Глава 15. Я — клятва верности.
24 января 2019 г., 21:00
Примечания:
Ну что, дорогие мои, чувствуете как мы всё ближе и ближе к концу? ;) От себя хочу добавить: как я уже говорила - в этой истории нет отрицательных или положительных персонажей.
Берегите себя и своё сердечко. Чмок ♥
Череда бесконечных неудач не хотела прекращаться. Чимину думалось, что он вступил в самый чёрный период своей жизни. Хорошо, когда есть выбор. Куда хуже, когда этого самого выбора нет. Он бесконечно рвался сразу к нескольким вещам: одни ему неприятны, к другим лежит душа, к каким-то он был полностью безразличен. Но всё это альфа делал независимо от своего желания.
Постоянная беготня от Лианга к Чонгуку несколько выматывала, так как эмоции были совершенно различны и кидали его из крайности в крайность. Уходя от первого, он чувствовал себя обременённым, уходя от второго — виноватым. Непонятно только, как возлюбленный это всё терпел и, стиснув зубы и скрепя сердце, выпускал короля из своих объятий для того, чтобы альфа принадлежал кому-то ещё.
— Я буду ждать твоего возвращения, а ты торопись вернуться, — сказал он тогда с понимающим взглядом.
Но Чимин ушёл снова и так бессчётное количество раз.
Недели медленно тянулись в ожидании, но ничего не происходило — новостей не было. Чонгук переживал молча, Чимин корил себя в тишине кабинета, Ионглианг злился в отчаянии.
Омега часто плакал в подушку по ночам в одиночестве. Правитель приходил теперь каждый вечер, совсем холодно и безразлично на ходу снимая верх одежды, и уходил едва не сразу, не в силах спать с ним в одной кровати. Лианг бесился из-за знакомого запаха, которым кожа короля была будто бы пропитана, но боялся упрекнуть Чимина в этом.
Пробыв во дворце полтора месяца, он заручился поддержкой в лице нескольких слуг, от которых узнал много интересного. Недостающую информацию вынюхивал его личный помощник, и вскоре все общеизвестные факты про любовника мужа были ему известны. Он знал, когда тот попал во дворец, сколько здесь пробыл, где живёт и кто стоит за его спиной. А таких было немало: все люди, закреплённые за западным крылом, во главе с главным алмазом всей прислуги.
Ёндже был наравне с личным слугой Чимина. Он в огромной милости у правителя и допускается в его кабинет с лёгкостью, так же бета находился в доверительных отношениях с королевским помощником. Уже как два года с момента восстановления гарема Ёндже ответственен за него, как и ответственен за отбор и обучение главных слуг королевских особ, и даже Чжоу, молодого слугу Его Величества Юнги, подобрал именно бета. Со всеми его обязанностями и давлением на каждого работника он мог бы быть идеальным «языком» и его собственными глазами во всех уголках этого дворца, если бы их первое знакомство прошло по-другому.
Со стороны короля умно было предоставить ему заботу о ком-то очень важном. Потому что, учитывая статус беты, об опекаемом Ёндже Чонгуке невозможно было узнать. Никто не стремился рассказывать о нём, и всё собиралось не одну неделю. Большинство было, конечно же, слухов, которые складывались в полные нелепицы слугами центрального крыла из-за недостатка информации. Так же многие советовали не пытаться узнать о Чонгуке у слуг, работающих в дальнем крыле, — они отличались особой верностью и о том, что омега пытается интересоваться главным фаворитом, узнает не только Ёндже, но и сам король. Но всё же что-то удалось узнать и с каждым фактом всё становилось только хуже.
Невозможность подарить Чимину наследника выжимала из него все соки, подпитываемая осознанием ощутимой разницы между ним и ненавистным мальчишкой. Сначала узнав, что тот альфа, омега пришёл в шок вперемешку с радостным возбуждением, — Чонгук никогда не сможет дать Чимину семью, оставаясь в стороне с презрительной табличкой обычного любовника. Но с каждым днём терял весь настрой — он не мог забеременеть, а третий участник любовного треугольника всё возвращался в их с Чимином жизнь и находился в явном приоритете.
Лианг желал ласки и поддержки, но всё, что получал, так это вежливый взгляд, заготовленную улыбку и осевший запах цветущих пионов на плечах. Чимин не любил его, он знал и видел, но разве впервые влюблённому сердцу омеги прикажешь?
Альфа старался скрыть грусть, но та всё разбивала его натянутую улыбку. Он пытался узнать больше о самом Лианге, чтобы стать ближе и иметь небольшую эмоциональную привязку, ведь всю свою жизнь они должны будут прожить вместе. Но омега не был ему интересен, и никто не мог что-то сделать с этим.
Очередной обед в компании Его Величества Юнги напротив и пустующего места во главе стола почему-то задел его слишком сильно. Лианг сполна насытился одиночеством. По окончании трапезы он не пошёл в покои, а по скудным знаниям направился в другую сторону и, узнавая описываемые слугами места, уверенней зашагал в нужном ему направлении.
Обстановка в незнакомом ранее крыле совершенно другая: коридоры до блеска начищены и странно пусты, предметы стоят словно по какому-то специально отведённому порядку, который применялся довольно давно, когда он ещё был ребёнком. Словно эти стены были не подвластны времени вот уже много лет и хранили жизнь человека, которому нравился именно такой стиль, но тем человеком не был Чимин. Его кабинет и другие части дворца были обставлены иначе.
Омега остановился возле самой большой картины, и его голову пронзила догадка — дальнее крыло было особым прибежищем почившего короля Намджуна, который и был изображён на полотне. Он сидел на небольшой кушетке, рядом с ним стоял Его Величество Юнги, в ухе которого находился обсидиан, сам он был невероятно молод, как и его супруг, рождённый на год позже. Глаза омеги сияли от гордости, осанка говорила о манерах и высоком статусе, но туловище было повёрнуто к мужу, голова — немного наклонена, что явно демонстрировало его готовность подчиняться своему королю, наслаждающемуся этим с добродушной и величественной улыбкой.
У Лианга побежали мурашки от энергии слишком живой картины, и он неуверенно пошёл дальше, будто заколдованный. И вот у дверей в конце коридора показалась толпа во главе с Ёндже, сложившим руки в замок.
— Ваше Величество, — кланяется он. — Вы заблудились? Наш слуга, — сказал он, подтверждая, что это крыло являлось отдельным миром, — немедленно проводит Вас.
— Не нужно, я шёл именно сюда, — шаг вперёд, но вежливо поднятая рука не даёт ему пройти.
— Простите, но дальше я не могу Вас пустить.
Омега часто задышал от осознания, что ему нельзя пройти в эту комнату.
— Как же, есть, что скрывать? — спрашивает раздражённо он.
Из-за дверей послышался высокий смех, заставивший перевести взгляд на золотые ручки. Он снова пытается обогнуть бету, но слуга настойчивее останавливает омегу, перекрывая путь.
— Никому не разрешено входить в эти покои без приказа, а так же без позволения на то Его Величества.
— Я и есть Его Величество! — сердито шипит Ионглианг и отталкивает бету, зная, что слуга не имеет права схватить его за руку, заставляя этим остановиться. — В сторону!
Ладони хватаются за ручки, но смелости отчего-то вдруг не хватает, он загнанно дышит, пытаясь успокоиться, и всё же толкает двери, но слишком аккуратно, и они, какие-то идеально беззвучные, прямо как это крыло, поддаются. Он почти рвётся вперёд, но так и замирает, не сделав шага и не осмелившись открыть двери шире. Замечая движение возле окна, он жалеет, что двери открылись не с противным скрипом, разрушая атмосферу внутри.
Из-за спинки широкого кресла виднеется голова Чимина, правый локоть альфы упирается в ручку мебели, в его ладони книга. На коленях мужчины, привалившись, сидит Чонгук, видимо, упираясь пятками ему в бёдра. Голова его прислонена к чужому плечу, сам он громко хохочет, отбирая всё внимание короля. Чимин тепло обнимает мальчишеское предплечье возле локтя, словно обернув юношу собой, и, попросив успокоиться, начинает читать ему нежным голосом, который омега никогда раньше не слышал.
Подул с востока ветер перемен. Я до него был словно взаперти, И сколько б счастья в прошлом я не заимел С тобой хочу его в который раз найти.
Лианг шёл сюда показать то, что он всё ещё находится в этом дворце, шёл, чтобы сказать о том, как он устал быть один, умываясь каждый день утром не водой, а чужим безразличием. Но, уже стоя в этой комнате, куда юноша так рвался, силы вдруг покинули его. Он боялся громко вздохнуть и сжимал золотые ручки, пока слёзы жгли ему глаза.Красой своей сумел с ума свести, Пленило глаз твоих меня очарование. Ты будто звёзды, что не дают сойти с пути, Ты — высшее из благ, сладчайшее терзание.
Чимин никогда не обнимал его, никогда не разговаривал так с ним. Теперь он понимает. Бесшумно стоявшему Лиангу, так и не перешагнувшему порог, казалось, будто он вторгся в чужую тайну, и сейчас наблюдает за тем, что никому никогда не позволено было видеть.Я — клятва верности тебе, а ты любовь нашу храни. Твой поцелуй — живительная влага. Так и спаси меня, раба! К моим губам прильни, Отдай мне поцелуя своего отвагу.
Он шагает назад, переживая о том, что, если останется здесь хоть на секунду, то упадёт мёртвым грузом у порога комнаты, где он нежеланный гость. Он спешит, не разбирая дороги, по коридорам и не останавливается, не даёт себе и шанса вдохнуть воздуха. Кто же знал, что всё это произойдёт с ним? Он хочет быть так же холоден, но его сердце слишком горячее. Такого, как Чимин, невозможно не любить, и Лианг тоже не может. Слуги встречают его зарёванным, предлагая помощь и успокоительный чай, но глаза ни на что не смотрят. Они до вечера бегают вокруг него, не понимая, что им нужно делать. Пришедшего Чимина, как всегда сильно пахнущего другим, он просит уйти, не сдержав своих слёз перед ним, и снова укладывается на подушку, ещё сильнее моча её горькими слезами. Потому что оттолкнул, когда даже после произошедшего днём всё ещё желает его рядом.***
— Неужели никаких результатов? — сокрушается Чимин в кабинете господина Шина, от одного угла до другого меряя расстояние. — Простите, Ваше Величество, но над этим никто из нас не властен. Ребёнок — не то, что может так легко дать Бог. Того, что Вы делаете, мало. Чимин останавливается, зло сощурив глаза. — Что ты хочешь этим сказать? — Ваше Величество, — от серьёзного тона мужчина напрягся, — скажите, Вы хотите этого ребёнка? Король остолбенел. А хочет ли он его? Интересный вопрос, учитывая то, что всё время прошедшего месяца он занимался его зачатием. Папа постоянно говорит ему об этом, радостно выбирает имя, Лианг сильно расстраивается из-за неудач и надеется на лучшее, Чимин, вроде как, спит с омегой для этого. Но достаточно ли того, что он делает? Достаточно ли простого участия в зачатии своего первенца? — Послушайте, кажется, я знаю причину, но Вы должны постараться понять то, о чём я говорю. Правитель сел напротив, собираясь выслушать и держать себя в руках, дабы не рубить с плеча — лекарь ведь ни в чём не виноват. — Мне кажется, Вас не хватает, — непонимающий взгляд заставил уточнить. — Много ли времени Вы проводите со своим мужем? Чимин замер, но сохранял спокойствие даже для такой неприятной ситуации. — До того, как вернуться в свои покои, Вы проводите время с господином Чонгуком, — лекарь сложил руки на столе, придвигаясь. — Чем Вы занимаетесь весь день? Король молчал. В последнее время он старается проводить больше времени с Лиангом после того случая, когда тот попросил его уйти. Он видел слёзы, поэтому начал усердней поддерживать мужа, и теперь даже остаётся ночевать в своих покоях вместе с ним. Но, наблюдая за юношей, мужчина всё чаще замечал его тревогу. И перед каждым возвращением к Лиангу ночью, Чимин доказывал, что мальчишка единственный, кого он может любить. Тот скучал, не отрывался от него ни на секунду, стоило опуститься на холодные простыни, дарил всё на грани возможного, выжимая себя до капли. Они горели в общем отчаянии каждый вечер перед его уходом — оторваться друг от друга было подобно смерти. — Так же Вы не можете устоять перед ним, я прав? Господин Шин был довольно проницательным человеком. И Чимину впервые стало настолько неприятно, когда человек напротив читал его, словно открытую книгу. — Вы любите его, и я прекрасно Вас понимаю — любимых невозможно не хотеть. Но то духовное и физическое, что остаётся после… Этого мало. Вы должны отдать всего себя, и захотеть этого ребёнка Вы должны больше, чем вернуться обратно в те покои. «Я буду ждать твоего возвращения, а ты торопись вернуться». С момента появления во дворце Чонгука он только и жил тем, что возвращался в те покои — только там он и понял, что такое жить по-настоящему. Но в то, о чём говорит лекарь, невозможно поверить. Тело стало лёгким, плечи сгорбились, и в тишине прозвучало его неверящее: — Оставить… Чонгука? — Ваш муж испытывает большие переживания — в таком состоянии он никогда не сможет дать Вам то, в чём Вы нуждаетесь. Забота и внимание для него сейчас очень важны. Если Вы хотите сына, то нужно выбрать: младенец или… В комнате резко раздаётся скрежет ножек стула по полу — это король в раздражении отодвинулся от стола. — Это не обговаривается, — не желая слушать старика, альфа поднимается. Лекарь как-то разочарованно выдохнул, но ничего не сказал. Негодующий Чимин ушёл опустошённым. Как можно говорить о выборе, если даже факт самого выбора изначально глуп — он никогда не оставит мальчишку. Чимин много раз клялся Чонгуку, что никому не позволит его обидеть и никогда не заставит его плакать, но ещё ни разу не смог держать своё слово. Тогда как же те слова о том, что Чимин никогда не оставит его? Это же предательство. Ему не нужен этот ребёнок. Чонгук намного лучше. За обеденным столом сидят Его Величество и Лианг. Первый пытался вовлечь в разговор второго, полностью отрешённого. Юноша был подавлен и совершенно не пытался этого скрыть, и если бы не слуги, то тот бы так и лежал на кровати, утопая в своём отчаянии. — Почему ты не ешь? — услышал альфа слова родителя, подходя к столу. — Эту дичь приготовили именно для тебя — ты же её так любишь. Папа казался слишком озадаченным и по нему было видно, что он сдерживался от того, чтобы страдальчески свести брови к переносице. Чимин никогда не видел его таким. — Спасибо, Ваше Величество, за заботу, но я не голоден, — Лианг смотрел только в тарелку. — Перед обедом я съел немного фруктов и перебил аппетит. — Но фрукты — не мясо. Тебе сейчас, как никогда, нужны силы, ты должен хорошо питаться. Невидимая рука сдавила горло. Дело не в Лианге — дело в нём, но король собирался молчать на эту тему. Он виновато прикоснулся к холодной руке. — Поешь. Лианг повернул голову, окидывая его каким-то неживым взглядом, из-за чего мужчине стало не по себе, но вскоре смягчился, пододвинув приборы ближе. Чимин задумался. Мог бы он ухаживать за омегой так же, как за мальчишкой? Заботиться и печься о его здоровье, подкладывать еду в тарелку и укрывать ночью одеялом? А что если бы тот носил его ребёнка? Чимин сжимает челюсти. Что за глупость?! После обеда Его Величество зовёт к себе в покои. Но он вдруг задерживается и провожает супруга до комнаты. Они молчат всю дорогу, и, как только двери закрываются, он столбенеет. Неужели омега сидит вот так в комнате весь день, выходя из неё лишь для принятия еды в столовой? Папа же ждёт его у себя. Он сидит на своём любимом диванчике у окна, нахмурив брови. — Что сказал лекарь? Чимин ступает ближе, останавливаясь рядом, и отводит взгляд. — Ничего, — отвечает он. — Всё безрезультатно. — За что Всевышний наказывает нас? — омега поднимает голову вверх, сжимая ладони, и не может усидеть на месте, покачиваясь. — Я переживаю за Ионглианга — он совсем потерял надежду, и переживаю из-за того, что, возможно, не смогу подержать на руках внука. Чимин вновь думает и сжимает зубы, но осекается. О чём это он? Тут нечего думать. — Когда ты был совсем младенцем, я боялся выпускать тебя из рук, думал, что моё дитя обижают, пока меня нет рядом, — посмеивается папа, предаваясь воспоминаниям. — Всё же первенец. Сиделки постоянно жаловались из-за этого Намджуну, хотя тот сам не мог выпустить тебя из рук. Но потом я и ему боялся дать тебя подержать — он ведь неуклюж. Чимин удивляется тому, как, оказывается, мягко звучит это имя с губ папы, потому что никогда раньше не слышал, как он называл отца по имени. Сейчас всегда холодные глаза были полны любви, которой раньше омега себе не позволял, но живой взгляд меняется на стеклянный, в горле Его Величества першит. — Был неуклюж, — он сглатывает. — У тебя был такой крошечный нос и ножка с мой мизинец, твоё тельце пахло родным домом, моими братьями и Намджуном. А ещё ты пах как летний лес, и в первую же секунду я осознал, что никогда не знал запаха лучше этого. Потом родился Хосок, и всё уже было иначе — мы стали более опытными. Я помню свои мысли, когда услышал его первый крик. Я был так счастлив снова взять своё дитя на руки, как в своё время взял тебя. Когда мы показали тебе Хосока, ты нахмурился и спросил, возможно ли то, что тебя перестанут любить из-за младшего брата. Папа никогда не говорил много ласковых слов и не показывал своей привязанности. В детстве Чимин часто из-за этого обижался, так как мало что понимал в те года, и поэтому отец являлся для него самым дорогим человеком. И это росло вместе с ним, как и детская обида на папу, но ему всегда не хватало именно его любви. Они не были близки и, даже повзрослев и обретя ум, он так и не нашёл общие темы для разговоров. Сейчас Чимину чужд такой тёплый тон. — Я был в ужасе из-за этого. В тот же день я пришёл к тебе в комнату и лёг с тобой спать. Я пел тебе колыбельную, которую мне пели в детстве слуги, и понимал, что не хочу, чтобы кто-то делал это, вместо меня, как всегда со мной поступали мои родители. Потому что только так я мог показать, что люблю тебя. Чимин не помнит этого. Он пытается найти у себя это в подкорке сознания, но там ничего нет. Он не может вспомнить о таком важном событии в своей жизни. Нестерпимый комок душит его, оседая прогорклой горечью на языке. — Ах, что это я, — папа вытер пальцем уголок глаза, чувствуя в них нарастающее жжение. — Я рад даже возможности ожидания появления внука. Папа пытался не заплакать, слишком погрузившись в свои воспоминания, которые, оказывается, всегда оставались для него ценными. Чимин всегда был ему нужен. Он никогда не был виноват в своём холоде, потому что его растили таким его же родители. Внезапно всплывает воспоминание, как когда-то в детстве он споткнулся на лестнице, сильно подворачивая ногу. Почему же он был уверен в том, что это отец качал его на руках? Это ведь был папа. «Не плачь, сынок». Почему он не вспомнил раньше? — Чимин… Альфа поднял голову — папино выражение лица было столь виноватым. — Я хочу попросить у тебя прощения. Я поступил ужасно с Чонгуком, но я никогда не желал тебе зла, — омега сглотнул, наступая на горло своей гордости. — Я не понимал, что своими поступками делаю тебе только больнее, — он выдохнул, осмеливаясь. — Вы не виноваты в том, что ваши сердца породили чувства друг к другу. Мы не выбираем, кого нам любить, так же, как и дети не выбирают семью, в которой рождаются. Так что если сможешь — прости меня, ведь из-за моего эгоизма ты забрал жизнь у невинного человека. Он сжал губы, и Чимин мог поклясться, что видел, как эта спокойная маска трещит по швам, обнажая чужие чувства. — В последнее время я много думал об этом. Возможно, то, что происходит с нами — плоды моих трудов. Наказание за мой грязный поступок, от которого страдают родные мне люди. Может… Если я попрошу прощения у Чонгука — небеса смилостивятся надо мной? Чимин боялся моргнуть. Папа был столь раним. Холодный человек с самым что ни на есть горячим сердцем. Ему хочется разрыдаться от того, что он произнёс тогда с ужасной ненавистью. «Это моё последнее предупреждение: устроишь что-то подобное ещё раз — клянусь, не сносить тебе головы». Думающий, что растёт в нелюбви, с долго копившейся обидой, Чимин бросил их так беспечно. Но сколько раз родитель прокручивал это у себя в голове? Что он тогда подумал?! Папа не был виноват в том, что желал для него лучшего. Он не был виноват из-за того, что не знал, как нужно проявлять свою заботу и любовь. Чимину горько, потому что перед ним раскаиваются. — Он уже, — в ответ непонимающе промычали, и Чимин прочистил горло — сейчас ему было так трудно дышать. — Он уже простил. Его Величество кивнул, болезненно улыбаясь. — «Он лучше и намного выше нас и для этого ему не нужно точить свой язык и держать осанку». Ты был прав. Я бы на его месте никогда себя не простил. Ночью Чимин не может уснуть: он лежит на просторной кровати с мальчишкой под одеялом. Тот встретил его с таким рвением, что был похож на маленького ребёнка, пытающегося угодить. А услышав о том, что он остаётся на ночь, тот и вовсе едва не запрыгал, кинулся обниматься, весь счастливый и взбудораженный, и долго не мог уснуть, щебеча на его плече и сжимая так, что правитель думал, у него треснут рёбра. После же ещё дольше укладывался: сначала под бок, закинув руку на его торс, потом, передумав, лёг на него, водружая руки с перстнями себе на поясницу. Однако, снова копошась, потянул Чимина за собой, прижимаясь спиной к его груди и оборачивая руки вокруг себя. Чонгук сказал, что так он чувствует себя в безопасности даже во сне, ощущая твёрдую грудь и сковывающие объятия.«Со мной тебе никогда не быть в безопасности»
***
Какого это, когда тебе приходится делить возлюбленного с кем-то? Сидеть в ожидании вечера, пока двери не откроются, поддаваться родным рукам, выгибаясь на мокрых простынях, и собственноручно рубить себе голову, провожая на ночь с другим. В такие ночи Чонгук не спал, мучаясь от боли в груди. Да, он сам дал добро, но всё ли зависело от его решения? У него всё равно не было выбора, и заставлять Чимина нервничать ещё больше он не хотел. Но кто же знал, что это всё так затянется? Чем больше король проводил времени в своих личных покоях, тем больше мальчишка душил себя не только ревностью, но и страхом. Он всё нарастал, как снежный ком, и Чонгук уже не знал, чего ожидать. Ионглианг был красивым, умным и умел привлекать внимание. Что, если и Чимину он понравится? Мужчина уходит один раз, потом ещё и ещё, следом обеды в столовой, набирающие обороты посиделки в библиотеке и музыкальной комнате. Правитель стал ночевать в других покоях всё чаще. Как долго это будет продолжаться — никто не мог сказать. Чимин выглядел виноватым и на главный вопрос отвечал отрицанием. За столь долгое пребывание во дворце Чонгук многому научился. Мужчина показал ему, что он человек, способный грустить и плакать, не испытывая за это стыд, научил выражать своё мнение и взрастил в нём свободу воли, а также его небольшую, но всё же гордость. И Чонгук умело пользовался этими знаниями и опытом, но почему-то заявить Чимину о своих раненных чувствах он не мог. Он подолгу копит в себе негатив за то время, пока мужчина отсутствует, и желает наконец-то отстоять свою гордость, показать спесь или хотя бы рассказать о том, что чувствует. Но, как только видит правителя, он возвращается к прошлому себе. Почему-то плакать становится стыдно и совершенно не хочется кидаться своим мнением, гордость сыпется кучкой песка возле ног, которую Чонгук слепо перешагивает. Неважно всё, что было до этого, ведь Чимин здесь. Чонгук был хуже самой верной собаки в своём желании и любви. Он не мог владеть собой, всё его существо стремилось к возлюбленному, и неважно, что минуту назад Чонгук хотел истерить и кричать от злости. Чимин делал его слабым и уязвимым, и любая щепка могла стать огромной стрелой в чужих руках. Иногда альфе казалось, что он бесконечно силён, но сердце при виде короля считало иначе. Лёжа на груди, Чонгук молил мужчину остаться, но никогда не произносил это вслух, крича, что есть мочи, внутри. Он боялся стать ненужным, далёким и чужим. Проходила неделя странного затишья. Его всегда пугало такое молчание, которое не предвещало ничего хорошего. Он не знал, чем заняться, кроме работы. В последнее же время мальчишка проводил немало часов в покоях. На этом этаже много слуг, выполняющих приказы Ёндже, так что ему достаются крупицы, в центральное крыло его больше не пускают. Чимин не приходил долгое время. Чонгук, конечно же, переживал, но не показывал виду, отгонял нелепые мысли, держал себя в руках и старался не нагружать лишним, ведь всё в порядке, волноваться было не о чем. Иногда он думал о странных и порой постыдных вещах, но тут же краснел и тихо хихикал себе под нос. Чонгук начал дольше принимать ванну, натираться душистым маслом, укладывать каштановые пряди и даже надевать никогда не нравившиеся подаренные рубашки. Результаты в отражении зеркала, к которому он раньше даже не подходил, стали интересовать его чаще, потому что теперь ему было над чем подумать. Теперь появился тот, с кем его могут сравнивать. Иногда он придирчиво осматривал себя и рассуждал, в чём же его привлекательность. В итоге всё заканчивалось борьбой с собой и мечтательным глубоким вздохом. Под конец дня он волнительно прохаживался по комнате, расстёгивал на верхние пуговички рубашки, открывая карамельную шею, облизывал губы для блеска и покусывал их нежную кожицу, чтобы те заманчиво краснели. Он знал, что его запах после гона стал настойчивей, раскрываясь полностью, и в силе его можно было сравнить с запахом Чимина, запахи некоторых слуг-альф он даже превосходил. И как был силён, так стал ещё более притягателен, и если Чонгук раньше ненавидел природу за такой дар, то теперь это только радовало. А ещё он знал, что от него пахло сладким кокосовым маслом. Даже если двери всё так же не открывались, он не расстраивался и ложился на чужую половину кровати, заворачиваясь в одеяло. Всё в порядке, Чимин не раз доказывал ему его важность в своей жизни. И Чонгук собирался ждать. Они справятся с этим вместе. За одной неделей пошла вторая. Ожидание становилось нервным, каждый шаг за дверью заставлял вздрагивать. — Как думаешь, какая рубашка лучше? Чонгук задумчиво потирал подбородок, не в силах выбрать что-то одно. Ёндже показал на чёрную, и он повертел её, осматривая со всех сторон. — К чему всё это? — У меня накопилось много подарков. Я подумал, что они лежат просто так, и решил воспользоваться ими по назначению. Разве я не могу надеть что-то красивое? — Конечно, можешь. Но совсем не обязательно так долго выбирать, надень хоть самую обычную. Ты украсишь любую рубашку. Чонгук улыбнулся на улыбку беты. — Ёндже, — позвал он — тот поднял брови весь во внимании, — ты не мог бы передать одно послание? — Его Величеству? Он засмущался. Добрый бета смягчил выражение лица, преклоняя голову в согласии, и мальчишка двинулся в сторону тумбочки, открывая ящик. Небольшая записка легла слуге в руки. — Можешь сказать о том, чтобы накрыли на двоих? — Конечно. Какие-то пожелания насчёт блюд? — Нет, — замотал он головой. — Я уже отдал приказ приготовить кое-что особенное. Ёндже ушёл, сам находясь в приподнятом настроении. Часы показывали полвосьмого, и Чонгук поспешил одеться. Шёлковая рубашка приятно прилегала к телу и хорошо ложилась на фигуру, что, несомненно, оценят. Он осмотрел себя в зеркале, пригладил волосы, особо щепетильно относясь к чёлке, открывающей лоб, пощипал щёки для любимого кем-то румянца, хотя того не требовалось — в предвкушении они сами порозовели. Он нервно выдохнул, как всегда происходит перед встречей с королём, ведь после долгой разлуки для него каждая становилась будто первой. Слуги занесли ужин, сервируя стол, зажгли свечи и торопливо скрылись за дверьми. Сидеть на месте не получалось и мальчишка начал мерить комнату шагами в волнении, потому что Чимину должно это понравиться: на столе его любимая еда и напитки, он красиво причёсан и одет в чувственную рубашку, открывающую его ключицы, в комнате витает приятный аромат иланг-иланга. Чонгук не знает, как встретит мужчину, — наверное, всё-таки не удержится и сорвётся к нему в объятия, но только не сразу с поцелуями, иначе всё будет зря. В восемь двери наконец-то открылись, и он обернулся, улыбаясь своей кроличьей улыбкой. Сквозняк неприятно облизал ноги. На пороге стоял Ёндже. Чимина не было. Чонгук написал в записке, что очень скучает и ждёт с нетерпением этой встречи, для которой приготовил что-то особенное. Но мужчина не пришёл, и время разлуки не сблизило их. Наступило странное молчание, свечи на столе погасли. Застывший Чонгук, с трудом повернув голову, осмотрел себя в зеркале и заметил, что не так уж и хорошо была причёсана чёлка, и рубашка эта совсем ему не к лицу. — Ясно, — сказал он отстранённо, кивнув, и с надеждой спросил: — Какая-то записка? Ёндже еле заметно покачал головой. Вновь повисло молчание. Рука неосознанно потянулась к голове и пригладила волосы на лоб. С этой причёской он чувствовал себя нелепо, словно вырядившийся клоун в цирке. Но больше всего его одолевал стыд за то послание — оно было его первым и слова писались в порывах любви корявым почерком с листка алфавита, наверное, они выглядели так глупо. Как и он, когда попросил помочь бету выбрать рубашку. Не в силах посмотреть Ёндже в глаза, он рассматривал ковёр на полу, который, оказывается, такой красивый и наверняка очень дорогой. И как он раньше этого не заметил? — Это… Ничего страшного, — мальчишка сглотнул, пытаясь заполнить тишину. — Ты… Ты не хочешь поужинать? Чонгук сел за стол, рассматривая блюда, даже если ему так хотелось сейчас переодеться, а не продолжать строить из себя того, кем он не являлся никогда. — Сегодня оленина, — он трогательно улыбнулся. — И это лучшее, что я когда-либо пробовал. Присядь, пожалуйста. Здесь так много — я не съем всё один, — осматривая кисти винограда, альфа поднял одну из них вверх, огромную с крупными ягодами, показывая, что действительно много, и искренне засмеялся, поражаясь количеству еды на столе. — Раздели её со мной. Странное это чувство в груди, неприятно щекочущее, огромное и тяжёлое. Да и само его наличие каждую минуту, каждый час. Его бесконечный спутник на плечах, куда бы он не отправился. Но Чонгук обещает подождать. Обещает, когда проходит ещё несколько дней в молчании, когда глупые в порыве неугасающей надежды, потом сожалении письма остаются без ответов, и ужин на двоих стынет на столе. Даже, когда Сё натянуто улыбается, в то время как кабинет пустует. Он ждёт преданно и терпеливо, как и подобает самой верной собаке. Его никто не посадил на цепь — он сделал это сам. По собственному желанию. И он хочет как никогда, чтобы цепь натянули, больно дёргая, дав тискам ошейника сдавить нежную кожу. Хочет стать смиренной собакой у чьих-то ног, восхитительной или же жалкой, лишь бы он и дальше мог виться вокруг них. И даже самый холодный вечер в одиночестве никогда не сможет ударить его сильнее, чем неожиданное озарение, выжигающее кровь. Та течёт расплавленным железом по венам, затвердевая с каждым упавшим градусом, заставляя замереть каменным изваянием. Чонгука не отпускает мысль о том, что он не должен переживать, должен жить дальше и не волноваться о страшных волнах, с пронзительным рёвом бьющихся о его берег, — Чимин нередко призывал его к спокойствию. Он всегда давал понять, что ему, Чонгуку, никогда не нужно сомневаться в себе и чувствах, пронзающих грудь короля. Потому взгляд, самый прямой и спокойный, устремляется на Чимина, всё-таки пойманного в стенах своего кабинета. Они одни: король — удивлённый, мальчишка — смирившийся и почему-то не способный разомкнуть челюсти. Глупо отсчитывать секунды до окончания чего-либо, незаметно пытаясь надышаться привычным застоявшимся воздухом, ведь время, такое безжалостное, никогда никого не щадит. Тот старый напуганный мальчик истёрся о новую шкуру, и отнюдь не поспешно натянутую, и он должен показать свою душу, до конца открывая её для кого-то очень ценного, показывая, каким он стал послушным и хорошим. Действительно самым лучшим. Выращенный и выдрессированный кем-то ручной зверь, непонятно, кому в угоду, но вне зависимости от своего положения, самый дорогой. Он — исключение из всех правил и норм. Он — неприятность, доставляющая только радость. Он — ненавистный дождь в праздник, после наречённый самым прекрасным явлением. Чонгук не переживает — ему не о чем волноваться. — Я должен сказать, что совсем на тебя не обижен, — решившись, прервал тишину юноша. Чимин пытался скрыть свой облегчённый выдох и, не отрываясь, смотрел на него, выглядывая признаки печали или осуждение в глубоких глазах. Чонгук тепло улыбнулся, побуждая его этим успокоиться. Он подошёл ближе к столу, не убирая с лица понимающую и неприхотливую улыбку. — Тебе больше не нужно ходить обременённым и бояться сделать неверный шаг. Чимин осматривал его с ног до головы, не понимая, что не даёт ему покоя. А мальчишка только полчаса назад укладывал волос в нелюбимую причёску, душился приятными духами, заглушая свой запах с нотами печали, и даже попросил подрумянить бледные щёки. Белая ненавистная рубашка красиво прилегает к телу, в ухе неизменно сверкает заточённый в золото аквамарин. Чонгук лично отобрал одежду по чужим предпочтениям. Просто ему не о чем переживать и с виду так тоже должно казаться. Все должны знать об этом: приближённые Ионглианга, постоянно ошивающиеся близ дальнего крыла, каждый проходящий мимо житель дворца, и прежде всего — Чимин. Последний же в эту самую минуту молчал. Чонгук, заметив его реакцию, про себя смиренно усмехнулся, хотя всё же он был немного не готов. Но мальчишка не позволил уголкам губ опуститься — собрал всю свою теплоту во взгляде только ради одного человека. Он не позволял себе подойти ближе — стоял в двух метрах, ментально отдаляя их на несколько тысяч километров — лишь только стойкий запах древесины волновал чертоги его раненой души. — Если мой король сомневается или тяготит себя мыслями — я не могу стоять в стороне, ведь всё, чего я желаю — это его счастье и спокойствие. Мой король должен быть умиротворён, наслаждаться сном и пищей в полной мере, и никогда не обязан стыдить себя за свои желания. Каждый из них понимал, о чём идёт речь, но они боялись назвать причину вслух, и прежде, чем станет поздно, собирались сказать друг другу многое, потому что потом произносить это уже будет ни к чему. — Я обещал… — Чимин был так напряжён, слова давались ему с трудом, — обещал тебе, что мы пройдём через всё это вместе. Обещал, что никогда не заставлю тебя плакать. Мальчишка держался ради мужчины и ради себя. Он не позволил голосу дрогнуть. — Я клялся… — правитель замолчал, в груди его болело из-за этой милой, ничем не стёртой улыбки на любимом лице. — В этом нет твоей вины, у меня же всегда был выбор: уйти или остаться. Ты дал мне шанс на новую жизнь и позволил быть в ней хозяином, чем я и занимался всё это время, — Чонгук не отводил глаз, замечая, как мужчина задрожал после того, как он вновь заговорил совершенно обыденным тоном: — В конце концов, слова — это просто слова. А мы не всегда способны противостоять силе, превосходящей нас, — он постарался держать голос ровным. — И если ты хочешь этого ребёнка — всё в порядке. Король застыл. Казалось, пыль в воздухе тоже, как и чонгуково дыхание. Это являлось конечной точкой — каждый из них это понимал. Бойцы пали, корабли сожжены, — осталось лишь ничем не прикрытое море из призрачных надежд, так и затонувших в этом пространстве. Для Чимина нет никого, важнее мальчишки — он сказал это сам, и это правда, но в том, что у него появился шанс на что-то такое же важное, никто не был виновен. И мужчина в первую очередь. Они оба жили взаперти, под гнётом чужих взглядов и то, что кто-то из них захотел сделать что-то для себя, не считается грешным поступком и, уж тем более, предательством. Чимин не должен испытывать вину за свои желания, но испытывает. И, даже если сложно или больно, Чонгук пойдёт на дно этого моря, вместе с призрачными надеждами, потому что Чимин может решать, у него есть выбор. Так же как и у Чонгука. — Прости меня. Я боялся сказать тебе об этом сам. Мальчишка улыбается. Мужчину не за что прощать. — Не думай об этом. Я всё ещё твой малыш Чонгук-и и по-прежнему твой супруг. Он поднял ладонь, собираясь коснуться серёжки в ухе, и, даже несмотря на теплоту и лёгкость своих слов, она так и не смогла коснуться, опускаясь назад. Ну вот, теперь это и вправду ни к чему говорить. Чимин заметил это и его, как и Чонгука, кольнуло неприятной иглой, словно бы они едва знакомые люди, в неловкости произносящие эти слова, а ведь ещё недавно они были счастливы, когда могли называть так друг друга. Чимин хотел бы обнять и прижать за каштановую макушку к себе как раньше, вот только сам Чонгук, держащийся на расстоянии, будто бы отталкивал его, но не настолько, чтобы всё было потеряно. У него всё так же есть выбор уйти, так же, как выбор остаться. И он решил отступиться до лучших времён, не собираясь принимать поблажек в свою сторону. Взрослый юноша, чьё мнение стоит уважать. Прикосновения сейчас будут лишними, потому что это прощание, которое не являлось таковым. — Спасибо, — как тысячи извинений и признаний звучит с его уст, и будто бы что-то собираясь доказать, он произносит: — Ты дорог мне. — «Нет ничего более верного чем то, что мы любим друг друга», — припоминает он ему его же слова. Чонгук ступает назад, разворачиваясь, и неторопливо следует к выходу. Но его сердце взаправду подскакивает до самой глотки, после того, как он слышит скрип кресла. — Ты действительно дорог мне, — альфа встал со своего места, провожая взглядом замершего у самых дверей юношу. — Я люблю тебя. Чонгук мог бы сказать то же самое, мог бы говорить это, пока не отвалится язык, ведь в том, что он так влюблён и любит Его Величество, нет ничего постыдного. Но, заглядывая напоследок в глаза, он может лишь шептать, срывая с губ бесконечно тёплое: — Я знаю. Чонгук был горд собой. И дело не в том, что его актёрская игра выдалась на славу. Вспоминая свою прошлую жизнь, он гордится тем, что смог полюбить. Он был никем и ничем, но не потому, что был сыном обычного сапожника и портного — то, что предстало в ту ночь перед королём, сложно было назвать человеком. От самого Чонгука ничего не осталось на тот момент. Видевший скромную жизнь до заточения старым господином Хёком, мальчик мог только мечтать дотянуться до небольшого окошка под самым потолком. Мог мечтать о вкусно пахнущей еде, стоящей в метре от него для того, чтобы подразнить несколько дней голодающего, чтобы тот лучше старался, пока господин Хёк насиловал измождённое тело. Мог мечтать о том, как крошит череп в наказание своему хозяину за «подарок в честь победы», суть которого состояла в том, что старик толкался в глотку своим членом победителю, и праздничном ужине, противно выблеванном в углу небольшой комнатки. Чонгук гордился тем, что стал кем-то, кого смог полюбить такой человек, как Чимин. Его, использованного и отвратного, нескладного и пугливого. Альфа и не знал, что многие вещи, когда-то творимые Хёком, понравятся ему: ласковые слова, казавшиеся мерзкими, секс, когда-то извращённый и неправильный, чужая плоть в глотке, раньше являющаяся самым ужасным воспоминанием. Такие вещи, как чужие пальцы в волосах, синяки и засосы, горячая сперма меж ягодиц, звук скрипа и хлюпы раньше были для него позором и клеймом на всю жизнь. Попав сюда, Чонгук и не знал, что способен быть не только лишь игрушкой для чужого удовольствия, да и само удовольствие может быть иным. До того, как попал во дворец, он и не знал, что может быть весёлым или же красивым, по-особенному очаровательным, тем, к кому хотелось бы вернуться. Что комплименты, оказывается, могут заставить краснеть, а его робость и страх близкого общения — это вовсе не порок. Что книги — это чудо, едва не посланное Богами, и у него даже может появиться любимый томик стихотворений. Что еда может быть такой вкусной не только потому, что ты не ел несколько дней, да и ради неё не надо стараться больше, чем помыть руки. Он даже представить себе не мог, что его желания могут учитываться, кто-то может подстраиваться под его настроение, делать именно для него приятные вещи и едва не расшибаться в лепёшку, лишь бы угодить ему. Чимин создал его заново. Всё то, что сейчас представляло его, являлось полностью результатом их отношений от самой встречи до этого момента. И надо ли говорить об ужасе Чонгука, когда Игоя выкрал его с праздника. Лес был тёмным и холодным, таким неприветливым — у него вставали волосы дыбом, где только можно было. Долгое скитание в дебрях со своим похитителем выуживало из него слёзы, крупные и отчаянные. В то время, как Игоя занимался своими делами, он боялся даже шевелиться, представляя, как цепкий взгляд неприятно оближет кожу, а чужие ноздри затрепещут в попытке втянуть приглушённый из-за страха запах. Они не могли выйти из леса долгое время из-за поисков, и конюху приходилось каждый раз идти на работу в конюшню, преодолевая огромное расстояние, и только по этой причине Игоя не трогал его — возвращался уставший в середине ночи. Он вынужден был проходить весь лес до той хижины, где они находились. Но, уставший от такого расклада, альфа за ночь перенёс его во дворец, где спрятал в неиспользуемой старой части конюшни, закидывая его сеном и одеждой. Чонгук задыхался из-за густого запаха сухой травы и из-за того, что был так близко к Чимину. Днём, находясь один, он кричал в тугую повязку во рту, но ночью не смел пикнуть — конюх сидел рядом. Последние дни до того, как его нашли, стали самыми ужасными — он словно вернулся в ад. После очередной кормёжки Игоя решил осмотреть свой подарок, доставшийся ему. Альфа не врал — он его не тронул, но то, что он делал, было не менее ужасающим. Конюх надавливал на почти исчезнувшие чужие следы и засасывал метку, будто получая удовольствие. Но когда он опускался ниже, Чонгук терял волосы на голове от страха. Болезненные укусы срывали истеричные вои, похититель долго рассматривал пах, не замечая возбуждения, и был будто бы искренне удивлён этим, тогда как его плоть в штанах всё твердела. Он утыкался ему в шею, вдыхая запах, и запускал руку под ткань. Чонгук даже боялся открыть глаза, моля Богов о том, чтобы это оказалось сном, и что он на самом деле уснул в комнате, так и не дождавшийся Чимина из кабинета. Он звал короля без остановки, днём и ночью. Во время кормёжки и даже во время сна он видел, как сам же звал его по имени, беспрестанно крича о том, что он рядом. И когда Чонгук вернулся, после долгого месяца стыда и раздумий осознал, что полностью оттолкнул Чимина от себя. И по ночам видя тот ад, где в главных ролях был он и мёртвый конюх, но только уже закончивший начатое, он дал себе слово, что никогда не вернётся в такую жизнь. Больше он не желал сомневаться в чём-то — он слишком любит Чимина, чтобы отпустить его. Тогда им пришлось пройти одну ступень отношений словно бы заново. Первую неделю он боялся ложиться в постель, когда они оставались одни. Первый раз почувствовав прикосновение к коленке, Чонгук запаниковал, но стоило руке ласково огладить бедро, поднимаясь выше, и остановиться на тазовой косточке, подорвался с места. Чимину вновь пришлось подстраивать альфу под себя, невинно целуя напряжённую шею. Чонгук задерживал дыхание, вцепившись в мужские предплечья мёртвой хваткой, но вскоре начал издавать короткие стоны-скулежи, и правитель уже с интересом мягко целовал его, наблюдая за реакцией. В ту ночь Чонгук рассыпался на мелкие кусочки, во второй раз доверяя себя. После этого он не ведал слово «гордость». Обида была обидой, злость оставалась злостью, но как только на пороге появлялся альфа — понятия теряли весь свой смысл. Тоска и любовь — всё, что мог чувствовать Чонгук. Мир раскололся на две части. Чимин приручил его два раза и третьей разлуки он бы не выдержал. Его любовь была настолько сильной, что он желал возлюбленного всегда, на грани сумасшествия. Он был готов лезть в чащу бед, творить непоправимые вещи, лишь бы Чимин уделил ему внимание. Она была настолько сильной, что, поняв причину поведения мужчины, Чонгук не захотел больше делать ему больно и ставить того перед выбором и сделал его сам. Самопожертвование являлось высшей степенью любви, и он был готов принять желание альфы зачать ребёнка, ведь он не глупый и понимает, почему Лианг не может забеременеть. Чонгук был готов исчезнуть, но всё же, подумав, решил, что отступит на время, давая пространство, но никогда не откажется. Мальчишка будет ждать, он умеет, верно и преданно, до посинения. Но даже то, что Чонгук шёл на это осознанно, не умаляет факта того, что ему больно. Странное это чувство, неприятно щекочущее, сдавливающее грудь, но он всё равно не позволяет себе утратить лицо, идя по коридорам. В нём мешается множество красок, наслаиваясь друг на друга, не оставляя ни капли чистого места, они саднят и стягивают всё внутри, засыхая. Взять бы расколупать их как старую рану, сдирая этот чудовищный слой из совсем некрасивых смешавшихся масляных пятен. И этот густой запах, от которого кружится голова, бесконечно душит его, скребясь кошками в глотке и пытаясь выбраться наружу. В опустелых коридорах он идёт будто на виду у толпы, не позволяя себе оступиться. Слуги учтиво открывают двери, пропуская вперёд. Он молчит, каменными усилиями держа улыбку, так и не осыпавшуюся, даже когда он остался один в покоях. Он стоит посередине комнаты, изо всех сил держа некрасивые краски, но в какой-то момент чувствует, как губы его раскрываются. Он лишь делает огромный глоток воздуха, в тот момент, как невидимая рука давит ему на грудь, пытаясь вытолкнуть его обратно. Его рот широко открыт, но злополучный вдох застревает в гортани, не в силах вырваться. Крик никак не может высвободиться, навечно застревая в дебрях чёрной искалеченной души. И кто бы мог знать, как ему хотелось отпустить его сломанной птицей, но она бьётся внутри, путаясь чёрными крыльями в этих засыхающих красках. Чонгук был хуже преданной собаки в своей любви. Он — сам себе кот в попытках гонки за мышкой, сам себе огонь, стремящийся изничтожить лёд. И не в силах перестать любить, он лично точит себе секиру.
