Глава 12. Ты всегда будешь мой.
13 января 2019 г., 21:03
Чонгук больше не улыбался, ни лёгкой улыбкой, ни растерянной, ни даже смущённой. Ничто не могло заставить его улыбнуться. Он вообще молчал в присутствии Чимина. Словно рыба. Словно неживой камень. Самый грустный человек на Земле был в сотню раз счастливей него. Потому что грустный человек жил — мальчишка же будто не жил вовсе.
Чимин был постоянно озадачен, ухаживая за ним, — Чонгук же не смотрел ему в глаза, он вообще на него не смотрел. Ни вскользь. Ни исподтишка. Король донимал Ёндже постоянными вопросами, так как и сам уже боялся подойти к возлюбленному, ведь тому явно было не по себе в его присутствии. Ел ли он? Спал ли он? Говорил ли он? Но всё, что он слышал — Чонгук много плакал по ночам, пока якобы никто не видит, ни разу не спрашивал о нём, а серёжка была запрятана в самый дальний угол ящика. Чимин готов был взвыть, но больше не подходил.
Он скучал и хотел его увидеть долгое время, пока шли поиски, но теперь не был уверен, что Чонгук хочет того же, может, просто боится или обижен, но даже Сё удаётся поговорить с ним, когда он приходит в комнату. Помощник долго просил прощения за то, что позволил всему случиться и за то, что не доглядел, но Чонгук сказал ему, что в этом нет его вины. Чимин злился, бил кулаком по столу, но факт оставался фактом.
Чонгук не хотел рядом именно его.
Октябрь пролетал в тоске, день рождения он так и не справил, лишь устало вздыхая каждый час, и сверлил ящик стола, в котором находился одиноко лежащий подарок Чонгука на его девятнадцать, так и не попавший в руки хозяину в первый день осени. Тринадцатого числа Чимин не вышел из кабинета, с наигранным весельем принимая поздравления от Сё и Ёндже, скромно отдавших свои небольшие презенты. Конечно, он был счастлив получить их, такие искренние, но сам не мог им порадоваться. Подарок от папы он так и не тронул.
Чимин перестал приходить в когда-то их общую с Чонгуком комнату, днём проводя время только за работой в любую свободную секунду, ночевал в холодной постели своих покоев. В груди что-то сильно царапалось и сжималось, и в который раз не в силах уснуть, он возвращался в кабинет, принимаясь за бумаги. Отдалялся дальше от жизни, обходил дальнее крыло стороной, а Чонгук всё так же не спрашивал о нём.
Чимин пытался сглотнуть ком в глотке, засевший так глубоко внутри, но избавиться от него, такого чертовски мешающего, он не мог. Чонгук постоянно был на языке у Ёндже, просто так рассказывающего, даже без просьбы, о его днях и ночах. Мальчишка уже был намного живее: за последние полмесяца набрал в весе, сон его стал лучше, он снова начал читать, иногда улыбался и даже решил вернуться к работе слугой, но уже только в дальнем крыле, а не в центральной части, как раньше.
Ёндже, попутно убирая его кабинет, вновь начал делиться новостями, но был перебит.
— Ты можешь, пожалуйста, больше не рассказывать?
Он любил Чонгука, безгранично и всепоглощающе, но теперь ему было больно слушать то, как хорошо он живёт без него, игнорируя когда-то частое присутствие Чимина в его жизни, будто того и вовсе не существовало. Он был рад, что мальчишка стал возвращать себе прежнюю жизнь, но не был рад, что его больше в ней нет.
Правитель не понимал, почему так вышло, что его возлюбленный больше не нуждался в нём, но боялся спросить, разрушив то последнее, что их связывает. Жить с болью в сердце стало делом обычным. Ничего, думал он, переживёт.
Раньше Чимин любил отвлечься от бумаг на обед с юношей, на разъяснение чего-то непонятного в новой читаемой Чонгуком книге, теперь боялся оторваться от договоров, нещадно сажая зрение. В столовой он так ни разу и не появился из-за того, что придя туда, пришлось бы сидеть рядом с папой, и тогда он одиноко растягивал мероприятие приёма пищи в кабинете. Но, глядя на еду, он понимал, что есть один больше не может. Ну и ладно, думал он, всё равно голод не такой уж и сильный.
За прошедшие две недели Чимин хорошо перенапрягся, зарабатывая мигрень. Лекарь лишь пожимал плечами, ставя на стол пузырёк с маковым молоком, успокаивающим боль на некоторое время. Потом его застала бессонница, через несколько дней — боли в спине, вскоре — безудержное желание удавиться, но он упрямо продолжал складывать подписанные бумаги в стопочки на столе, растягивая время и по нескольку раз неторопливо перечитывая одни и те же документы, порой доходя до двадцати, а то и больше раз. Он мог поклясться, что уже выучил каждый документ и договор наизусть. В начале ноября работы значительно поубавилось, свободного времени появилось невыносимо много.
Это всё ему напоминало жизнь до появления в ней Чонгука. Так же одиноко и однообразно. Он был заперт в тишине холодных и безликих стен, куда даже не могли попасть внешние звуки. Истинно клетка зверя, давящая ему на голову.
Но он мог это пережить и был готов жить без Чонгука и дальше, не мешая ему. Главное, что он сейчас находится в безопасности, до себя королю не оставалось дела.
Чимину хотелось пойти в ту комнату, но он запрещал себе и, вместо этого, понуро отправлялся на холод в сад. Накидывал нетёплый плащ, морозил себе конечности, представляя, будто у него не сердце болит, просто это он сильно замёрз. Взрослый мужчина, думал он, а ведёт себя как Хосок, когда тот был маленький. Всё чаще его настигали думы о брате, и он долго вспоминал все моменты, проведённые с ним, смотрел в хмурое небо и бесконечно скучал по омеге, но точно был уверен, что тот в порядке. И вскоре к и так бесконечным проблемам, он слёг, не в силах встать с постели. Новость о внезапной болезни привела к настоящему безумию среди слуг.
Дворец стоял на ушах из-за такого пустяка, думал он, пока сам чуть не задохнулся от приступа кашля, больно сотрясающего легкие, будто те сейчас взорвутся. И тогда он подумал, что хватит ему думать. Но, несмотря на всю серьёзность ситуации и многочисленные необоснованные слухи о смертельной болезни, кроме Сё с Ёндже и папы, больше никто не пришёл. Но зато теперь точно можно было списать всю внутреннюю боль на серьёзную болезнь, а не на раненные чувства.
Выздоровление тянулось долго, во время которого Чимин мучился страшным кашлем по ночам. И об одном он только жалел, что всё свободное время уходило вовсе не на отдых — на терзания, ведь те, больше ничем не сдерживаемые, пробивали его броню. Чимин вспоминал счастливое и грустное — всё, что было связано с возлюбленным, и тихо посмеивался в темноте покоев, проживая каждый момент заново, но уже у себя в голове.
Прошёл уже месяц с его возвращения, с их последнего разговора — два, и Чимин с грустью понимает, что совсем забыл, как пахнет весна. В одну из ночей король осознаёт, что готов принять то, что Чонгуку не нужно было его присутствие для дальнейшего шага, а нужно время, и впервые из его груди вырывается лёгкий выдох. Если мальчишка хочет жить дальше, но уже без него, он не станет мешать и просто позволит этому случиться.
Вскоре приходит папа, виноватым взглядом осматривая похудевшее лицо и руки с болезненно белой кожей. Неведомая Чимину ранее хворь сильно ослабила его организм, подстрекаемая бесконечными переживаниями и нажитыми болячками, но теперь он чувствовал себя значительно лучше, чем день назад.
— Я нашёл подходящего омегу, как ты и просил.
Чимину хочется усмехнуться на последнем слове, но он сдерживается.
— Оказывается, найти хорошего омегу гораздо проще, чем хорошего альфу.
— Да, брату действительно повезло.
— Он — принц страны, находящейся совсем близко, так что долго ждать не придётся. Я уже отправил письмо — через две недели оно будет там, ещё через две придёт ответ.
— Хорошо.
Смотря на безучастное лицо своего сына, омега лишь неслышно вздохнул и, так и не добившись хоть какой-то реакции, удалился.
Вечер выдался, как всегда, скучным: ветер уныло завывал за окном, дрова еле слышно трещали в камине, аппетит вдруг куда-то пропал. Чимин лишь безразличным взглядом смотрел в балдахин своей кровати, слишком большой для него одного, и не слышал о просьбе приподняться, чтобы слуги взбили подушки. Не реагируя ни на что, он пропустил тот момент, когда двери открылись.
— Его Величество болен и нуждается в отдыхе, поэтому простите, я не могу пустить Вас.
— О, — растерянно протянул пришедший, заставляя Чимина очнуться и сесть на постели. — Я просто…
— Лем, кто там?
— Это… Э… Слуга, находящийся… В распоряжении Ёндже, — не зная, как лучше представить гостя, он сдаётся. — Это господин Чонгук, Ваше Величество.
Чимин думал, что ему послышалось, он чуть ли не спросил снова для уточнения. Как интересно получается, ещё два месяца назад слуги без раздумий пустили бы альфу, но теперь однозначно все воспринимают его по-другому. Мужчина застыл, чувствуя, как потеют ладони и, поняв, что пауза затянулась, и это выглядит крайне странно, а гость наверняка пожалел о приходе, встрепенулся.
— Пусть войдёт.
Чимин лёг обратно на подушки, пытаясь успокоить скачущее сердце, но когда увидел любимое лицо, больше не смог отвести взгляда, чуть ли не дрожа от волнения. Чонгук остановился сгорбившейся фигурой у подножья кровати, заглядывая в глаза, губы его приоткрылись, будто он что-то хотел сказать, но его отвлекли туда-сюда снующие слуги, и он робко поглядел на них, тоже нервничая.
— Лем, достаточно, вы можете идти, — слуги поклонились, выходя за дверь. Чимин вновь воззрился на пришедшего.
Они молчали. Правитель рассматривал миловидное лицо, останавливаясь на розовых губах и чувствуя жжение на своих собственных, наконец-то вдыхая такой необходимый аромат пионов. Чимин не знал, что сказать или спросить, Чонгук не мог решиться на разговор. Было слишком неловко, они вели себя словно чужие люди, не знающие интересующих друг друга тем. Правитель это ощущал, сдерживая грустную улыбку, мальчишка же не сразу, но осознал, пугаясь этой тишины.
— Прости меня.
Прозвучавшие слова были слишком искренние и отчаянные, но Чимин не мог понять, за что нужно простить? Может, за то, что по вине мужчины он пережил страшный месяц со своим похитителем? Или за то, что он бросил его одного в такую трудную минуту, даже если Чонгук не желал его видеть?
Только сейчас он понял, что не должен был поддаваться страху и отступать, когда чужие глаза не желали смотреть в его сторону, а розовые губы не говорили ласковых слов. Чимин практически отказался от него, думая лишь об обиде, навеянной сильными чувствами любви и привязанности на такое отчуждённое поведение. Просто Чонгук его не замечал, когда со всеми вокруг поддерживал контакт. Но он не должен был оставлять мальчишку одного, даже если боль в груди с каждой безразличной минутой была сильней.
— Это я должен просить прощения.
— Нет, — мальчишка отрицательно замотал головой, глаза его уже блестели. — Ты ни в чём не виноват. Это я… Ты был так заботлив, ухаживал и не отходил от меня ни на шаг, но я думал, что ты делаешь это из жалости.
— Чонгук… — начал он, но выставленная вперёд ладонь заставила замолчать.
— Я чувствовал твоё смятение, — солёные крупные капли наполнили печальные глаза и сорвались вниз. — Просто я больше не чист… Ты видел всё сам. Я не мог посмотреть тебе в глаза после этого, а ты боялся ко мне прикоснуться.
Чимин не знал, что Чонгук может не так понять его боязнь навредить и интерпретировать как отвращение.
— Это не так — Игоя же поклялся, что не делал этого.
— Да какая теперь разница? — полный горечи выдох сорвался с его губ, он замолчал, пытаясь успокоиться, и всё же сдавшись, скрыл мокрое лицо в сгибе локтя, чуть ли не воя. — Господин Хёк был жесток и порой кулаками заставлял делать абсурдные вещи. Но это не было так болезненно как то, что Игоя делал со мной, когда в это время я всё ещё принадлежал только тебе. Каждый день я проживал в огромном ужасе, представляя, что однажды ему надоест только смотреть. А потом он привязал и оголил моё тело, принадлежащее только тебе, целовал там, где целовал только ты, и лизал метку, оставленную тобой. Я молился каждую ночь и просил у тебя прощения, зовя по имени, пока жёсткая верёвка драла кожу. Я хотел очнуться от этого долгого сна, хотел оказаться рядом с тобой. Я представлял твоё лицо, боясь забыть его, и лишь мечтал увидеть, прежде, чем умру от холода в старой хижине в лесу или задохнусь от недостатка воздуха на голой земле, придавленный стогом колючего сена.
Чимин ненавидел это. Он попытался представить Чонгука, пытающегося сопротивляться, но каждый раз терпящего неудачу, связанного, кричащего и находящегося в ужасе. Зовущего его. Волосы на затылке зашевелились. Чонгук страшился умереть, не увидев его. Чимин страшился того же.
— Я не хотел, чтобы ты сидел рядом со мной, терпя меня лишь из-за того, что ты когда-то говорил о своей любви ко мне. Мне думалось, что теперь ты обременён. Я боялся увидеть отвращение в твоих глазах и разочарование в голосе, не реагируя на твоё присутствие. И пытался отталкивать тебя, чтобы ты больше не вынуждал себя приходить из доброты, но когда это случилось, понял, что больше не хочу так, — он открыл лицо. — Я больше не хочу, чтобы ты уходил.
— Мы хотим одного и того же, и это вовсе не из-за моей доброты. Ты нисколько мне не противен, и я так рад, что ты дома, — Чимин облегчённо улыбнулся, протягивая руки. — Вернись ко мне, Чонгук-а.
Юноша закусил дрожащую с новой силой губу и сорвался с места, падая в ласковые и родные объятия. Он шептал о том, как невыносимо скучал всё это время, сжимая его плечи. Чимин целовал бледные щёки, пока их обладатель бесконечно клялся в любви, и с удовлетворением чувствовал, как одежда и всё его существо пропитывается очаровательным запахом пионов.
Всё изменилось. Возможно, Чонгук скучал и мечтал его увидеть очень-очень сильно. И, находясь на грани, думал о том, как много не успел сделать и собирался всё исправить.
Он не отходил ни на шаг, бесконечно бегал хвостиком и жаждал много внимания, даруя своё взамен. Каждый день и ночь рядом: носился с лекарствами, чётко выполняя инструкции лекаря, который хвалил его, прогнозируя с такой заботой скорейшее выздоровление, он подскакивал первым взбить подушки, подоткнуть одеяло, подать воды, для этого выгоняя из покоев слуг, настолько ошарашенных приказами, но всё равно выполняющих требования.
Чонгук кормил с ложки, натирал спину и мыл голову, принимая с ним ванну, которую сам подготавливал, следил за проветриванием и поддерживанием температуры в комнате. Развлекал до самой ночи, скрашивая серые дни болезни, а у самого даже следа усталости на лице не было. Такой настрой и рвение Чимину, конечно, нравились, хоть и пугали, но видя удовлетворённое и какое-то слишком счастливое лицо Чонгука на каждое своё действие, творимое чересчур щепетильно, ему было стыдно.
Чимин так и не сказал о скорой свадьбе, отчего чужая забота со стороны вызывала огромную вину. Совесть грызла его, когда юноша с радостной и трепетной улыбкой укладывал голову ему на плечо, переплетая пальцы и легко целовал шею. Он порывался начать разговор много раз, но Чонгук был слишком счастлив, и он так и не решился, бесконечно проклиная своё трусливое нутро.
Мальчишка не заслужил носить клеймо обычного любовника, когда был чем-то большим. Будущий муж — человек, связанный с ним лишь потребностью в наследнике. С Чонгуком же была связана вся его жизнь. Чимин подарил ему серёжку, фактически тем самым сделав своим супругом, но тот всё равно должен терпеть оскорбления и унижения в свою сторону. И этого нельзя было изменить. Чонгук не был гордым, но, как в человеке, она в нём имелась тоже, и никто не имеет права топтать её.
Так же он был бесконечно силён духом, и того, кто отправил его на плаху, Чонгук принял с достоинством.
Когда в покои пришёл папа, он, поправляя одеяло, только на секунду испуганно замер. Спина его ровно выпрямилась, но когда Чонгук повернулся к двери, на лице уже ни осталось ни следа от смятения. В одной только его полуулыбке и в том, как он держал голову, наблюдалось столько силы и превосходства, что папа на мгновение занервничал.
— Доброе утро, Ваше Величество.
Лёгкий поклон и спокойный, прямой взгляд вызвали у Чимина восхищение. Он гордо улыбнулся, откровенно наслаждаясь и одобряя настрой возлюбленного. Чонгук действительно был лучше и намного умнее, чем все они и кто-либо, не отвечая на зло таким же злом, и достойно решил «закончить первым», ведь бессмысленная тихая вражда всё равно ни к чему бы не привела, лишь доставила бы Чимину проблем. Ему действительно хватало на это сил, что показывало остальным его истинное превосходство.
Папа напряжённо дышал, впервые отвечая небольшим кивком, наконец-то принимая юношу как равного. Чонгук заботливо подал чашу с горячим напитком в руки правителя и тактично ушёл за успокоительными травами к лекарю. Папа странным взором, без ненависти или неприязни, проводил его спину и подошёл ближе к постели.
— Как твоё самочувствие?
— Прекрасно, я полностью здоров, но лекарь настоял на отдыхе, чтобы дать организму окрепнуть после болезни.
— Хорошо, — напряжённый кивок. — Я слышал от него, что ты быстро выздоровел из-за заботливой руки.
Чимин скромно улыбнулся, не удивляясь тому, что добродушный господин Шин типично уже успел нахвалить Чонгука вовсю перед Его Величеством, вероятно, даже слишком подробно и с охами восхищения, как это случилось с помощником и старшим слугой. Те всё слушали, вымученно улыбаясь уже на десятой минуте, не зная, как перевести тему, пока смущенный Чонгук в его объятиях предложил убежать подальше.
— Мне пришёл ответ.
По лицу омеги невозможно было понять, рад ли он, хотя раньше так мечтал о свадьбе сына.
— Они согласны? — поинтересовался Чимин, даже глазом не моргнув.
— Ну, конечно, ещё бы им не быть согласными, — с небольшой иронией произнёс папа. — Они приедут через две недели. Хосок со своим мужем уже в пути — я отправлял письма одновременно.
Папа был уверен в положительном ответе. Какова самонадеянность.
— Хорошо, — согласился альфа.
Подготовку к свадьбе было бы трудно скрыть и именно поэтому откладывать разговор больше не представлялось возможным. Как только Чонгук вернулся, то, как обычно, начал задавать вопросы, будто что-то могло измениться за пятнадцать минут.
— Тебе ничего не нужно? — раскрывая мешочек с травами, спросил он.
— Нет, — ответили ему, не зная, как начать разговор, ведь тот не был обычным. — Чонгук-а, подойди.
Мальчишка торопливо подошёл и сел на кровать к нему лицом. Заинтересованный, с небольшой улыбкой, он наклонил голову набок и расширил глаза, собираясь выслушать. Чимину нравились блестящие глаза и трогательная, заячья улыбка, и от представления, как сейчас лицо Чонгука исказится, его нутро волнительно дрожало.
— Я должен сказать тебе кое-что, — начал мужчина, обнимая ладони любимого. Тот поддался вперёд. — Малыш, послушай, я дорожу тобой, и если бы у меня был выбор — я бы поступил иначе.
Улыбка стёрлась с милого лица и сменилась небольшим недоумением.
— Я люблю тебя, ты знаешь? — Чонгук откровенно ничего не понимал, но кивнул. — Мне двадцать семь и у меня есть долг, который должен быть выполнен, и от моего желания здесь мало что зависит, — пауза и вдох, — я должен заключить брак и породить наследника.
Чонгук сжал ладони, но продолжал глядеть в глаза. Он моргнул, мотнул головой, собираясь встать. Чимин, не осознавая, крепче схватил его за руки.
— Ты нашёл омегу, — прозвучало даже не вопросительно.
— Не я, — горько отрицал Чимин. — Прости меня, если сможешь. Я знаю, что это тяжело и если ты не захочешь больше быть со мной, то я… Пойму и не буду пытаться переубедить.
Но, несмотря на слова, он всё крепче сжимал ладони. Губы словно онемели, отказываясь говорить, когда Чонгук всё же вырвал руки и встал. Он медленно ступал по ковру, всё больше отдаляясь, и вид на его спину был красноречивей слов. Чимин кивнул, сжимая губы, чтобы вздох с них не сорвался мольбой. Он обещал себе, что примет любое решение мальчишки. Но почему тогда пальцы впились в запястья, сдирая кожу?
Чимин откинул голову на подушку, сдерживая отчаянный вой. Этого можно было ожидать. Чонгук никогда не захочет делить его с кем-то, вечно ждать и страдать тоже. И он не должен — у него есть право на свободную жизнь. Чимину было жаль, что он не может дать мальчишке то, что тот действительно заслуживает — он чувствовал себя предателем, оставляя его ни с чем. Хотелось громко закричать, проклиная судьбу, себя, кого угодно.
Настала страшная тишина, и её он боялся, но в ней так и не раздался хлопок двери, и когда кровать просела рядом с его бедром, он ошарашенно опустил голову. Чонгук сидел рядом, осознанным взглядом скользя по своим рукам.
— Ты мог подумать, что я ушёл обливаться слезами и проживать свои дни в одиночестве, — Чонгук поднял глаза, взгляд которых настолько в своей силе уверенный, что мурашки осыпали позвоночник, — но это не так. Ты — мой. И этого никто не изменит. Каждый твой вдох, каждая улыбка и каждый взгляд принадлежат мне. Через секунду, через час, через год они тоже будут моими, значит, что ты всегда будешь мой. Раньше я слишком много думал о будущем, не замечая всего того, что ты давал мне, но время, проведённое вдалеке от тебя, было полно сожалений об этом. Как глупо. Но теперь я не хочу думать — я просто буду брать то, что принадлежит мне. Почему я должен быть где-то в стороне, пока тот, кого я люблю, якобы принадлежит другому, когда это совсем не так?
Чимин лишь облегчённо выдохнул и накинулся на альфу с объятиями. Переживать было не о чем, ведь мальчишка был прав.
***
Каждый день Чонгук старался не думать о том, что Чимин, как только выздоровеет, приступит к подготовке своей же свадьбы. На смешки и обуявшие центральное крыло слухи о том, что остался один, как брошенный птенец кукушки, он лишь гордо улыбался, вводя всех в ступор. Оставлять его точно никто не собирался, а доказывать это каким-то глупцами он не считал нужным, когда те, точно голодные собаки, ждали очередной косточки. Чонгук признал, что немного погорячился, когда с уверенностью сказал, что правитель только его. Это, конечно, нерушимая истина, но Чимину всё равно придётся провести ночь с будущим мужем и даже иметь с ним кое-что общее, крепко связывающее их, — ребёнка. У него и Чимина никогда не будет детей, но будет у правителя и его омеги. Рождение наследника престола было плюсом непомерно огромным, разделяющим будущего мужа альфы и его самого чертой, стеной и всевозможными единицами измерения. И когда ребёнок правителя родится, то он перестанет быть только его. Это знание выводило из себя с такой силой, как и факт того, что Чимин будет делить с кем-то постель, трогать и вбиваться в чужое тело. Слово ревность было малым определением для того, что он чувствовал — настоящая ярость вскипала глубоко внутри. Порой он ругал себя, щипая за руки в наказание, за все эти страшные чувства, совсем не присущие ему. Добрый с детства, воспитанный своими родителями, он никогда не чувствовал ненависти к кому-то и детей любил очень. Но каждую ночь, целуя пухлые губы и чувствуя руки на теле, он невольно представлял как всё, что испытывает он, познает кто-то другой. Почувствует тепло мягкой кожи, сводящее с ума наслаждение, и прикоснётся к взмокшей спине, целуя красивую шею. Чонгук злился, седлая чужие бёдра, доказывая тем, что лучше, чем он, не будет никого. Он громко стонал, царапая чужую грудь, насаживался на член полностью и ловил звёзды в глазах, пока король двигался навстречу. Меньше скованности и больше откровений. Чимин любил, когда он был смущён после секса, но не во время него, и Чонгук это знал, отдаваясь ему возле стены, как только тот заходил в покои, громко и чувственно, глядя прямо в глаза. А однажды он пришёл в кабинет и от разговоров о свадьбе пришёл в такое тихое бешенство, что отдался прямо на столе, позволяя брать себя сзади и вбивать в его поверхность до синяков. Он стонал слишком высоко, скидывая всё, что попадалось под руки, и раздвигал ноги сильнее, теряя весь свой стыд и робость, в то время как слуги центрального крыла с непривычки шарахались от дверей кабинета. День, когда приехал жених, приблизился незаметно, но Чонгук его запомнит на всю жизнь. Этот день в середине ноября выдался холодным и тёмным, под стать его настроению. Всё валилось из рук, пальцы были ледяными, и Чонгук в безуспешной попытке пытался согреть их. Чимин ушёл рано утром для того, чтобы успеть подготовиться для скорой встречи, и альфа его провожал, совершенно не выспавшийся из-за того, что всю ночь внутренности переворачивались. Любопытство сгубило многих и его, возможно, тоже сгубит. Быстро собравшись, он вышел из покоев, направляясь к месту, откуда лучше всего будет видна дворцовая площадь. Выбрав окно, из которого его не будет заметно, он замер в ожидании, прождать пришлось долго, ведь он слишком поторопился. Но вот уже через некоторое время из дворца выходит Чимин, как всегда красивый в своём дорогом тяжёлом одеянии, отделанном серым мехом, хорошо сочетавшимся с густыми чёрными волосами. Сзади стояла целая свита во главе с Его Величеством Юнги, готовые встречать гостей, что уже въезжали через огромные железные ворота. Проехав до середины, первая дорого отделанная карета остановилась, слуги сразу же подоспели открыть дверцу. Сначала появился высокий мужчина с уже посеребрёнными висками, он протянул руку, и её тут же обхватили пальцы, затянутые в белоснежные перчатки. Из кареты выбрался такой же высокий омега, но более худощавый. Это были, по всей видимости, родители жениха, следовательно, в карете остался лишь один человек. Дыхание мальчишки прервалось, он воровато на секунду огляделся, ещё внимательней рассматривая сцену действий. Слуги подали руку молодому омеге, помогая выбраться. Чонгук всё старался разглядеть его, пока тот неспешно направлялся к Чимину, чинно стоящему с руками на пояснице. В отличие от родителей, омега был невысок ростом, худой, и как полагается, с гордой осанкой и скромным ликом. Недлинный светлый волос, завитый в лёгкие волны, лицо с кулак, прямые брови, возможно, светлые глаза были глубоко посажены, небольшой нос и тонкие губы. У него была яркая улыбка и преисполненный стати поклон. Полная противоположность Чонгуку. Юноша не то чтобы красив, но и дурён не был. Чимин радушно принял гостей, приглашая войти внутрь, и тогда они скрылись в дверях дворца. Чонгук постоял с минуту и, полностью опустошённый, неспешно пошёл обратно в комнату. Там его встретил Ёндже, упирающийся руками в бока, и покачал на него головой, утаскивая на уборку библиотеки. Там работы было предостаточно и заняться было чем, но Чонгук всё равно успевал думать о том, что сейчас делает возлюбленный, протирая в задумчивости книжную полку. Может, он обсуждает детали церемонии с родителями жениха или проводит время с омегой в попытках узнать друг друга лучше? Голова пухла от навязчивых мыслей и от недостатка сна, он лениво моргал и зевал до капелек слёз на раздражённых глазах. Наглотавшись пыли, он устало чихнул, в то время как сзади незаметно подкрался Ёндже. — Где ты был утром? — вопрошал бета, упираясь плечом в шкаф. Чонгук попытался сдержать зевок. — О чём ты? — Тебя не было в комнате, когда я пришёл, но ты не любишь вставать рано. — Я был… В туалете, — неловко «признался» он, вызывая скептический взгляд. — Человек, у которого в распоряжении ванна с купальню на целый этаж слуг со всеми удобствами, пошёл куда-то в другое место. Не смеши меня, — хмыкает бета, но неожиданно, с пришедшим озарением, поддался вперёд, говоря шёпотом. — Ты что, ходил туда? Чонгук ничего не ответил, перекладывая книги на чистую полку, будто ничего не услышал, пока Ёндже оглядывался вокруг на наличие лишних ушей поблизости. — Но зачем? Нравится причинять себе боль? — С чего ты взял? Я спокоен. Наткнувшись на сомневающийся взгляд, он повернулся к другому стеллажу, стараясь не выдать своё смятение. — Меня не обманешь. — Вот всё тебе нужно знать! — раздражающе воскликнул альфа, но Ёндже он этим не обидел. — Прекрати, Чонгук. Ты стал слишком агрессивным, и это началось, как только ты узнал о том, что правитель скоро… — Хватит! — заставляя замолчать, вскрикнул мальчишка. — Я не хочу об этом говорить! — Посмотри на меня, — не обращая внимания на всплеск злости, продолжал Ёндже, Чонгук раздражённо повернулся всем корпусом, скрестив руки на груди в защитном жесте. — Я понимаю, что ты расстроен, но сдерживай свой норов. Помни, о чём я тебе говорил. Не зли Его Величество. Потеряешь его доверие и тогда твоя жизнь превратится здесь в ад. Понял? Чонгук упрямо глядел ему в глаза и рассерженно сопел под нос, пытаясь совладать с отрицательными чувствами. — Да. Ёндже подошёл ближе, замечая помятое лицо и залёгшие тени под красными глазами. — Уже далеко за обед. Можешь идти в комнату, тебе стоит отдохнуть, чтобы не развивать и дальше нервное состояние. Хорошо поешь и поспи. И хватит нервничать — блондины не в его вкусе. Чонгук сдерживает возмущённый цок, в который раз убеждаясь, что бета зрит в корень, и разворачивается на пятках, отправляясь к себе. Настойчивая пыль щекочет нос, но чихнуть никак не получается отчего он только больше раздражается. Возле комнаты всё-таки вырывается громкий чих, и мальчишка отмахивается от слуг, предлагающих поесть, сразу заваливаясь на постель и мгновенно засыпая. Будит его страшный голод под вечер. Он открывает глаза, замечая улыбающегося Чимина. Король приглаживает его растрёпанные волосы и двигается ближе, чтобы коснуться щеки. — Давно ты здесь? — сонно спрашивает Чонгук, ластясь к тёплой ладони. — Пришёл где-то полтора часа назад. У меня свободное время и я решил провести его с тобой, — Чимин прикладывается лбом к выглядывающей из-под смятого ворота ключице и шепчет: — Я соскучился. — Как прошла встреча? Пальцы Чонгука путаются в чёрных волосах на загривке, массируя кожу головы, в шею ему раздаётся усмешка. — Я сказал, что скучаю по тебе, а ты не ответил, — пухлые губы растянулись в широкой улыбке, являя ровные зубы, и Чимин наклонился к нему, целуя. — О какой встрече может идти речь? Всё это время… Я думал лишь о тебе… И об этих… Розовых губах… Желудок неприятно болит от голода, и он спешит напомнить о себе беспечному хозяину. Чимин заливисто хохочет, вставая с мальчишки и слыша разочарованный вздох. — Я прикажу слугам подать ужин немедленно. Но когда всё было готово, и прислуга скрылась за дверью, Чонгук оглядел стол, молниеносно разворачиваясь. — Ты не будешь ужинать со мной? Одинокая тарелка с единственным экземпляром приборов находилась на столе в окружении разных блюд, ясно это показывая, но он всё равно спросил. Чимин подошёл к нему, беря за плечи, подвёл ближе к столу и посадил на стул. Он обнял его со спины, прижимаясь щекой к виску. — Я не могу остаться — сегодня я должен почтить гостей своим присутствием, — прося понять его, пояснял мужчина очень мягким тоном. Странное чувство тревоги охватило мальчишку. Чимин должен быть на ужине для более близкого знакомства со своим будущим мужем, который будет сидеть справа, на его месте, пока он будет есть здесь в одиночестве. Своим поведением Чимин будто пытался оправдаться — «Я должен присутствовать там, но тебя не могу взять с собой. И уже никогда». — Но я не хочу есть без тебя. Да, он был капризен, но ничего не мог с собой поделать, ведь чувствовал, что, раньше принадлежащее только ему, у него забирают, и оттого давил на жалость детским тоном, пользуясь чужой любовью. — Не делай так. Ты же знаешь, что я бы даже выбирать не стал, но это мой долг, — мужчина сел на корточки, понимая, что если так продолжится — он может опоздать. — Я приду как только закончу, малыш, хорошо? — Нет. Эгоистическое чувство начало душить его. Чимин не может остаться, и Чонгук это понимает, но всё равно готов уже вцепиться в чужую руку или устроить не показательную, — самую настоящую истерику. «Что ты делаешь?! Прекрати вести себя как ребёнок», — обращался он к себе, но мысли разительно отличались от поведения. Чимин нахмурился, грудь его начала чаще вздыматься в попытке успокоиться, он старался говорить мягко и вкрадчиво. — Пожалуйста, потерпи один вечер, ночью я весь твой. Ему никогда не приходилось уговаривать кого-то, но ответ вызвал у него ещё больше озадаченности и, в какой-то степени, злости. — Тогда я не буду есть вообще. Не понимая, как смог такое бросить, мальчишка испуганно замер и опустил голову, боясь посмотреть на мужчину, чьи глаза потемнели. Правитель встал на ноги, теперь опасно возвышаясь над ним, Чонгук всё не мог открыть рот хоть для какого-нибудь извинения. «Не смей перечить и приказывать королю». — Чонгук, я понимаю твои чувства, но я… — Прости, — перебил его юноша, не осознавая, что делает этим обстановку более накалённой. — Прости, я больше так не буду, правда. Я не хотел тебя злить. Чимин не кинулся отрицать, как раньше, то, что разозлён, брови его так и остались нахмуренными. Он сложил руки за спиной, словно ставя барьер, и Чонгука прошило от этого многочисленными иглами насквозь. — Я скоро вернусь. Он хладнокровно развернулся и зашагал на выход. Чонгук жевал губы, грея в груди комок обиды вперемешку с виной. Это был первый раз, когда Чимин уходит так — без объятий, без поцелуя, а главное — без улыбки. Но он внезапно остановился уже возле дверей, обнадёживая. — Ты должен хорошо питаться, поэтому съешь всё, что есть у тебя в тарелке. В сравнении с предыдущими пожеланиями приятного аппетита, Чонгук впервые получил такой равнодушный приказ, но следующая фраза заставила его напрячься, оленьи глаза растеряно расширились. — И не вздумай меня обмануть. Я в любом случае узнаю, что и сколько ты съел. Чимин никогда на него не давил. Всё, что относилось к его жизни, было лишь его личным выбором. Чонгук мог не носить красивые, но не нравившиеся ему вещи, отказаться от супа, потому что не хочется, мог учить ненужный ему этикет, работать слугой. И ни одно его решение даже не обговаривалось, потому что его уважали и даже любую мелочь считали чем-то ценным для формирования свободы воли. А сейчас ему буквально приказали, и тут же пригрозили тем, что его контролируют и за ним наблюдают. И даже такой пустяк, касающийся еды, был толчком в грудь. Голод исчез мгновенно, небольшой инцидент, который даже ссорой не назовешь, оставил неприятный осадок. Испытывать такое впервые в их отношениях для него тяжело. Чонгук дал себе слово, что, как только Чимин придёт, он попросит прощения за своё поведение. Ужин прошёл в слепом ковырянии вилкой в тарелке и глотании вдруг безвкусной еды, ведь это то, из-за чего всё случилось, ему не следовало ещё больше злить короля. Позже мальчишка лёг в кровать, дожидаясь прихода альфы. Но, несмотря на все убеждения, когда пришёл Чимин, он так и не смог сделать то, что собирался и, более того, просто притворился спящим, дабы избежать неловкого разговора. Чимин же, заметив, что тот уже «спит», просто разделся и лёг в постель. Отпустив раздражение, так как был отходчивым по отношению к близким людям, придвинулся, крепко обнимая со спины поперёк живота, и задышал в шею, вороша дыханием волосы на затылке. Рука с перстнями мягко погладила его впалый живот. — Я тебя, наверное, обидел, — тихо зашептал он, замученный виной из-за своего безразличного тона, совсем не подозревая о том, что его слышат. — Обещаю, этого больше не повторится. Он клюнул его чмоком в затылок и лёг головой на подушку. У Чонгука неприятно сжалось всё внутри. Конечно, он его обидел. Чимин быстро уснул — через десять минут засопел, ещё через пять его уже сложно было бы разбудить. Мальчишка всё это время боялся шелохнуться, от руки, прижимающей к горячему телу, чуть не взвыл. Он аккуратно перевернулся, кладя одну руку на плечо, вторую — на грудь правителя, ощущая размеренные стуки под пальцами. После произошедшего чувства обострились и обняться хотелось в несколько раз сильнее, чем обычно. Вот дурак, думает Чонгук, надо было «проснуться», и может, тогда он получил бы поцелуй или они бы неторопливо занялись любовью в качестве извинений друг перед другом. Теперь поздно. Рассматривая умиротворённое лицо, мальчишка грустно вздохнул, перемещая взгляд на полные губы. Чонгук хитро улыбнулся пришедшей мысли и, словно вор, тихо переместил свою руку на мужскую спину, лицо придвинул ближе, касаясь носом носа Чимина. Он почувствовал, как всё внутри перевернулось, сердце волнительно застучало из-за такой близости и, ещё немного подумав, очень медленно просунул ногу между чужими, до тех пор пока бёдра не соприкоснулись. Чимин зашевелился, прижимая к себе мальчишку за ягодицу переместившейся туда ладонью, и открыл рот, выдыхая и вызывая счастливый вздох у проказника. Чонгук навис над ним, чувствуя вторую руку правителя, в привычке обхватившую его за поясницу, и медленно приблизился, чтобы поцеловать. Сердце застучало ещё пронзительней от осознания того, что он украл поцелуй у спящего Чимина. Удовлетворённый своими шалостями, Чонгук неслышно хихикнул, когда заметил, как мужчина причмокнул губами, будто ему чего-то не хватает, и счастливо уткнулся в тёплую шею. Всё-таки мириться ему нравится больше, чем переживать неприятные казусы.
