утомлённый своей первой ночью с мужчиной. Сокджин же вздохнул. Да, ему придётся постараться, чтобы натренировать чужую выдержку.       Утром Хосок подскочил на постели, замечая, что совсем голый, и поспешил прикрыться, но мужчина ему не позволил, более того, утянул обратно к себе. После состоявшейся ночи омега стыдился смотреть мужу в глаза, тот и вовсе был спокоен, без преград добираясь до него, когда того хотел. Хосоку не было неприятно или больно, просто теперь ночи заканчивались одним и тем же, и каждый раз после он не мог разобраться в своих чувствах. Он корил себя за то, что любя одного, получал удовольствие с другим.       «Неужели я настолько мелочен?».       У Сокджина же проблем не было. Захотел поцелуя? Поцеловал. Захотел объятий? Обнял. Вся обрушившаяся ласка была немного чужда ему, при том, что он никогда не был ею обделён со стороны родителей или брата. Просто она была на другом уровне и в другом объёме.       Ослеплённый чувствами, Сокджин совсем потерял бдительность и первое время не замечал некоторой отчуждённости. Но Хосок остался прежним. Он не искрился счастьем, не стремился быть ближе, когда, казалось бы, отношения налаживались. Он просто принимал всё со своей заготовленной улыбкой и давал то, что было нужно.       Начинался сезон дождей. Хосок уныло глядел в окно — за ним было мокро и зябко. Не хотелось бы ему быть в это время на улице, уж лучше стоять здесь одному, пока его муж вновь занят делами. Но одиночество было нарушено — за спиной раздались знакомые шаги, на плечи легли ладони.       — Нравится дождь?       Хосок в задумчивости трогал золотую серьгу в ухе. Как и на многие остальные просьбы, Сокджин ответил ему положительно, разрешая её не снимать, даже если он больше не принадлежал своей семье. Она напоминала ему о том, кто он такой.       — На самом деле нет. Дождь — это плохо.       — Очередная легенда? — усмехнулся мужчина, кладя подбородок на плечо. — Кстати, помнишь, ты рассказывал легенду о Боге Солнца?       Хосок промычал в ответ.       — Ты сказал: «…если на следующий день на землю проливается дождь, то это значит, что Бог доволен и отозвал свои силы до следующего сезона», так?       Омега кивнул, поражаясь тому, как дословно помнил Сокджин его рассказ.       — Но что будет, если дождь прольётся раньше?       — У нас солнце считается символом правителей с самого основания нашего королевства. Мой отец, мой старший брат, как и я, рождены в Год Солнца**. Это прозвучит нелепо, но наследники рождаются в Год Солнца, раньше же этого срока или, наоборот, позже королевские омеги всегда рожают мёртвых младенцев. Со временем люди перестали считать это забавным совпадением. И в том, что божество разгневалось на наши земли, виноват мой прадед, который поверг страну в хаос войны. Так же я подозреваю отца в том, что он нашёл способ смягчить его гнев. Этот огромный жёлтый шар всегда связан с королями нашей династии. Помимо всего прочего, символ солнца считается предвестником счастливого будущего, полного радости. Люди стали предполагать, что в такой день дождь не имеет права пролиться, а если так и случится, то на то воля Бога Солнца. Поэтому не могу быть уверенным, но, возможно, если в великое празднование прольётся дождь — это может предвещать что-то плохое в первую очередь для короля страны.       — Получается, — задумчиво хмыкнул мужчина, — хорошая сказка для наследников вашей династии.       — Получается. В день, когда моего отца убили, солнце скрылось до момента его погребения. Мои руки тогда сильно замерзали, будто бы скоро должна начаться зима, — он нахмурился из-за воспоминаний и зашептал: — Не хотел бы я, чтобы солнце скрылось, или пролился дождь в празднование, пока Чимин будет править.       Капли вдруг сильнее забили в окно. Хосок поёжился от холода, непроизвольно сбрасывая подбородок со своего плеча.       — Идём в покои, — Сокджин взял его за предплечья. — Тебе нельзя мёрзнуть.       Сидя возле камина с горячим отваром из трав, Хосок был заботливо укутан в небольшое одеяло. Сокджин мило улыбался, рассказывая шутки собственного сочинения, заставляя качать головой от полной нелепицы, но довольно смешной. В двери постучали, с позволения короля вошёл его личный слуга, неся в руках какой-то предмет. Он поклонился, но следом повернулся к Хосоку.       — Ваше Величество, Вам пришло письмо.       Хосок отставил чашку, принимая послание в руки, и в удивлении поднял брови. На конверте стояла печать с изображением коронованной колючим венцом змеи.       Герб его семьи.