Робость любви, как пиона цветение

      Иногда любовь — это череда не только новых и восхитительных событий, но и тех, где требуется вся выдержка. Чонгук бы определённо ответил, что любовь ломает его, создавая заново по крупицам. Например, он научился быть сильным, преодолевая все невзгоды, научился уступать ради блага всех вокруг, и ждать он тоже научился. Нескончаемо и с огромной надеждой в груди.       Теплил чувство любви, не забывая, кто он такой, и терпеливо ждал своего часа, что значительно сокращался в минуты. Чонгук уже ничего не желал так сильно, как увидеть чужое лицо всего лишь на минуту. Сначала Чимин попросил потерпеть один вечер, потом — один день, вскоре он не появлялся целыми сутками, но мальчишка всё равно ждал. Сидел до посинения, сжимая от бессилия ладони и сдерживая судорожные вздохи, начал пропускать работу в надежде, что, возможно, днём Чимин решит заглянуть к нему, но тот всё не шёл. Чонгук пожалел, что перешёл в дальнее крыло, ведь теперь нет даже малейшей надежды на то, что он увидит возлюбленного хоть на секунду.       Жених оказался слишком навязчивым, Чимин — слишком безотказным. Звали омегу Ионглианг, примерный, уверенный в себе, хорошо обучен этикету и придворным танцам, знает гуманитарные, точные науки, увлекается живописью, свободно играет на трёх инструментах, обладает хорошим чувством юмора и наделён привлекательной общительностью. Одним словом — идеальный, как и полагается, принц и лучшая партия.       И помимо всех вышеперечисленных качеств, неприсущих Чонгуку, он был живым и активным. Слухи о бесконечных прогулках, совместных трапезах и остальном его времяпровождении с королём долбили Чонгуку в голову стальной кувалдой, разлетаясь болезненными осколками где-то в груди.       Последнее собрание всех слуг прошло крайне тяжело. Вновь обретшие силу смешки начали набирать обороты, как и надменные взгляды, но Чонгук всё так же не обращал внимания, но чем больше терпел, тем смертоносней был ураган жгучих чувств. Он ушёл, мелькая гордо выпрямленной спиной, но та была слишком ровной, выдавая его с подноготной. Жалованье, так и не полученное им, принёс Ёндже, сразу удалившийся по причине рабочего дня, и Чонгук чуть не выкинул его в окно, отправляя играть на каменной плитке золотой россыпью. Ему оно не нужно, ему вообще ничего не нужно, вот только никем не замеченные порывы своевольности ему не помогут.       Искать Чимина он не собирался, ведь его могут застать такие долгожданные гости, что вызовет огромное возмущение, и тогда Чонгук лично навлечёт на себя гнев правителя, да и гордость ему не позволяла сделать шаг первым. Он лишь отчаянно выжидал того момента, когда мужчине станет стыдно за то, что он оставил его одного, развлекаясь со своим женихом. Вскоре обида стала настолько сильной, что Чонгуку захотелось уйти из дворца, но всё, что он сделал — попросил перевести его в конюшню. Так он мог хотя бы днём не находиться в этих стенах, быть подальше от Чимина и навязчивого желания прийти к тому.       — Чонгук, зачем тебе в конюшню? Во дворце сейчас комфортнее из-за приближающихся холодов, объём работы меньше. Здесь ты отлыниваешь от работы, там так не получится, ты можешь не справиться, — Ёндже уже полчаса пытался отговорить упёртого мальчишку, но всё бесполезно. — Я надеюсь, ты понимаешь, что я там не волен что-то решать и, в случае чего, не смогу помочь, соответственно, там у тебя нет защиты.       — Она мне не нужна, — он чувствовал толику раздражения по отношению к ситуации, где его пытаются склонить к другому выбору, когда он уже давно всё решил. — Ты говоришь так, будто я собираюсь во вражеское логово. Это всего лишь другая часть одной территории. Никто не собирается там меня бить или издеваться надо мной.       — Но зачем?       — Я слышал, что там не хватает рук для ухаживания за Ригелем. Он слишком прыткий и многие его боятся. Я один из немногих, кто смог наладить с ним контакт однажды и, думаю, что могу помочь.       Речь была невозмутима, но взгляд Ёндже всё равно стал подозрительным.       — Добродетель, значит…       — Так и есть.       Чонгук видел это желание отчитать неугомонного и несносного мальчишку, но знал, что решение не имеет права быть оспоримым, ведь приказ о выполнении любой прихоти был дан королём. Ёндже не хотел терять его из виду и, конечно же, это было из-за искренней заботы, но Чонгук больше не тот беззащитный мальчик, который вечно нуждался в опеке и присмотре. И сегодня он это докажет. Ругаться Ёндже не намеревался и портить отношения ссорой не хотел, поэтому был вынужден принять решение в пользу Чонгука.       Альфа волновался, ведь с этим местом у него были связанны непростые воспоминания, и оказаться вновь здесь после ужасного заточения было тяжело.       Конюшня — действительно непростое место. Работа здесь никогда не останавливала свой ход, ведь уход за взрослыми животными и крепчающими жеребцами являлся огромным трудом. Ангар встретил его лошадиным ржанием и топотом копыт, откуда-то сбоку доносился собачий лай из псарни, земля была скованна льдом изморози и хрустела под ногами, когда он шёл ко входу. Здесь никто не знал главного фаворита в лицо, поэтому находиться в окружении этих людей стало сродни глотку воздуха. Лишь об одном Чонгук переживал — запах короля, оставившего метку, являлся слишком сильным. Но всё было пустым — аромат в самом здании отнюдь не был свежим, перекрывая все посторонние запахи. Здесь Чонгука приняли как обычного рабочего, но очень удивились, когда он выбрал Ригеля в подопечные.       Пришлось потрудиться над тем, чтобы конь мог вспомнить его, но Чонгук легко с ним подружился, когда, распахнув на себе вещь, дал животному принюхаться. Вороватыми движениям он накинул рабочую форму, пока никто не видел, и осторожно, чтобы не спугнуть, погладил белоснежного жеребца. За день Чонгук вполне освоился, и Ригель начал привыкать к нему. Мальчишка много говорил с животным, кормя и хваля, иногда давая понюхать ладошку, чтобы конь привык и к его запаху. Слуги лишь в крайней степени удивления наблюдали, как новенький ухаживает за строптивым конём правителя, тот в свою очередь даже не фыркает. Первый день пролетел настолько быстро и насыщенно, что по возвращении его едва хватило на ванну, в которой он уже клевал носом.       Теперь каждая минута Чонгука заполнялась, а если и была свободная, то быстро скрашивалась помощью остальным работникам. Летели дни, холодные и тёмные, в бесконечном поту и жаре из-за таскания сена, вёдер воды и постоянной чистке королевского коня. Но Чонгук всё грустил, ведь, даже исчезнув, его никто не хватился искать. Он топил себя в тоске и от невозможности выплеснуть свои сильные и нежные чувства дарил их животному, что был связан с Чимином. Теперь его улыбка принадлежала не только королю, но и прекрасному существу с красивым звёздным именем.       Чонгук постоянно сглатывал дерущий глотку ком и закусывал дрожащие губы, держа трещащую по швам маску безразличия, и чувствовал себя тенью, тем, кого сдвинул с пьедестала кто-то более важный. Ёндже лишь молчал о Чимине каждый вечер, интересуясь только его делами, и спрашивал, не хотел бы он вернуться, но мальчишка упрямо стоял на своём, твердя о том, что ему хорошо там работается.       Гордость душила его, когда Чимин в очередной раз не пришёл, решая свои дела в кабинете, накопившиеся из-за того, что кое-кто отнимает его время. Но теперь Чонгук не ждал — просто лёг спать, накрываясь одеялом по шею, дабы не замёрзнуть.       С каждым днём становилось всё холоднее, ветер уныло завывал в щели, гуляя сквозняком по помещению конюшни и заставляя часто съёживаться. Чонгук напрягался всем телом, чтобы не начать дрожать, игнорируя боли в позвоночнике.       В который раз закончив с белоснежной гривой коня, он присел на корточки, опираясь спиной о деревянную стену стойла, и короткими движениями начал растирать ладони в попытке согреть их. Животное подошло ближе, тычась мордой ему в ухо, и мальчишка хохотнул, обхватывая Ригеля в объятиях, пока тот смешно фыркал.       — Господин Чонгук!       Не сразу поняв, что его зовут, мальчишка не отреагировал, но второй раз заставил его встрепенуться.       — Господин Чонгук! — кричал знакомый слуга, всегда прибирающий его комнату. — Господин!       — Что случилось? — спросил он, встав на ноги, на что конь обижено засопел и отошёл.       — Пожалуйста, пройдёмте со мной, — запыхавшийся парень нёсся к нему, взглядом встревоженных глаз бегая по его фигуре. — Его Величество желает немедленно Вас видеть.       Дыхание схватило, Чонгук застыл глыбой камня, пока посыльный чуть не хватал его за руку. Поведение слуги было крайне странным, как и ещё один факт.       — А где Ёндже?       Обычно связующим звеном являлся он и то, что, вместо него, пришёл кто-то другой, навевало опасения.       — Он был немедленно выслан из дворца.       — Что?! Почему?       Бета был идеальным слугой, он никогда не совершал ошибок, и то, что его сняли с должности, заставило нервы заиграть.       — Пожалуйста, поторопитесь. Его Величество очень зол.       Не медля, он пошёл за парнем, почти бегущим, и эта чужая тревога вызывала страх. Чонгук не понимал, что происходит, с каждым шагом этот страх усиливался, как и волнение. Он приглаживал растрёпанные волосы оледеневшими руками, приводя себя этим в порядок, в глазах зарябило, и он не сразу понял, но поднял голову.       Первый снег мелкой россыпью опадал на замёрзшую землю странными причудливыми горошинами. Из-за трепета от скорой встречи он не замечал, как зубы начали стучать, и с наслаждением почувствовал долгожданное тепло за порогом дворца.       Рядом с покоями было мрачно: напуганные слуги с круглыми глазами мельтешили у входа и, как только заметили прибывших, торопливо отошли, открывая проход. Затолкав Чонгука внутрь едва не гурьбой, они быстро захлопнули двери.       Внутри было подозрительно тихо. Осторожно обследовав взглядом периметр, он увидел фигуру, угрожающе сидящую на крае подножья кровати. Мальчишка замер, но вовсе не от страха, а от какой-то странной радости внутри и душащего волнения. Он глубоко и часто задышал грудью, словно готовясь к крику, чувствуя, как вся обида и гордость испаряются, будто их и не было. Взгляд чёрных глаз устремился на него.       — А теперь объясни мне, почему я прихожу сюда, а мне сообщают, что тебя нет во дворце? — чуть ли не рыча, требовал ответа Чимин, не меняя спокойной позы, но вена на его лбу вздулась, будто он был готов взорваться. — Почему я узнаю последний, что ты больше не работаешь здесь? Или ты считаешь, что я не обязан знать?       — Я всего лишь сменил место работы, — как зачарованный, заговорил альфа, не отводя взгляда от злого правителя, почему-то очень красивого. — Ничего же страшного не случилось.       — Я многое тебе разрешаю, но неужели ты думаешь, что знать о таких вещах мне не нужно? Конюшня — это тяжёлый труд, тем более, когда наступает зима. Ты можешь серьёзно заболеть.       — Мне нравится там и я бы хотел и дальше ухаживать за Ригелем и другими лошадьми. Там многие работают и всё в порядке.       — Не равняй их с собой! — зло вскрикнул мужчина, совсем забывая о том, как ещё две недели назад шептал ему ночью, что больше не будет обижать, но Чонгук даже не вздрогнул. — Я не хочу, чтобы ты работал там!       — Хорошо, — как-то сразу согласился он, несмотря на недавние признания в симпатии к новому месту и на явный приказ, ведь ещё недавно его это заставило поволноваться.       Странно, вместо прежнего протеста, он соглашается, и даже самая малая капля души не противится. Чонгук хотел, чтобы его заметили, и эта злость и внезапный приказ заставляют его едва не победно улыбаться. Возможно, теперь правитель больше не будет так пропадать, боясь, что вновь может упустить мальчишку.       — Что случилось с Ёндже? — спрашивает осторожно, медленно двигаясь в сторону Чимина.       — Это он разрешил тебе работать там, не сообщая об этом мне. А когда я узнал, что ты работаешь в чёртовой конюшне, Ёндже сказал, что я был слишком занят, и он решил не тревожить меня.       — Но ты действительно был занят.       Сердце сжалось от своих же слов, ведь всё это время он считал себя брошенным и забытым.       — Не смей думать, будто какой-то омега может быть важнее, чем ты. И любой, кто так подумает, будет наказан, поэтому я выслал его из дворца.       Облегчение рвалось наружу улыбкой из-за слов, слишком важных для обычного мальчишки.       — Ёндже не виноват — это я попросил его тебя не беспокоить, — беря всю вину на себя, оправдывал друга Чонгук, стоя совсем рядом и соприкасаясь коленями с чужими. Он снял с себя плащ, бросая возле ног, и, как под гипнозом, очень медленно сел Чимину на бёдра, располагая колени по обе стороны от него. — Восстанови его в должности.       — И не подумаю, — тут же смягчаясь, что было слышно по голосу, Чимин кладёт руки на его поясницу, приближая лицо.       — Пожалуйста, — шепчет мальчишка, рассматривая сухие пухлые губы. — Сделай это ради меня.       Ничего не отвечая, Чимин целует его, чувствуя тянущее ощущение на губах, и отстраняется, из-под ресниц наблюдая за его реакцией, после чего снова прихватывает заманчиво розовую мякоть. На грани настоящего поцелуя, когда языки начинали движение навстречу, они специально отстранялись, дразнясь и таким образом желая большего. Лёгкие поцелуи оставляли чувство сладости на губах, которое хотелось растянуть как можно дольше — им обоим нравилась эта игра.       — Ах! — языки всё-таки успели коснуться друг друга.       Ничего лишнего, лишь нежность, плавящая сознание и заставляющая мурашки осыпать позвоночник. Чонгук всё же поддался вперёд, сплетая языки и тут же отодвигаясь, спровоцировав первый мокрый чмок. Он схватил чиминово лицо в ладони и лишь прикоснулся к тёплым губам, ловя чужое дыхание, пока руки на спине ласково оглаживали его через одежду.       — Не заставляй меня больше ждать так долго, — он чувствовал взгляд на себе, заставляющий его щёки краснеть. — Я был готов сойти с ума.       — А ты больше не думай, что для меня есть кто-то, важнее тебя.       Чонгук кивнул, открывая растерянные глаза, и осмотрел себя.       — От меня, наверное, пахнет — я должен принять ванну. Ты… Подождёшь меня? Обещаю, я быстро, — Чонгук встал с мужчины, быстрым шагом направляясь к дверям, чтобы позвать слуг.       Постоянно подгоняя их, он носился по комнате слишком взволнованный, пока Чимин его не остановил.       — Не торопись, я свободен до вечера.       Чонгук посмотрел в окно, где уже через час стемнеет, хоть это и не означало, что время ужина настанет, и качнул головой.       — У нас мало времени.       Сорвался бегом в ванную, говоря слугам, что готов, и начал снимать верх одежды. Но вода, чистый кипяток, совсем не способствовала принятию ванны, но тому хоть бы хны. Тогда Чимин подошёл сзади, мягко оттаскивая от резервуара.       — Разбавьте воду холодной и все выйдите, — поворачивая голову к одному из бет, он подзывает его к себе: — Принеси кокосового масла.       Чонгук лишь сглотнул.       — Я хотел позже, но раз ты так переживаешь, то я приму ванну с тобой.       

***

      У Чимина никогда не было какого-то особого представления о том, кто может ему понравиться, если быть точнее — не было идеала. Для него оставалось загадкой то, как все вокруг говорят о каком-то определённом качестве своего возлюбленного, которым тот должен обладать: цвет волос и глаз, телосложение, черты характера. Сердцу ведь не прикажешь: полюбишь светловолосого, когда нравятся темноволосые, полюбишь спокойствие, когда всегда нравилось озорство — все эти вещи неподвластны нам. И кто бы мог подумать — он влюбился в сентиментального и чувственного мальчишку, но нельзя сказать, что он являлся его идеалом, и что та или иная черта привлекла его сразу.       Чонгук стал единственным, кто действительно смог заставить трепетать короля от одного только взгляда или движения. Он был милым, никогда ничего не требовал, покладистый и робкий, часто совершал необдуманные поступки, но, как только видел его, признавал даже несуществующую вину, сверкая преданными глазами.       Мальчишка сочетал в себе несочетаемое: силу и слабость, злость и мягкосердечность, непомерную гордость и невероятную смиренность, был непредсказуемо умён и так же глуп. И, даже зная о всех своих привилегиях, никогда не просил больше, чем просто обычного внимания. Чонгук был странно одинок и добр, был привлекательно прост как всем известная истина, но в то же время многогранен и сложен как что-то необъяснимое. И в этих дебрях чёрт ногу сломит, гонимый из леса его причудливыми жителями.       Мальчишка часто притворялся слабым, думая, что прекрасный актёр, для того, чтобы Чимин не сдерживал свою рыцарскую натуру, так и рвущуюся наружу в силу особенностей характера. Смеялся порой над не очень смешными шутками, но не потому, что неискренний, а потому, что шутка являлась самой любимой в арсенале правителя. Заинтересовано слушал каждое слово, боясь не услышать или пропустить что-то, потому что ему всегда интересно всё, что связанно с ним, даже если это знание незначительное. А так же заботился о Чимине и не только во время болезни: заваривал успокаивающий чай после тяжёлого рабочего дня и тихо читал перед сном, иногда молчал, позволяя отдохнуть в тишине у себя на груди, ласково проводя ладонью по волосам. Он понимал каждый взгляд, каждое слово и будто становился его копией: перенял много привычек, повадок и даже интонацию в голосе.       У Чимина не было идеала, но Чонгук стал им. Стал миром, наполненным красками, являясь сердцем, бьющимся в его груди.       Ионглианг был прекрасен, неся в себе все черты хорошего, даже великолепного будущего мужа. Раскован в сладостных речах и твёрд в своём самолюбии, как и полагается особам королевской крови, и так же, как был хорош во всём, он был скучен и совсем не неповторим.       Кому будет интересно знать о том, кто написал ту или иную картину, слушать о великолепной истории далёкой страны, быть восхищённым звучанием духового инструмента, если он и так это всё знает? Скука, да и только. Такой не будет слушать с открытым ртом о звёздах на небе и не будет считать его самым умным и весёлым, а альфе обязательно нужно быть центром чьей-то жизни.       Порой, слушая очередные истории омеги в попытке заинтересовать и впечатлить, Чимин незаметно вздыхал, изображая интерес. Нет, он не относился с неприязнью и пренебрежением к сидящему напротив человеку, якобы портящему ему жизнь, и это было отнюдь не неуважение, просто он не терпит, когда кто-то отвлекает его от дел, возбуждённо тараторя и рукоплеская во все стороны. Видя уверенность и наглую нетактичность, он задумывался о такой полюбившейся ему скромности. Омега свято верил в то, что, если он станет его мужем, можно смело вторгаться в кабинет и мешать дневной работе, и, уверенный в своей правоте и великолепии, он прерывал всё на корню одной фразой:       — Вы же не откажете своему жениху в небольшой прогулке?       Чимин видел эту симпатию с первого дня и лишь молча наблюдал за потугами из кожи вон лезущего юноши. Тот старался понравиться типичными способами, коими пользуются все омеги, сдавая себя своим романтическим поведением кроткого искусителя. Но, даже если это всё было очевидно, королевская гордость не позволяла ему раскрыть этот факт. Вот и вся логика. Он тянулся к нему, как магнит, с самой первой встречи, не оставляя после себя загадки, и этим лишь отталкивал, ведь альфе было куда любопытнее начинать игру в притяжение первым. Но игра эта его больше не интересовала, потому что он уже притянул к себе того, кого хотел.       Шагая рядом, Чимин боялся и слово вставить, смотря лишь себе под ноги. Едкие мысли разъедали его голову. Почему он с тем, кому интересно лишь поговорить о себе, хвастаясь своими умениями и познаниями? Почему он идёт с кем-то, его самого не интересующим, в одну ногу, совсем не слушая и не пытаясь поддержать беседу, хотя кого это вообще волнует? Почему совесть снедает его душу, и он находится мыслями не здесь?       Под удар попал слуга, наивно посчитавший, что омега мог стать важнее одинокого мальчишки. Чонгук уже неделю работал в самой сложной части королевского двора, на холоде и при самом продолжительном графике. Что ещё могло произойти за время его отсутствия, Чимин даже боялся представить.       Чонгук обижен и надо быть настоящим глупцом, чтобы не заметить этого, и, так как он является человеком, ему присуще чувствовать боль и грусть, независимо от его природы. Но вот мальчишка вновь слепо соглашается с чужими словами, отпуская все грехи Чимина, но ведь в том, что он хотел скрыться от проблем, нет его вины. Юноша готов забыть о гордости, с трудом взращённой снова за долгие месяцы, прося взамен лишь немного — каплю нежности и внимания, чем Чимин и старается компенсировать долгое отсутствие.       Они молчат, говоря за себя своими действиями. Чонгук принимает долгожданные объятия с умиротворением на лице, сжигая Чимина дотла своей любовью и неприхотливостью. Правитель не уверен в том, что ситуация, произошедшая две недели назад, обязательно не повторится снова. Он тогда действительно был зол: неужели Чонгук не понимает, что ему тоже тяжело и времени на детские капризы у него нет? Но потом он понял, что их чувства разительно отличаются. Ведь это мальчишке предстоит делить своего мужчину с кем-то другим, пока этот кто-то будет обхаживать короля. Сегодня он смолчал лишь потому, что долго ждал и готов на всё ради этих драгоценных минут, но когда-нибудь бушующее пламя вырвется наружу, грозясь перейти в катастрофу, и тогда он будет прав.       Чонгука клонило в сон, когда, лёжа в постели, Чимин гладил его мягкий обнажённый живот, но он упрямо не засыпал, чтобы не пропустить того момента, когда правитель уйдёт. А тот, наоборот, молился о чужом сне, лишь бы глубокие глаза не травили своей тоскливостью.       — Почему ты не можешь просто не пойти? — спрашивал он Чимина, лежащего головой на его груди, как Хосока когда-то.       — Пока в этом дворце находятся короли другой страны, я должен уделять им время. Они — важные гости.       Сердце под ухом Чимина замерло на секунду и, как пугливый заяц, быстро забилось. Он поднял голову, натыкаясь взглядом на блестящие глаза и дрожащие губы.       — Останься… — тихо молил юноша сиплым голосом — у Чимина же загорчило на языке.       — Чонгук, — зовёт он, но его перебивают.       — Останься… — так горько, что хоть под землю провались.       — Я обещаю, что, как только они уедут, я ни на шаг от тебя не отойду.       Чонгук запрокинул голову, издавая судорожный вздох и сжимая пальцы. Он болезненно улыбнулся, пока мир Чимина из-за этого рушился в который раз. Он не мог выдержать слёз вовсе, но если это были слёзы возлюбленного, король начинал ненавидеть себя, являясь их причиной.       — После свадьбы ты должен провести с ним ночь, и я… Не могу перестать думать об этом.       — Не нужно, Чонгук-и…       — Пожалуйста, — альфа сделал паузу, медленно сглатывая. Каждое слово он говорил с таким трудом, и в носу правителя от этого защипало, — просто… Сделай это и вернись ко мне.       Раздался предупредительный стук в дверь, часовой механизм на столе показывал отметку в полчаса до времени ужина, означающее лишь одно. Ничего страшного не было, Чимин ещё вернётся, но всё же почему-то ему казалось, что прощание сейчас стало сродни смертельной разлуке. Боль и обречённость обычного расставания были тяжки, и в первую очередь из-за несчастного и одинокого мальчишки. Они оба хотят остаться здесь, в этой комнате, являющейся их отдельным миром и обителью, но желаниям не всегда дано сбыться.       — Чонгук-и, ты должен уснуть, — Чимин приподнялся на локте, отчего встревоженный и сонный юноша сделал то же самое.       — Но я не хочу, — на грани истерики. Чонгук понял, что он вот-вот собирается уйти.       — Ты должен. Закрой глаза. Когда откроешь, меня уже здесь не будет, — в ответ упрямо замотали головой. Чимин лишь обнял и уткнул Чонгука в шею. — Пожалуйста, я не смогу уйти, если ты будешь смотреть мне вслед.       Казалось, судорожные вдохи могли пробить его грудь, но Чонгук старался дышать спокойнее, пока совсем не затих. Поцеловав макушку, правитель кладёт уже несопротивляющегося альфу на подушку и начинает гладить его по волосам. Мальчишка смиренно лежит, вновь повинуясь и печально заглядывая в глаза. Он режет Чимина своим послушанием острее клинка, но вскоре его веки наконец-то закрываются. Беззащитно и доверчиво он засыпает под ласковой ладонью, сопя под нос, полностью умиротворённый и беспечный, как несколько месяцев назад. Чимин скучает по тем дням, когда Чонгук был спокоен не только во сне.       Альфа аккуратно встаёт, накрывая его одеялом, и легко целует в губы. Он с минуту внимательно разглядывает капельку в его ухе, которую они вместе вставили в мочку после того, как Чонгук пришёл в его покои с извинениями, и уходит, тихо прикрыв за собой двери.       Столовая встретила его небольшим шумом: гости и папа общались, что-то обсуждая. Ионглианг и Его Величество Юнги быстро нашли общий язык и в том, что те будут жить душа в душу, Чимин не сомневался.       — Прошу меня простить за опоздание — дела, — он сел на своё место во главе стола, обводя взглядом омегу и его родителей.       — Ничего страшного, — фальшиво улыбнулся папа, испепеляя глазами, но это вряд ли кто-то понял.       Жених, сидящий справа, принюхался и вскинул в недоумении брови, захлопав глазами, но вскоре собрался, тоже застенчиво улыбнувшись.       — Наконец-то пришёл кто-то, с кем я мог бы поговорить, — заворчал его отец, откладывая приборы, вынужденный быть одним альфой среди трёх омег. — Омегам лишь бы о свадьбе и нарядах, что с них взять.       Все засмеялись, и даже не оценивший странной шутки папа. Чимин представил, как на месте омеги сидит мальчишка, без напряжения и испуга, говоря на свободные темы. В комнате висела непринуждённая, даже, можно сказать, тёплая атмосфера, вот только причиной являлся кто-то другой, нежели ему хотелось. И, улыбаясь почти искренней улыбкой, он уткнулся взглядом в свою тарелку.       

***

      День свадьбы приблизился быстро, и невозможно было сосчитать на пальцах всех людей, находящихся во дворце, сколько раз Чонгук сгорал от боли и ревности. Но до этого дня. В этот же он будто умер.       С самого утра его штормило, он отказывался вставать с постели, почти осязая дыру в груди, сочащуюся кровью и противным гноем. Ёндже носился над ним, как над раненым лебедем, успев и обругать, и взволнованно понервничать, но всё же не мог остаться надолго и ушёл, говоря, что ему следовало хотя бы позавтракать. С момента ухода беты комната обрушилась на него, давя тишиной на ушные перепонки.       Он сел на постели, не зная, что делать дальше, в полной растерянности едва не пожимая плечами. Он вёл с собой странные беседы в голове, создавая иллюзию, где он не был один в этой пустой комнате. Может, следует принять ванну? Или действительно позавтракать, как советовал Ёндже? Почитать книгу, попрыгать на ноге или постоять вверх тормашками? Никаких интересов, никаких желаний он не испытывал, находясь в крайней степени апатичности. Взгляд то и дело застревал на одном предмете, становился неосознанным и размытым, голова была пуста. Он глядел в одну точку, не моргая и не испытывая каких-либо чувств, будто это единственное, что он мог. Очнулся он внезапно.       — Чонгук-а?       Он поднял голову, пытаясь сфокусировать взгляд, и не поверил своим глазам.       — Хосок? — альфа быстро подскочил и подбежал к пришедшему, чтобы вцепиться в его плечи, сжимая в объятиях. — Когда ты приехал?       Омега едва мог говорить в радостных тисках:       — Вчера ночью, — просипел он. — Было поздно, поэтому я решил не тревожить твой сон.       Как иронично, что этой ночью сон так и не пришёл к нему.       У Хосока такие же тёплые глаза и широкая улыбка, его голос после долгой разлуки казался таким родным. Запах омеги больше не был чист, смешиваясь с нотами сильно пахнущего шалфея, успокаивающего и усмиряющего буйный аромат липы. Он был празднично одет: бархатный тёмно-изумрудный наряд украшала небольшая брошь, сверкая жемчугом на кармашке на его груди, тонкие пальцы затянуты в белоснежные перчатки.       — Мы отправились в путь, как только получили письмо от Его Величества, — пояснял омега, располагая их на кровати. Он неловко замолчал, боясь поднять взгляд. — Мне жаль, что тебе приходится терпеть это.       — Всё в порядке. Не думай об этом.       Хосоку можно было довериться, но он всё равно решил оградить свою душу, ведь проще пережить всё в себе, чем рассказать кому-то. Ему больно думать о происходящем, к разговору об этом он пока не готов тем более.       — Ты изменился, — добродушно хмыкнули в ответ.       Чонгук непонимающе уставился на лицо напротив, и омега поспешил объяснить:        — Говоришь как мой брат.       — Я думаю, мы оба изменились, как и всё вокруг. Но, несмотря на обстоятельства, я не хочу уходить.       — Теперь всё будет по-другому, — закивал головой Хосок. — Вам через многое придётся пройти, тебе в особенности. Главное — не оставляй Чимина. Если ты можешь отказаться от всего и жить другой жизнью, то он не в силах решать свою судьбу. Я был уверен, что ты всё ещё здесь и не ошибся в тебе. Я рад, что ты всё понимаешь и продолжаешь быть рядом.       Чонгук засмущался от явной похвалы. Хосок, заметив это, засмеялся, прикрывшись ладошкой, и схватил альфу за руку. Слишком растерянный, мальчишка попытался перевести тему:       — Как жизнь в новом дворце?       — Ничего особо не поменялось, так же, как здесь, только иногда одиноко, да и слуги меня как огня боятся, — изображая обиду, заворчал в своей манере омега. — До сих пор не могу привыкнуть к новому титулу.       — Ваше Величество, — дразня, позвал юноша, наконец-то улыбнувшись за столь долгое время, и его тут же несильно хлопнули по тыльной стороне ладони.       — Только не ты, — Чонгук засмеялся всем телом, наклоняясь. Хосок распахнул в удивлении глаза, только замечая ещё кое-что новое. — Чонгук-а, посмотри на меня.       Тот выпрямился, садясь ровно и поворачиваясь корпусом полностью к собеседнику. Хосок протянул руку, дотрагиваясь до сверкающей серёжки, и приблизил своё лицо, чтобы лучше рассмотреть.       — Поверить своим глазам не могу, — прошептал омега. — Он действительно подарил её тебе. Такая красивая и совсем не похожа на наши.       Чонгук устремил взгляд на чужую мочку, впервые так близко разглядывая изумрудную серёжку. Та действительно отличалась, как и украшение Чимина, — обычная золотая заготовка, в которую вставлен камень.       — Она идеально подходит тебе, — в который раз слышал мальчишка, но снова не понимал, что это означает. — Ты не знаешь ничего об этом камне?       Чонгук отрицательно покачал головой.       — Аквамарин считается камнем-оберегом для всех мореплавателей. Он обладает двойственностью и является единственным камнем, что способен менять цвет не от времени суток, как многие другие, а от волнения океана с небесно-голубого на зеленоватый оттенок. Многие верят, что он защищает от представляющих смертельную угрозу штормов, указывает правильную дорогу, и что он, являясь душой моря, способен укротить бурю. А так же, словно талисман, способен уберечь от морской болезни.       Возможно ли то, что Чимин увидел разные стороны личности Чонгука, когда тот и сам не мог подумать о том, что несёт в себе противоречивые качества? И, может ли быть так, что он считает его чем-то, вроде путеводной звезды, оберегающим талисманом и лекарством от своих болезней? И то, что Чонгук, являясь его второй «душой», способен усмирить «волнения океана»?       — Этот камень точно воздушный и обманчиво хрупок на первый взгляд, когда на самом деле прочен и устойчив. Нежный цвет дарит приятные ощущения и тепло, и он почти прозрачен, отчего кажется чистым и непорочным. Аквамарин похож на каплю, но, присмотревшись, можно заметить, что это «бриолет». Камни такой огранки очень тяжело закрепить, но он дал приказ заключить этот камень в золотое витиеватое крепление, — Хосок нахмурился, озадачившись, что было слышно, когда он вновь заговорил: — Мы носим эти украшения не просто так — они олицетворение нас, словно бы это был твой природный запах. И твоя серьга смотрится так, словно чья-то душа находится в заточении, не имея возможности выбраться. Мастер потратил много сил и времени на изготовление такого рода украшения.       Чонгук хлопал глазами, переваривая такое количество информации, пока омега тактично кашлянул.       — И мало того, что серьга означает то, что ты фактически стал супругом короля, этот камень считается амулетом счастливой семейной жизни, — Хосок вздохнул, рассматривая лицо Чонгука, поражённого такими познаниями, и устремил взгляд в потолок, пожав плечами. — Как принцу, помимо всяких уроков, мне нечем было заняться. Тогда я сбегал в королевскую мастерскую к господину Квансу, где он много рассказывал о различных драгоценных камнях. Тем более, мы сами выбираем его себе, когда достигаем восемнадцати лет, изучая все возможные варианты, потому как это очень важно.       Разговоры приятно грели сердце, отвлекая от неприятных мыслей, и Чонгук совсем забылся, едва не хохоча от разных историй, но через некоторое время в дверь постучали, и с позволения Его Величества она открылась. Вошёл мрачноватый бета, преклоняя голову.       — Ваше Величество, Вам нужно проследовать в зал, где состоится церемония.       Хосок величественно кивнул.       — Мой личный слуга, — зашептал он Чонгуку, и тот стал любопытно разглядывать вошедшего. — О-о-очень странный.       Они стали прощаться. Хосок заботливо обнял его за плечи.       — Удачи, малыш, и не отчаивайся, — напоследок напутствовал омега, выходя за дверь, но, вдруг задумавшись, сделал шаг назад и заговорил через плечо: — Брату, кстати, не нравятся блондины.       Что-то подобное он уже слышал.       С уходом омеги минуты потекли ливнем, любой предмет валился из рук. И вот время пробило час дня. Чонгук пытался размеренно и глубоко дышать и не смотреть на часы, закаменевшей статуей сидя на постели. Чимин просил его не приходить на церемонию, и он не собирался. Встал, походил по комнате, игнорируя дрожащие руки, но, не выдержав молчания, открыл шкаф и достал свой плащ. Он ушёл как можно дальше из дворца, отправляясь в место, где ему будут рады.       Ноги несли его в конюшню, пока декабрьский снег под ступнями проминался, образуя лунки. Предусмотрительно накинув капюшон, Чонгук вошёл и сразу же направился в конец ангара. Ригель пил из своей кормушки, вытянув мощную шею, и мальчишка с грустной улыбкой кинулся к нему, но конь поднял морду и неожиданно угрожающе встал на дыбы.       Чонгук отшатнулся, едва не падая.       — Ригель? — растеряно позвал он, но животное брыкалось, не переставая ржать. — Что с тобой?       В тот раз, когда он грустил, зверь жалел его, но сегодня ему хотелось умереть или убить кого-нибудь, чтобы заполнить пустоту внутри. И конь, как чуткое животное, почувствовал это и начал бояться. Мальчишка понял это не сразу и, поджав губы, развернулся, чтобы пойти прочь. Здесь ему не были рады.       За широкими амбарными дверьми он ускорил шаг, срываясь на бег. Шаги давались трудно из-за выпавшего ночью снега, и вскоре он слишком запыхался, наконец, поднимая глаза. Вокруг всё было незнакомо, Чонгук оглянулся всего на миг, и неспешно пошёл дальше. Он брёл, еле переставляя ноги, по противоположной от ворот дворца стороне, далеко от оранжереи и когда-то цветущего сада.       Альфа прятал руки под плащом, не позволяя себе и думать о грусти, но чем больше он убеждал себя не делать этого, тем сильнее грустил. Заметив вдали заснеженную лавочку, он направился к ней, щепетильно стряхнул снег, ощущая, как пальцы мгновенно заледенели, и присел, кутаясь сильнее в тёплую ткань.       Начало декабря было холодным, под вечер температура падала ниже, и ветер приступал к заунывной мелодии, поддерживая танец снежинок в воздухе. Чонгук не мог оторваться от этого действа, следуя глазами за крохотными кусочками льда, трагично тающими на его тёплых ладонях.       Он ловил их руками, заставляя растекаться каплями воды — будто бы умерев, они могли забрать его боль с собой. Тишина окутала негой, к которой он так стремился последнее время, и её одиночество ему пришлось к сердцу, потому как он сам также был сейчас одинок. Это место мало походило на лес, где щебечут птицы и растут кисло-сладкие ягоды, но он всё же нашёл здесь умиротворение, вдалеке от праздничной для гостей суеты. Сейчас ему не хотелось объятий и утешений — он просто желал пережить это в одиночестве, не думая ни о чём.       Темнело рано, и уже в пять вечера стало невозможно что-то разглядеть, но мальчишка упрямо сидел на холодной скамейке, не испытывая желания возвращаться. Лишь когда сгущающиеся сумерки достигли своего пика, он встал, слыша, как стучат зубы от холода. Ноги давно промокли, пальцы на них не чувствовались. Чонгук отряхнул мокрый плащ замёрзшими пальцами и медленно на несгибающихся ногах направился той же дорогой обратно во дворец. Завыла метель, хлёстко ударяя по красным щекам, и, несмотря на капюшон, уши продуло, боль долбила в них, заставляя сжимать челюсти. Кое-как добравшись до покоев, он открыл двери и шагнул внутрь.       — Чонгук! — воскликнул взволнованный Ёндже, рядом с ним стоял выдохнувший помощник Сё в праздничном одеянии. — Боже мой, что с тобой?       Он подбежал к нему, хватая за одеревенелые руки, и в ужасе расширил глаза.       — Да ты ледяной! Давай сюда, быстро! Сё, помогите мне.       Они довели его до кровати, быстро снимая мокрые вещи. Ёндже схватился за голову, едва сняв с него обувь.       — С ума сойти, — рассматривая белые, словно обескровленные, ноги, просипел бета. — Что же ты делаешь?! Что я скажу господину?       В комнате было приятно тепло, вещи, хранившие весь холод, были сняты, и Чонгук попытался задвигать пальцами на ногах, но те не поддавались, и тогда он действительно испугался.       — Где ты был? — сокрушался Ёндже, пока помощник в молчаливой панике бегал по покоям в поисках тёплых и сухих вещей в ящиках. — Ты так меня напугал! Я искал тебя везде и уже собирался доложить обо всём Его Величеству! Слава Богам, помощник Сё вовремя заметил мои метания.       Даже решив молча пережить свою боль где-то в стороне, он смог доставить проблем, чуть не сорвав свадьбу короля. Вина, наряду с другими чувствами, ударила его в грудь, выбивая весь воздух.       — Вы можете уйти?       Ёндже застыл, ругая про себя неблагодарного мальчишку. Помощник посмотрел на бету, не зная, как поступить.       — Чонгук… Что ты такое говоришь? Как мы можем сейчас…       — Я хочу, чтобы вы ушли, что неясного? — вскрикнул он со злостью, но голос сорвался на конце, тая в себе печаль. — Оставьте меня одного!       Они ушли: Ёндже — расстроенным, помощник — задумчивым. В камине тихо трещали поленья, создавая мелодию со стенанием, слышавшимся с кровати. Чонгук выл от боли во всём теле: оледеневшие конечности зудели, прошиваемые тонкими иглами, в ушах стоял звон, и боль от них перешла на челюсти и затылок. Он наклонился к правой ноге, чтобы размять большой палец, но не почувствовал ничего и завыл ещё сильнее, пока на его глазах не проступила влага.       Мальчишка слез с постели, чуть ли не на коленях подползая к камину, сел, подставляя ступни ближе, и начал растирать их докрасна, но те были словно мёртвые. Обессиленный, он подтянул к груди ноги, укладывая подбородок на колени, и начал раскачиваться взад-вперёд в попытке успокоиться. Прошло больше получаса, прежде, чем он почувствовал странное ощущение на кончиках пальцев, означающее, что те оттаивают.       Он не помнил сколько сидел, час ли, два, но как только боль отступила — он устало упал на кровать, забираясь под одеяло. Та встретила неприятной прохладой, и Чонгук поёжился, теперь ненавидя холод всей душой. Подумать только, сегодня он мог лишиться ног из-за своей глупости и безрассудства, а их он не намерен терять ни при каких обстоятельствах.       С каждой прошедшей минутой на него наваливалось ранее до конца не понятое осознание, что у Чимина свадьба. Сегодня его король официально заключил брак и обзавёлся мужем. Всё это было похоже на больную фантазию: всё, что происходит сейчас, не раз вгоняло его в страх раньше. И на свадьбе Хосока он задумывался об этом. И вот это уже действительно происходит. Ему хочется верить, что это просто его воспалённый мозг и ничего этого нет. Ни Ионглианга, ни приезда Хосока. Он просто спит.       Он дышал через раз, но когда часы показали половину десятого, его дыхание словно застыло. Взгляд бесцельно бродил по ткани покрывала, пока ладони сжимали хлопковую рубашку на груди. Он подскочил на постели, не в силах больше терпеть. Чонгук однозначно пожалеет, но сейчас сердце отказывалось быть в ладу с разумом. Он докажет себе, что это лишь очередная пустая фантазия, навеянная страхом потерять возлюбленного.       Накинув первую попавшуюся одежду, он вышел в коридор и направился в сторону белого зала, откуда с каждым шагом всё отчётливее слышались нарастающий гул и музыка. Проработав в центральной части дворца продолжительное количество времени, он знал каждую лазейку и, немного подумав, отправился в небольшое место на втором этаже, похожее на широкий балкон, где зал можно было увидеть сзади. Часы на входе показывали без десяти, и люди стали вставать со своих мест, образуя пространство. Затаив дыхание, Чонгук вцепился в колонну.       Чимин вёл омегу, ставшего его официальным супругом, по направлению к выходу, где уже ждал Его Величество с сахарной улыбкой, и, можно сказать, трепетно держал за руку Ионглианга. Чонгук не верит этой пустышке, это всё — обман. Вдовствующий король сказал напутствующие слова, и пара вышла через открытые двери. Мальчишка же сорвался с места.       Он бежал, боясь не успеть, уверяя себя, что просто хочет доказать себе, что всё это — одна большая фантазия, но он совсем не задавался вопросом, зачем ему это вообще нужно. Зачем доказывать то, в чём ты уверен?       Может быть, потому что где-то глубоко внутри он понимает, что это всё — реальность?       Чонгук бежал со всех сил по знакомым коридорам. Они — это бесконечное сплетение лабиринта, а он — мотылёк, летящий на свет, не понимающий, что собирается сгореть в огне. Он отказывался признавать, что нёсся за самой истинной неправдой.       И реальность настигла его, рассеивая призрачный мираж, когда он увидел, как правитель входит в главные покои со своим мужем. В покои, где когда-то они вновь воссоединились после долгой разлуки, и он ухаживал за больным королём. Там Чимин опустит обнажённого омегу на постель, на которой ещё четыре недели назад они занимались любовью, чувственно, с нотками отчаяния, будто бы в последний раз, срывая маски с лиц друг друга. Чувствовал ли Чимин сейчас то же самое, что Чонгук?       Бег отобрал последние силы, и он прислонился к стене, выглядывая из-за угла, и, словно почувствовав его присутствие, Чимин оглянулся, устремляя взгляд туда, где он находился, но никого там не увидел. Он засомневался, сдвигая брови к переносице, но сделал шаг вперёд, переступая через порог покоев. Чонгук, едва не пойманный, услышал, как двери закрылись, и в животе что-то лопнуло, разрывая его на куски. Для него воцарилась мёртвая тишина.       Чонгук схватился за раненное место, но не смог дотронуться до него пальцами. Там, внутри, болело, горело и рушилось. Там ранено не трепещущее сердце, там оказалась ранена преданная душа. Она неприятными ошмётками обваливалась куда-то в желудок. Всё, что хотелось — это уйти, неважно куда, лишь бы не стоять здесь, словно ненужная вещь.       Очень тяжело, будто бы неся песок в обуви, он сделал грузный и несмелый шаг, второй, и вот ноги уже несли по направлению к своей комнате. Чонгук благодарил свою память за возможность вернуться в свою обитель, ведь сам он не мог понять, где находится.       Потерянный, он опустился на кровать, прямо в чём был одет, сдерживая горечь, осевшую на языке не вырвавшимся криком. Сердце застучало встревоженной птицей, и Чонгук мог поклясться в том, что на секунду почувствовал, как чужая метка начала гореть под рубашкой, и тогда он очнулся.       Мальчишка тихо завыл, потому что зияющая дыра дала о себе знать, заметался, схватившись за грудь, отпуская своё отчаяние, впервые вырвавшееся с того момента, как Чимин сказал ему о браке. И кто мог себе представить, что так долго копившиеся чувства внутри будут столь разрушительны.       Брошенный и несчастный, мальчишка топил себя в личном горе, но упорно продолжал твердить обратное. И не было того, кто мог его утешить, не было того, кто мог бы сказать, что всё хорошо. Придуманная им ложь, напитанная ядом, от которой нет противоядия, текла по его венам вместе с кровью. Один в пространстве своих разбитых зеркал, в которых он упорно видел совершенно другое. Сейчас он нуждался в тепле и ласке как никогда раньше.       — Папа… — позвал он.       Закрывая лицо ладонями, он не желал, чтобы кто-то увидел его слёз. Но он никогда не поймёт, что хотел скрыть факт их наличия от самого себя.       — Папочка!       Чонгук хотел домой. Хотел почувствовать запах молока и хлеба, родные объятия, тепло утешающих слов.       Поздней ночью, пустой и беззащитный, он прикроет уставшие веки, проваливаясь в сон, где увидит родные печальные глаза.