Робость любви, как пиона цветение

      Проснувшись с утра и глядя в балдахин, Чимин впервые после ночи с кем-то не почувствовал удовлетворения и счастья. Ночь, сумбурная и овеянная дымом, давно сошла на нет, оставляя от себя только чужие ладони на груди. В эту ночь он не испытывал наслаждения и головокружения, сжимая чьи-то бёдра. Он долго не мог кончить, тогда как тело под ним уже давно перестало дрожать от оргазма. Вспоминая образ мальчишки, его стоны и его поцелуи, он всё-таки вяло излился в омегу.       Скинув с себя руку, он поднялся, начиная одеваться, и быстро покинул комнату, направляясь в кабинет. Работа не могла ждать, по крайней мере, он так себе говорил, просто убегая от реальности, в которой у него теперь есть муж, трахнутый им ночью.       В кабинете он так и не сел за бумаги, просто отлёживаясь на кушетке и пытаясь забыть сцены голой, покрытой испариной спины. Наконец настроившись более или менее, он уже собирается встать, как в помещение влетает Ёндже, даже не постучавшись.       — Ваше Величество! — на ходу вскрикивает взволнованный бета, но, заметив недовольный взгляд, преклоняет голову. — Прошу простить меня за моё вторжение, но это срочно.       — Что случилось? — вздыхает он, потирая переносицу.       — Этим утром Чонгук не проснулся. Я пытался его разбудить, но он ни на что не реагирует.       Чимин срывается с места. Что могло случиться за одну ночь? И почему Чимин сразу не пошёл к нему, а направился в кабинет?       В конце коридора виднелись напуганные слуги, мигом отшатнувшиеся от входа при его появлении.       — Какого чёрта никто мне не сообщил раньше?       Воздух внутри, затхлый и наполненный густым запахом пионов, забивался в ноздри, мешая дышать. Портьеры были задёрнуты, создавая полумрак. У кровати стоял лекарь, и Чимин поспешил туда.       — Шин, что с ним?       Король присел на постель, с сильным беспокойством осматривая родное лицо. Чонгук неподвижно лежал на кровати, он был бледен, как покров декабрьского снега за окном, ресницы не двигались, дыхание невозможно было различить под тканью рубашки. Чимин взял его за руку, словно безжизненную, ужасаясь тому, насколько она холодная. Но в ответ никто не сжал его ладонь.       — У него сильная лихорадка, температура только поднимается, — Чимин сильнее сжал ладошку, прижимая её к груди. Лекарь вновь заговорил: — Но это не всё, Ваше Величество.       Он напрягся. Что ещё, если Чонгук и так страдает? Господин Шин сжал губы в тонкую полоску.       — Мальчик достиг полной половой зрелости, что неудивительно в его возрасте, — продолжает он, замечая, как тёмные брови повелителя нахмурились. — Проще говоря, у него начался первый гон.       Чимин жалко выдыхает, зарываясь пятернёй в волосы. Теперь запах Чонгука, усилившийся в разы, можно было объяснить этим. Как же не вовремя столкнулись происходящие события, вновь вынуждая сжимать челюсти.       — Его организм сильно ослаблен.       В это было невозможно поверить. Почему именно Чонгук? Солнечный и невинный, потерявший себя когда-то из-за несправедливости и вынужденный быть скрытым в тени сейчас. Такое должно было произойти с кем угодно, но только не с ним.       — Почему он так выглядит? Словно он…       «Мёртв».       Чимин не договорил, не в силах произнести такое вслух. На бледной шее юноши билась жилка, говорившая об обратном.       — Лихорадка обычно проходит вовсе не так. Озноб, учащённое дыхание и многие другие симптомы, но здесь всё немного иначе. Сморенное болезнью тело было не готово к новым переменам. Полагаю, организм пытается сберечь силы, и господин Чонгук впал в спящее состояние — так ему проще бороться с болезнью, а потому его дыхание замедленно. Бледность и холод покровов кожи будет держаться до тех пор, пока температура не достигнет своего пика, — объяснял лекарь, пока Чимин склонился над чужим лицом. Выдохов не было слышно, но различалось тёплое дуновение. — Скорее всего, он был долгое время на улице, но погода весьма непредсказуема сейчас. Сильные переживания ослабили его и подтолкнули к завершающей стадии полового созревания. Может быть, Вы замечали, как он хандрит, мучается бессонницей или плохо ест в силу отсутствия аппетита?       Конечно, он замечал. С самого момента приезда Ионглианга. Но ни разу не поговорил с ним, потому что Чонгук не хотел показывать ему, что что-то не так. Чимин не мог заставить его нервничать ещё больше.       — Это сделало его уязвимым.       Сбоку раздался всхлип. Ёндже, вечно гордый и всезнающий, некрасиво ронял слёзы, сжимая пальцами форменную рубашку на животе. Он разглядывал неподвижно лежащего альфу.       — Это я виноват, — совсем не обращая внимания на ещё двух людей в комнате, он неотрывно глядел Чонгуку в лицо, обращаясь только к нему, и голос его дрожал. — Я не должен был оставлять тебя.       — Ты что? — ошарашено взглянул на него король.       — Вчера днём он пропал. Я искал его, где только можно, но спустя несколько часов он вернулся, мокрый и холодный. Он сказал, что хочет остаться один, и я… ушёл.       Ёндже не отговаривался, прекрасно осознавая вину. Он ушёл, в который раз поддаваясь мальчишке. Он виноват в том, что оставил Чонгука, когда видел состояние его тела, но сверкающие глаза заставили Ёндже в первый раз отказаться от своей твердолобости, сделав этим только хуже. Но жалеть о чём-то уже было поздно.       Чимин не понимал, как Ёндже посмел ослушаться его приказа. Ему сейчас так хотелось наказать непутёвого бету, но это не то, что сделает Чонгука счастливым. Внезапно пришло осознание того, что на тот момент жизнь его мальчишки зависела от обычного слуги, который не может противостоять словам молодого юнца, в свою очередь наделённого силой, которую дал ему сам Чимин. Он не должен был доверять Чонгука кому-либо, кроме себя самого, обязан был с ним поговорить. Он сам вырыл себе яму.       Лекарь, стоявший всё это время молча и, словно выжидающий подходящего момента, вновь подаёт голос, скорбный и тихий:       — Он переживает гон и одновременно борется с болезнью. Первое отнимает слишком много сил, на второе же их у него может не хватить. Боюсь Вас расстроить, Ваше Величество, но я не могу сказать, когда он придёт в себя и придёт ли вообще. Остаётся лишь молиться.       Чимин застыл, пытаясь совладать с чувствами. Тяжёлый комок в горле набирал обороты, пока не взорвался, остро раня. На грани срыва альфа у мужчины спросил ровным тоном:       — Кто ты такой, Шин?       Тот нахмурился.       — Лекарь, — неуверенно и скомкано, — Ваше Величество.       — Так вот лечи! — подскочив на ноги, закричал мужчина. — Мне всё равно, как! Вари своё чёртово месиво, бегай вокруг него с бубном, но сделай так, чтобы он встал на ноги! Вы меня поняли, господин лекарь?!       Не имея возможности выплеснуть гнев, он бьёт по рядом стоящей тумбочке, и лежащая на краю книга падает — её страницы уродливо сминаются.       — Дьявол! — вскрикивает он, рыча. — Пошли прочь!       Лекарь испугано перебирает ногами, спеша в кабинет за необходимыми лекарствами. Ёндже через силу уходит, болезненно оглядываясь на неподвижного мальчишку.       Чимин разворачивается, пытаясь сжать отчего-то дрожащие губы, и вновь садится на кровать, прикладывая ладонь к холодной щеке. Чонгук лежит мёртвым грузом на покрывале, и правитель уверен, что тот замёрз, но не имеет возможности сказать об этом. Он аккуратно стаскивает с него обувь и стягивает штаны с рубашкой, чтобы после переодеть в чистую спальную одежду. Разбирает кровать со своей стороны и, подхватив Чонгука, кладёт его на неё, накрывая одеялом.       — Прости меня, — шепчет он, словно кто-то посторонний может услышать. — Я так перед тобой виноват.       Чонгук не может лежать вот так, беззащитно и молчаливо. Его улыбчивое лицо должно светиться счастьем, быть беззаботным и милым, а очаровательный запах даровать такое нужное исцеление. Его Чонгук всегда ходил по пятам, обижался и наслаждался дольками апельсина из далёкой солнечной страны. Пусть он так же прячет мозоли на руках, бежит вприпрыжку к нему навстречу и сопит после многочасового щебетания Чимину на ухо перед сном у него на груди. Пусть до сих пор смущается поцелуев в пальцы, нюхает его волосы и упрашивает почитать ему.       — Ты можешь просить у меня всё, чего желаешь. Помнишь тот инжир? Хочешь, я прикажу привезти его? Или мороженое? Хочешь? Всё, что угодно, малыш, — мужчина заботливо подтыкает одеяло. — Только не нужно… лежать вот так.       Он хочет, чтобы ему ответили. Хочет услышать, простил ли его Чонгук за эту проклятую ночь. Пусть накричит, скажет, что ненавидит, но только откроет глаза. И за тот раз, когда ушёл в злости, он тоже хочет сказать «прости». Пусть капризничает в своё удовольствие, пусть надувает губы, но только не молчит, лёжа на постели сломанной куклой.       «…я не могу сказать, когда он придёт в себя и придёт ли вообще».       Устроившись рядом, он проводил рукой по чужим волосам и обнимал поперёк живота в попытках согреть. Аквамарин мальчишки поменял цвет, приобретая малахитовый оттенок. Буря предвещала быть тяжёлой.       Через несколько часов температура достигла наивысшей отметки. Ушла пугающая бледность и холод, Чонгук начал обильно потеть, и кожа его, словно раскалённый песок, обжигала пальцы. Отныне началась борьба. Бесконечная смена компрессов, растирание лечебными травами и горькие настои не помогали. Иногда жар спадал ненадолго, давая надежду, но под вечер вспыхивал с новой силой и удерживался десятки часов. Наступления ночи ждали с ужасом, где в каждую минуту тихое дыхание могло перестать казаться едва слышимым.       Как можно так долго не приходить в себя — непонятно. Чимин злился и находился на грани того, чтобы заскулить, когда наблюдал, как в тишине скатываются капли с висков возлюбленного. Лекарь лишь пожимал плечами. Они не знали, что делать. Чонгук не жаловался на жар, не просил воды и не шептал в бреду, он просто лежал. Как определить, что он себя чувствует лучше или же хуже? Как принять хоть какие-то меры, если они не знают, что сейчас у него происходит внутри?       — Мне жаль, Ваше Величество.       Да кому нужна эта чёртова жалость?       Вместе с зимой для Чимина наступила нескончаемая тьма, у которой не предвиделось ни конца ни края. Возле покоев было не продохнуть — множество слуг, готовых к любому случаю, находились за дверью посменно.       Хосок уехал на следующий день после свадьбы, никто не знал, почему так скоро. Они с Сокджином будто пропали — остались лишь слова, переданные слуге, но Чимину некогда было обижаться. Он лишь сидел удручённо над безмолвно лежащим альфой.       Рассерженный папа пришёл вечером первого же дня, когда Чимин не явился на ужин. Ионглианг был очень расстроен, поведав ему о том, что он с ночи не видел супруга. И в попытках защитить оскорблённые чувства молодого короля, Его Величество впервые сам пришёл немедленно просить пройти в столовую, чтобы не обижать мужа. Но всё, на что папа был способен — это молча стоять у постели.       Он не мог раскрыть рта, разглядывая мальчишку, не подающего признаков жизни. Чимин ожидал любой реакции от родителя, но тёплой ладони на плече очень удивился. Глаза омеги отражали поразительно чистую скорбь, но на лице сохранилось нечитаемое выражение. Возможно, его мучила совесть за прошлый поступок или он сжалился, но, так и не упрекнув за поведение, папа молча удалился. Родителей Ионглианга он провожал также один.       Чимин не отходил ни на шаг, ухаживая за любимым с трепетом и заботой. Но каждый новый день нагонял страх. Почему Чонгук не отрывает глаза? Почему его дыхание всё такое же медленное? Всё ли будет в порядке, если он не ест уже несколько дней? Почему его кожа и волосы сохнут и теряют цвет? Жар был столь нестабилен, что неизвестно было, чего ожидать. Вот днём ещё всё в порядке, но к вечеру они вновь меняют воду и полотенца, охлаждают отвары и пытаются поить больного, дабы тот больше потел и не умер от обезвоживания. В покоях стояла страшная тишина, слуги ходили на цыпочках, Ёндже всё не мог посмотреть в лицо Чонгуку.       Они тряслись над ним, как над фарфоровой куклой. Порой казалось, что просто все сошли с ума, молчаливыми тенями передвигаясь по периметру покоев. У Чимина возникало ощущение того, что он — несчастный ребёнок, завидевший маленького жёлтого цыплёнка с распоротым животом, но он не мог помочь ему, потому что тот был обречён на смерть. И от этого хотелось выть. Чимин боялся.       На пятый день безмолвия он был обессилен настолько, что ночью, выгнав всех из покоев, король аккуратно обнял горячее тело и заплакал, моча ткань рубашки на мальчишеском плече. Он сжимал ткань одежды на его боку, боясь обнять крепче, и в надрывном плаче ронял слёзы, как родитель за своего ребёнка, которого он не уберёг. Он обещал Чонгуку, что с ним всё будет хорошо.       Кому вообще нужны эти глупые обещания?       Он постиг отчаяние в самой разной форме и верил, что мальчишка слышит его, поэтому шептал в ухо всё, что приходило в голову, целуя солёную от пота шею. Его охватывала паранойя и, просыпаясь после урывчатого сна рядом, мужчина подскакивал на кровати, прислушиваясь к чужому дыханию. Едва наступало утро, он с облегчением выдыхал, когда жар спадал, и терпеливо сидел рядом, надеясь на то, что Чонгук очнётся, раз тому становилось лучше. Но его глаза оставались закрытыми.       На седьмой день горячка с наступлением ночи так и не началась. До этого апатичный, повелитель встрепенулся, вдохновившись надеждой, и крепче сжал тёплую ладонь, расцеловав пальцы. Господин Шин объяснял это тем, что последствия от первого гона отступали, ослабевая, и прогнозировал возможное выздоровление, ведь все силы организма теперь направлены на болезнь. Это означало, что Чонгук справился.       Это означало то, что он мог скоро проснуться.       Чимин собирался не спать, готовый ждать чужого пробуждения, но, слишком уставший, незаметно для себя уснул, утыкаясь лбом в чужую шею. Посреди ночи он вновь подскочил на кровати, будто бы от толчка, и растеряно оглядел лежащего рядом Чонгука. Тот всё так же лежал неподвижно, и, только вздохнув, мужчина повернулся на бок, лицом к нему, укладывая голову на плечо и переплетая пальцы, выскользнувшие во время сна. Чимин, когда понял, что бессовестно уснул, попытался разлепить склеивающиеся глаза, но сон как рукой сняло, стоило ему только почувствовать движение в руке.       — Чонгук? — неуверенно позвал король, но ответа не последовало.       Уже решив, что сошёл с ума, он собрался лечь обратно, но чуть дрогнувшие ресницы его остановили.       — Ёндже! — закричал Чимин, зная, что тот также сторожит у дверей, но, едва забежав, бета лишь застыл. — Позови лекаря, быстро! Что ты стоишь?       Бежать за господином Шином пришлось другому слуге, потому что Ёндже не мог сдвинуться с места — он осел на корточки, пряча лицо в ладонях, и затрясся. И Чимин его понимал, потому как огромная груда камней упала и с его плеч тоже, ведь они оба считали себя виноватыми в произошедшем.       Альфа медленно открыл глаза, не сразу и с большим усилием, остановил неосознанный взгляд на лице мужчины, тяжело сглатывая. Наверняка его горло сильно пересохло. Чимин мигом подскочил к кувшину воды, стоящему на тумбочке рядом, налил в небольшую чашечку. Впервые напоить кого-то стало для него таким нервным делом, потому что Чонгук морщился, словно от ужасной боли, руки короля тряслись в процессе, будто он держал что-то бесконечно тяжёлое.       — Я так боялся, что ты уснёшь.       Чонгук не отпускает взгляд чёрных глаз, всматриваясь в них так, словно прошла целая жизнь, прежде чем им вновь довелось увидеть друг друга. Как иронично, что Чимин всё же сдержал обещание: после свадьбы он не отошёл от него ни на шаг.       — Не плачь. Я с тобой.       Он вытирал его слёзы, такие бесконтрольные и чистые, руками. В тот момент Чимин и сам не замечал, как его глаза жгло от лишней влаги.       

***

      Прошла неделя с того момента, как мальчишка очнулся. Сначала он вяло отлёживался в постели, но к концу недели с энтузиазмом отказывался от каши, резво поедая апельсины, дравшие его больное горло. Каково же было удивление, когда Чонгук смог сказать первое предложение после того, как пришёл в себя. Его голос оказался севшим и очень тихим, поэтому его было почти не слышно. Он не ел пищу, твёрже каши, из-за того, что не мог глотать, не считая апельсинов, конечно. К тому же, его организм слаб и напрягать его не стоило. Чонгук страдал из-за ломоты в костях и от недостатка нормальной еды, постоянно жалуясь Чимину, кормившему его с ложки. Правитель же улыбался с небольших капризов, таких, оказывается, приятных.       Всё встало на свои места. Довольный вниманием Чонгук укладывал голову ему на плечо перед сном, утром просыпался так же в родных объятиях, через силу ел надоевшую кашу и жидкий бульон, потому что Чимин решил его поддержать и тоже соблюдал такой рацион. Окружённый вниманием и огромной заботой, он сдерживал дрожь в голосе, когда королю всё же пришлось уйти, отлучаясь по делам.       Чимин вышел из покоев, направляясь на выход из дворца, где его уже должен был ждать Сё. Но когда одинокая фигура возле окна, двинувшаяся в его сторону, преградила путь, то он затормозил.       Ионглианг был расстроен, в его глазах плескался то ли гнев, то ли обида, может, всё вместе. Он сцепил руки в замок, дрожащие от негодования, и даже плечи его также трепетали.       — Чимин, — резанул он королю по ушам, который, вроде, не разрешал ему так называть себя, но о каком уважении речь, если альфа его на две недели оставил одного, — я понимаю, что не могу вмешиваться в твои дела, но я бы очень хотел узнать о причине долгой пропажи, если ты позволишь.       — Доброе утро, Лианг, — для начала поздоровался король, на что ему нервно кивнули. — Не думаю, что тебе нужно знать о моих делах. Не переживай на этот счёт — мой муж не должен думать о всяких пустяках. Если тебе скучно, то в этом дворце тебе точно будет чем заняться — все интересующие тебя вещи присутствуют в этих стенах, и здесь есть даже музыкальная комната — ты же любишь играть. Так же все слуги этого дворца в твоём распоряжении.       — Спасибо за заботу, но я думал, что мы, как супруги, будем доверять друг другу немного больше.       — Не стоит, правда.       Плечи омеги поникли. Он не знает, что сказать, ведь пришёл сюда, потому что его муж пропал, Его Величество Юнги говорит о бесконечных делах, не раскрывая местонахождения сына. И сейчас он не может отделаться от странного чувства дежавю и проклинает свою прямолинейность.       — Я тебе не интересен? Ты ничего не чувствуешь по отношению ко мне?       — Я знаю тебя от силы месяц.       Чимин лишь думает о том, как странно, что это не повлияло на его чувства к Чонгуку.       — Но ведь до свадьбы я много рассказывал о себе.       — Да, — признаться, он даже не помнит, — но этого мало.       — Так давай узнаем друг о друге всё! Теперь у нас много времени, — не теряя надежды, загорается блондин, и Чимину, правда, жаль, но он ничего не может с собой поделать.       — Прости, я действительно занят, — указывая кивком головы на заждавшегося помощника, отвечает Чимин. — Как-нибудь в следующий раз мы обязательно с тобой поговорим, но сейчас мне нужно идти.       Он улыбается напоследок и обходит омегу. Постояв на месте, Лианг неспешным шагом идёт в покои, которые стали и его комнатами после свадьбы. Приехав сюда, он ожидал чего угодно, но не безразличия. Его Величество Юнги хорошо принял его, но вот от повелителя он так и не дождался симпатии. Наутро же после проведённой вместе ночи он застал лишь пустую кровать и сильно разозлился. К вечеру, как и в обед, никто не явился к нему, и на ужине центральное место, пустующее по какой-то неизвестной причине, вывело его из себя, и тогда омега нажаловался. Но ушедший вдовствующий король вернулся задумчивым и сказал, что его сын очень занят на данный момент.       Лианг злился, избивая подушки, но когда прошло две недели, по завершении которых он устал, всё, чего он хотел — это объяснений, без всяких извиняющихся слов. Но и этому не бывать. Сильно обиженный, он шёл по коридору центрального крыла, где суетились слуги, как и подобает, держал осанку, одаривая всех великодушной королевской улыбкой. Навстречу ему неторопливо шёл юноша, зацепившийся взглядом за двери библиотеки, видневшиеся из-за левого угла, и едва не задел его плечо, безразлично обходя с левой стороны, словно не замечая.       — Эй, ты! — прогремело на весь коридор, заставляя слуг обернуться. — Ты знаешь, что в присутствии знатных особ следует преклонять голову?       Худощавый юноша невинно уставился на него, вызывая ещё больше раздражения. Настроение было испорчено недавним разговором, остаточные чувства которого так и остались внутри, требуя выплеска. Жертва была найдена так удачно. Он нахмурил брови, желая продолжить, но сам не понял, в какой момент, словно озверев, схватил юношу за запястье и дёрнул на себя.       — Ты!       Он чувствовал что-то похожее буквально несколько минут назад, и это заставляло его рычать.       — Почему ты так пахнешь?       В ответ лишь молчание. Чонгук без капли страха, с гордым достоинством смотрит в злые зелёные глаза, подавляя желание оттолкнуть с такой силой, с которой бы эта прямая спина сломалась о стену. Чонгук помнит, каково быть жестоким, добивать жертву до последнего вдоха. Но Чимин бы не погладил его за это по голове.       Они неотрывно смотрят друг на друга: Чонгук безмолвен и не предпринимает никаких действий, пока омега сжигает его пронзительным взглядом, сжимая крепче юношеское запястье.       — Отвечай мне!       Лианга злило это упрямое молчание и проклятое превосходство на дне карих глаз. Человек перед ним не то, что не собирался его уважать — он не собирался признавать в нём того, перед кем принято кланяться. Он не был очередным участником стада глупых и ведомых овец.       В конце коридора появился Ёндже и, только заметив происходящее, в спешке сорвался к месту происшествия.       — Ваше Величество, извините его. Прошу Вас, не злитесь.       Чонгук не поворачивает головы, пока Ионглианг отвлекается на новоприбывшего.       — Кто такой? — порядком выведенный уверенностью в тёмном взгляде напротив, рычит молодой король.       — Я всего лишь слуга, Ваше Величество.       — Так если ты слуга, какое право имеешь вмешиваться? Я — супруг короля. Одно моё слово и ты сейчас же лишишься головы!       С каждой секундой ситуация становилась более напряжённой — казалось, воздух вокруг нагревался так стремительно, что над головами скоро заискрит. Никто не сдвинулся с места, Лианг не отпускал чужую руку, решив раскрошить её в своей ладони, а Чонгук не опускал взгляда, собираясь вытащить из омеги всех чертей, которые рядом с ним буквально лезли из него.       В молчании звуки шагов раздались грохотом, который приближался рокочущей молнией. Из-за угла сначала показывается Его Величество Юнги, за ним следует его собственный помощник, позади по пятам торопится нервный слуга, видимо, отправившийся в его покои как только это всё началось.       — Что здесь происходит? — спрашивает он на ходу, сердито сводя брови к переносице.       Двоим, словно застывшим статуям посреди коридора, пришлось прерваться и преклонить головы. Его Величество встал напротив, требуя ответа. Сердце Чонгука упало в пятки, ведь человек перед ним никогда его не любил и, значит, в любом случае выберет не его сторону. А после доложит обо всём Чимину, когда тот вернётся.       — Этот юноша нёсся по коридору и едва не сбил меня с ног! — поворачивая голову в сторону мальчишки, защищается омега, но замирает, как только замечает блеснувшее украшение в его правом ухе, ранее им незамеченное.       — Это правда, Чонгук? — впервые назвав его по имени, спрашивает король.       — Ваше Величество, — сиплым голосом начал альфа, — всё не так — я не хотел сделать этого намеренно. Я лишь направлялся в библиотеку и не глядел по сторонам.       — Нет, ты сделал это специально! — накидывается на него ещё больше омега, понимая, что этот человек — причина, по которой его муж отсутствовал так долго. — И посмел смотреть мне в глаза самонадеянным взглядом.       Чонгуку страшно быть приниженным Его Величеством в присутствии стольких людей, которые и так смеются над ним. И больше всего он не хочет увидеть победный блеск в зелёных глазах. Но даже так, дело не только в этом — просто король всегда бьёт по самому больному и от его взгляда Чонгуку хочется спрятаться. Что если он скажет Чимину лишнее и тот будет зол на него? Ведь ему это только на руку.       — Достаточно! — приказывает Его Величество влезшему в разговор Ионглиангу, и кивает мальчишке: — Ты можешь идти. Слуги в твоём распоряжении, не нужно ходить самому, достаточно просто отдать приказ.       — Но, Ваше Величество… — пытается настоять омега, но рука с золотыми перстнями на пальцах останавливает его.       Глаза Чонгука лезут на лоб, как и у стоящего рядом Ёндже. И неужели никакого выговора или обидного слова? Он почтенно кланяется и уже хочет уйти, как вновь раздаётся голос:       — Чжоу, — зовёт король, его слуга делает шаг вперёд, — иди за ним, а после — в библиотеку. Возьмёшь всё, что скажет, и принесёшь ему.       — Да, Ваше Величество.       — Ионглианг, пройдём в мои покои.       Тот слушается, напоследок обернувшись и посмотрев на удаляющуюся спину, и отстранёно шагает следом.       В комнате Его Величества прохладно, портьеры слегка задвинуты. Сколько бы блондин тут не был, здесь всегда так. Вся атмосфера комнаты кричала, что чужакам тут не рады. Его Величество садится на тёмно-бордовый диванчик возле окна, пробивающиеся лучи мягко падают на его раздражённое лицо, очерчивая профиль. Лианг стоит рядом, не смея садиться, ведь его не приглашали. Чёрные глаза в какой-то момент сталкиваются взглядом с его.       — Что ты устроил? — холодно спрашивает он, впервые таким тоном.       — Тот юноша был виноват, я не понимаю, почему Вы защитили его, — несмело начинает Лианг, но его перебивают.       — Почему ко мне приходит слуга и сообщает, что ты устраиваешь сцены посреди коридора? — повышает голос вдовствующий король.       — Ваше Величество, простите, я сорвался, потому что повелитель и этот юноша пахли друг другом, — он замолкает на секунду, решая для себя, что просто обязан спросить. — Скажите честно, кто он такой? Он — его любовник? Но как же тогда я?       Юнги вздыхает от осознания, что теперь придётся несладко.       — Какая разница, кто. Таких, как он, у моего сына целое стадо и тебе просто нужно смириться с этим — ты не можешь лезть в дела монарха. Но в одном, Лианг, ты действительно прав: ты — супруг короля, ты выше всех этих слуг на тысячи голов, — величественным голосом поучал он омегу. — Так где же твоё достоинство? Ждёшь, когда весь дворец будет насмехаться над тобой? Знаешь, какой длины был мой список кандидатов? Но именно тебе выпал шанс выйти замуж за нашего правителя. Держи голову ровно. Ты — правящий омега этой страны, а не жалкий интригант, не умеющий держать себя в руках. Теперь для других ты — далёкая звезда, а они для тебя — камни на земле. Люди должны восхищаться твоими манерами и боготворить твой образ. Я не потерплю, чтобы в этих стенах происходили унизительные вещи, не достойные моего сына. Тебе всё ясно?       — Да, Ваше Величество, — преклоняя голову, спешит ответить он. Ему действительно стыдно за своё поведение и низкие чувства, так некрасиво выплеснувшиеся в присутствии большого количества людей.       — Твоя беспечно брошенная фраза в сторону Ёндже была напыщенна и унизительна для тебя, — привлёк Его Величество к себе внимание, чёрные глаза были до ужаса холодны, и щёки Лианга покраснели от осознания, что его гневные выкрики долетели через коридор до короля, наверняка он подумал о нём плохо. — Следи за своим языком. Они — твои подданные, а не рабы. Не расстраивай меня больше, иначе мне придётся доложить обо всём Чимину.       — Этого больше не повторится.       Но в своих покоях он едва не переворачивает стол с какими-то документами. Он думает, что король слишком возвышает себя, ибо легко говорить о спокойствии в такой ситуации, в которую тот никогда не попадал, ведь у почившего правителя никогда не было кого-то, кроме своего мужа. Лианг ходит из угла в угол, не обращая внимания на слугу, привезённого с собой из родного дворца, и, вопреки своим словам, рычит ему:       — Мы должны немедленно всё разузнать об этом нахале.       — Но как мы это сделаем? Тем более Его Величество ясно дал понять, что он лишь один из многих наложников в гареме.       — А ещё он не сказал ему ни слова тогда в коридоре, отправил своего слугу ему на помощь, и не забывай, что в его ухе находится королевская серьга! — взрывается он. — Я совершил ошибку, но не я один виноват. Однако вместо того, чтобы наказать нас двоих, он сделал выговор только мне. Мне всё равно, как, Чонсок, но сделай всё, что угодно.       — Я сделаю всё возможное, господин, но только прошу Вас, не нужно так переживать, — это может быть вредно в Вашем положении.       Он сразу успокаивается, присаживаясь на край постели, рука неосознанно тянется к животу.       — Ты думаешь, я беременный?       — Прошло достаточное количество времени. Так почему бы это не проверить? — улыбается слуга. — Я позову лекаря. Вы обрадуете повелителя, и он от Вас шагу не ступит.       — Да, — застенчиво улыбается омега, прижимая ладошки к покрасневшим щекам от одной только мысли о заботе со стороны Чимина. — Ты прав.       

***

      Чонгук был очень удивлён. Он сначала сомневался, думал, что к нему всё-таки придёт Его Величество и сделает выговор, или, может, ему прикажут прийти самому позже. Но слуга короля принёс книги, поклонился и молча удалился.       Альфа лёг в постель, открывая новую историю, и прочитал до вечера, пока не уснул из-за успокаивающей микстуры. Ночью, сквозь сон, Чонгук почувствовал, как кто-то забрался под одеяло и прижался со спины. Чимин был холодным и по позвоночнику тут же пошли мурашки от контраста температур, но он не думал жаловаться, ведь наличие короля рядом его уже устраивало. И мальчишка лишь сплёл их пальцы, отдавая своё тепло.       А утром, как раз во время завтрака, заглянул лекарь.       — Господин Шин? — удивляется мальчишка, прожевав ложку каши, заботливо поднесённую Чимином ко рту. — Но я уже выпил лекарство.       — Я знаю. Ты огромный молодец, — хвалит его мужчина, с доброй улыбкой наблюдая за королём, набирающим ещё одну ложку и забавно открывающим рот вместе с Чонгуком. — Ваше Величество, я бы хотел с Вами поговорить.       — Да-а-а, — тянет тот в ответ, наблюдая, как юноша усиленно пережёвывает с набитыми щеками, и влюблённо хихикает, пока глаза его сужаются до щёлочек.       — Наедине, если это возможно.       Чимин оглядывается на него с невысказанным «что, прямо сейчас?» и вздыхает. Встаёт, подзывая Ёндже, чтобы тот его заменил, и подходит к лекарю, стоящему поодаль, рядом с дверьми.       — Что такое?       — Ваше Величество, вчера я проводил осмотр Вашего супруга.       Чимин кивает, две недели было достаточно для того, чтобы определить положение.       — Полагаю, новости хорошие?       Лекарь на секунду странным взглядом смотрит в сторону кровати, где альфа отказывается доедать.       — Я дам тебе яблоко, — слышит Чимин, но мальчишка, видимо, опять качает головой и тогда звучит компромиссное: — Тогда подзатыльник.       — Не совсем, — уклончиво начинает лекарь, стараясь подобрать слова. — Точнее, их нет. Ваш супруг не понёс в первую ночь, но не всё потеряно.       Чимин застывает, его лицо каменеет. И кто бы мог сказать, что он сейчас чувствует. Лекарь же неправильно истолковывает его реакцию.       — Не переживайте, такое бывает. Возможно, что во второй раз зачатие произойдёт.       Переживать было о чём: какой такой ещё второй раз? Он первый еле довёл до конца. Он не тот человек, который может вот так просто провести ночь с другим, когда его сердце уже принадлежит кому-то одному. Отец, всю жизнь любивший только папу, его не этому учил.       Раньше, год тому назад, с этим не было проблем, но тогда в его жизни не было Чонгука. И пусть это была единственная причина, но она являлась самой важной. Он не может проводить ночь с Лиангом, потому что каждую секунду думает о чувствах возлюбленного. И как теперь сказать второму о том, что ему придётся ещё раз подвинуться и почувствовать себя лишним?       Лекарь уходит, следом проходит Ёндже, неся поднос с пустыми чашками. Стараясь держать невозмутимое выражение на лице, Чимин подходит к кровати, где Чонгук откидывает одеяло в сторону, раскрывая ноги.       — Что хотел господин Шин? — с улыбкой спрашивает он, находясь в нежном и спокойном настроении.       — На самом деле я хотел с тобой поговорить об этом.       — Он тебя расстроил. Что-то серьёзное, да? — Чонгук смеётся с напряжённого лица, вставая на кровати на колени, и хватается за его рубашку, чтобы было удобнее положить голову на плечо. — Тогда прежде, чем испортить настроение ещё и мне, позволь мне кое-что сказать.       Чимин обхватывает его руками, устраивая ладони на лопатках, и смотрит на робкую улыбку.       — Господина Шина нет, Ёндже нет — здесь только мы, — раздаётся невинный шепот. Он поднимает голову и приближается к пухлым губам. — А я так соскучился.       Прикосновение его мягких губ было как тепло самого уютного дома из всех, потому что, целуя их, Чимин чувствовал себя в безопасности и комфорте, что лишь эти губы и могли подарить. Чонгук намного ласковей короля, даже если язык его не был ловким. И сколько бы до этого альфа своими поцелуями не выпивал его досуха, в ответ он дарил лишь заботу. Мальчишка глубоко вдыхал, словно Чимин был воздухом, и нежно гладил его лицо.       Чонгук жмётся ближе, пока руки на его спине начинают свой путь до бёдер. Ему хочется расплавиться от этой нежности. Каждый раз, целуя любимые губы, его душа выходит из тела, ему хочется соединиться с мужчиной крепко-накрепко, стать с ним единым целым и растечься водой в этих руках, орошая ласковым дождём тёплую кожу.       Чимин же мысленно ударяет себя — ему не хочется портить всё. Это очарование и теплоту разнеженного заботой Чонгука, его любовь и покладистость. В минуты, когда он показывал все свои чувства, даже самый прекрасный цветок был ничем по сравнению с ним. Чонгук являлся солнцем и песней, ясным и звонким, Чонгук был как весна и любовь, тёплым и безграничным.       Для того, чтобы Ионглиангу стать таким, как Чонгук, ему нужно было целое ничего, потому что мальчишка единственный в мире. И для того, чтобы Чимин принял своего мужа, им просто должен стать Чонгук.       Ложась на кровать, Чимин укладывает чувствительного мальчишку на себя, спиной на грудь, чтобы тот совсем не напрягался, и проникает в него, слушая трепетные и невинные вдохи. Одна рука придерживает молодое бедро, вторая — скользит вниз по телу. Она оглаживает чувствительные горошины сосков, ведёт по животу вниз, легонько надавливая, проводит кончиками пальцев по тазовым косточкам, щекоча, и трогает чужое возбуждение. Мальчишка стонет и мычит, хватаясь ладошкой за его запястье. Чимин сжимает его внизу, медленно ведя вниз, пока сам двигается внутри горячего Чонгука.       Юноша поворачивает голову и присваивает его взгляд себе. Они никуда не торопятся, медленно и чувственно отдаваясь друг другу на постели, на которой провели много ночей вместе, занимаясь любовью. Но сегодня они не занимались любовью — они и были воплощением любви.       Чимин, не сдерживаясь, стонет с ним в унисон, выпивая возле розового рта сладкие и протяжные выдохи лежащего на груди мальчишки. Никакой пошлости, никакой безумной страсти — лишь томящаяся любовь без каких-либо примесей щемила сердце с каждой новой секундой. Чонгук крепко держал руки правителя, и грудь его с каждым толчком поднималась вверх, розовый рот блаженно приоткрывался.       — Я люблю тебя, — раздаётся королю в самые губы тихим шёпотом с обрывом на соблазнительный выдох, который сдвигает все его внутренности в один угол.       Чимину хочется исполнить любое желание, дать любое обещание, предложить свою жизнь за эти слова. Из-за их искренности кровь нагревается, плавя вены, низ живота простреливает силой огромного жара, и Чимин стонет, останавливаясь. Ничто никогда не могло подвести его так близко к блаженству, как эта единственная фраза сейчас. Она такая живая и чистая, из-за неё он родился и умер в эту секунду.       Чонгук понимает, утешающе гладит чужую ладонь на своём бедре, давая время передохнуть. Чимин готов был рассыпаться, но не желал заканчивать так скоро. Он тяжело дышал, продолжая ласкать мальчишку внизу, и любовно целовал его плечи, пока они покрывались трогательными мурашками.       Они находились так близко к черте, вязкой и густой, будто мёд, но каждый раз останавливались, оттягивая сладкий момент. Стоны стали бесконтрольными, но такими же тихими, будто это единение стало их общим секретом, отчего они только сильнее дразнили напряжённые нервы. Но когда сил, чтобы останавливаться, больше не осталось, Чимин убрал руки от чужой горячей плоти, перехватывая Чонгука поперёк и, не меняя темпа, брал мальчишку, крепко переплетая пальцы, и глядел прямо в глаза.       Тела сотрясались в крупной дрожи, подтверждая их общую уязвимость. Вдохи выходили то короткими, то протяжными, но невероятно горячими и сладкими. Глаза нестерпимо наполнялись влагой, никто из них не мог это контролировать, и когда конец наступил, они одинаково вздрогнули, словно действительно были одним целым, и сгорели вместе дотла на грани потери сознания.       Чонгук не понимал, как после такого он может думать, что является лишним.       А Чимин не понимал, как после такого он может лечь в постель с кем-то другим.       Этот день принадлежал им, ничто не мешало им свободно лежать в постели: Чонгук, устроившись на горячем теле, поглаживал пальцами чужую грудь, Чимин держал его так крепко, словно тот мог исчезнуть. Они целовались долго, сладко, обнимали друг друга в трепетных порывах душ, стараясь заполнить паузу в две недели. Они не хотели изводить друг друга на простынях, питая её солёным потом, — они просто хотели побыть вдвоём.       Чонгуку нравилось касаться изящного носа, проводя по нему своим и прикрывая глаза, будто на грани поцелуя, а Чимину нравилось касаться губами оставленной им метки между шеей и плечом. Это откровение заставляло тела вздрагивать, низ живота загораться обжигающим пламенем. Бесконечная нежность по отношению друг к другу невероятно смущала их обоих. Словно невинных и глупых детей. Сейчас в этой любви они оба казались неопытными.       — Я чувствую себя таким слабым рядом с тобой, — шепчет мальчишка с застенчивой улыбкой, пряча красные щёки в изгибе его шеи, но обязательно возвращая свой взгляд к его глазам.       — А я не могу контролировать свой разум, когда речь заходит о тебе.       В ход шло всё, что раньше не озвучивалось. Слова о любви подразумевали их слабость, но они никогда не рассказывали об этом напрямую. Чимин боялся, что юноша слишком привяжется, Чонгук, в свою очередь, что мужчина подумает о его манипуляции им с помощью этих слов. Иногда они смелели: Чонгук тогда на озере и перед их первой ночью, Чимин же просто иногда не мог сдерживать свои порывы. Но теперь они не хотят молчать.       Чимин не мог разрушить этот момент. Смотря на Чонгука, счастливого и безмятежного, он так и не решился. Он не мог уснуть всю ночь, наблюдая за мальчишкой, сладко спящим на его груди, утром кормил его с ложки и целовал в нос, но постоянно мучившая совесть не давала проходу.       Вышедший из ванной комнаты, Чимин заметил на кровати перебирающего мокрые волосы Чонгука. Книга на коленях слишком сильно отвлекала, и вскоре его рука так и застыла в воздухе, он рассмеялся над происходящим там действием.       Чонгук поднял взгляд, наконец-то его замечая. Его улыбка из-за смущения от того, что за ним наблюдали, стала такой искренней и мягкой, что у короля втрое быстрее забилось сердце. Краснея щеками, он уткнулся в рассказ. Удивительно, как после всего того, что Чимин делал с ним, юноша всё ещё робел в его присутствии из-за вот таких незначительных вещей. Это было показателем его сильных чувств. Альфа хотел оставаться с ним честным, ведь у него не было другого выхода. Он больше не мог молчать.       — Малыш, — Чонгук оживился, отмечая его посеревшее лицо. — Мне нужно тебе кое-что сказать.