Робость любви, как пиона цветение

      Королевство брата поприветствовало Хосока холодом и снегом — начало зимы было многообещающим в своих морозах. На его памяти такого никогда не происходило. Зима обычно была не такой суровой, набирая обороты только к концу декабря. Прогретые покои после долгой дороги стали самым лучшим подарком и, прибывший со своим мужем, он немедленно отправился в ванную комнату, забирая с собой прислугу, чтобы Сокджин, не дай Бог, не пошёл за ним.       Хосок немного вымотался. Ещё полтора часа назад их карета была на окраине столицы, и они не успевали доехать до дворца из-за метели, но так и не остановились где-нибудь на ночлег, потому что он хотел прибыть быстрее, нежели отправиться следующим утром. Уже было давно за полночь. Но причиной стало не только это, но и то, что, находясь постоянно с мужем в одной карете, он старался держаться в своей неловкости, пока его активно задавливали заботой и лаской.       Сокджин явно не так понял брата, когда тот говорил о любви, нужной Хосоку, и решил утопить в ней. Но его эти вечные поглаживания и трогательные объятия душили. Нет, он не был против — просто не знал, как себя вести.       Альфа пытался быть ближе, пытался находиться рядом и, наверное, пытался привязать его к себе. Пришедший в себя после их первой ночи, Сокджин замечал невзаимность и упорно старался влюбить его в себя, но всё безрезультатно. Иногда Хосок чувствовал что-то вроде быстрого сердцебиения или задержки дыхания, даже злость, когда муж спал с другими — он прекрасно запомнил, но этого не было достаточно. Странно, думал омега, нуждаясь в защите и любви раньше, он не может принять её теперь. Долгое время он не мог привыкнуть к тому, что Сокджину не требуется лучшего времени и разрешения на поцелуи, а ночи впредь наполняются дыханием и стонами до краёв.       Поездка в тесноватой карете на бал в честь свадьбы собственного брата давала надежду на спокойствие и отдых, но король так не считал. Он умело раскладывал его на мягкой лавочке, складывая при этом его, и выбивал весь дух, сладкими стонами вырывающийся из его рта. И эта атмосфера тесноты, от того неминуемой близости, с осознанием, что за тонкими стенами их может слышать кучер, раздувала пожар бесконтрольной страсти.       Хосок горел.       Горел в пучине бесконечной нежности и звериного пыла, позволяя делать с собой всё, что угодно. Тогда он забывал обо всём: о своей нелюбви к мужу и любви к другому, о держащих его в одной точке страхах и твёрдых убеждениях — всё было неважно. В такие моменты ему казалось, что он действительно менялся: он любил эти пухлые губы и искренние слова, слетающие с них, любил глаза и светлые волосы, сжимая их со всей силы, пока другая рука проходилась по широкой спине, разрывая ногтями покровы кожи.       И странное состояние после его немного пугало. Он хотел этих объятий, хотел долгих обычных рассказов и крохотных поцелуев в плечо, но утром он уверенно убеждал себя в обратном, непонятно зачем вспоминая незабытый образ командира. Все чувства к бете колыхались в груди, будто бы грозя кулаком Хосоку, когда он чувствовал облегчение и радость при виде короля. Тот же всё удивлялся, как различается омега ночью и днём: сначала он мил, влюблённо оглаживает его плечи и тихонько посмеивается из-за каждой сказанной им глупости; теперь он холоден, немного отстранён и на лице его нет и намёка на улыбку. Но он терпел и ждал его тёплого Хосока, по ночам незаметно наслаждаясь их близостью и мягкими ладошками на спине.       Иногда Хосок видел красивого командира во снах, возвышенного им же, словно ангела, спустившегося с небес. Его трясло от чужого величия, даже сквозь сон пробирающего, и он совсем не замечал, как дрожал и метался на постели, пока не оказывался в крепких, аккуратно его трясущих руках. Сокджин переживал, шептал успокаивающие слова и гладил по голове, обещая, что не заснёт, пока омега не сделает это первым.       Если бы только Сокджин знал.       Но понемногу, совсем незаметно, образ менялся, и он не сразу понял и разглядел, что пшеничные волосы окрасились в белый. Лицо было нечёткое, покрытое пеленой, и его было сложно разглядеть, но того вовсе не требовалось. Хосок боялся забыть глубокий голос, зачем-то цепляясь за воспоминания, и сейчас ему совсем непонятно, зачем он так желал уехать, если и здесь, за тысячи километров, продолжает мучить себя.       Внезапная поездка всколыхнула его нервы. Папа писал о скорой свадьбе, об огромном праздновании, на котором соберутся важные люди, и, читая строки, он глядел будто между них.       Он может столкнуться с Тэхёном.       Старая забытая песня ворвалась в его уши, порабощая щемящей сердце мелодией. Сокджин ничего не понимал, смотрел в испуганные глаза и касался ладоней, но ответа не было. Омега не знал, что сказать ему. И спустя столько времени, преодолев огромный путь, Хосок снова здесь, во дворце, где когда-то встретил его и расстался с ним.       — Долгая дорога выматывает, — послышалось у двери, и Хосок, сидящий в ванной, полной горячей воды, обернулся, наталкиваясь взглядом на альфу.       Сокджин кивнул слугам на выход, и Хосок немного занервничал. Неужели он думал о том, что муж не войдёт сюда из-за наличия слуг, если захочет. Альфа подходит ближе, снимая верх одежды.       — Не против, если я присоединюсь? — спрашивает он и тому ничего не остаётся, как покачать головой и отодвинуться от бортика, освобождая сзади немного места, куда садится Сокджин и целует дрогнувшее плечо. — Нет-нет, лицом ко мне.       Хосок пытается успокоиться, как и каждый раз, когда супруг находится так близко, к тому же в такой интимной обстановке. Он неловко и как-то неповоротливо пересаживается, встречаясь с чёрными бездонными омутами, и опускает свой взгляд, смутившись.       Альфа усаживает его на себя, замечая, как юноша сильно краснеет, что прекрасно видно в окружении огромных многочисленных свечей. Он приваливается спиной к бортику резервуара и укладывает его на себя, выдыхая.       — Как хорошо.       А Хосок думает лишь о том, как бы не ёрзать на паху мужа, и как явственно ощущается ягодицами чужая мягкая плоть. Кожа супруга горячая и сухая выше торса, где вода не достаёт, и Хосок готов провалиться под землю, когда понимает, что хочет положить на неё руки. Сокджин оглаживает его спину, мягко, с нотками любви, и целует в висок, по которому от напряжения скатывается капля пота.       — Теперь, когда мы здесь, может быть, ты расскажешь, почему так задумчив? То письмо выбило тебя из колеи. Ты так переживаешь за брата?       Он не знает, что сказать, и лихорадочно скользит взглядом по широкой груди, решая ответить совершенно другое, но не менее искреннее и правдивое.       — Скорее, не за него, — Сокджин поднимает брови, не понимая, и Хосок хватается за эту спасительную соломинку, решая развить тему, чтобы избавиться от глупой неловкости разговором, не касающимся их вовсе. — Чонгук.       — А-а-а, — тянут в ответ понимающе, — тот милый омега-фаворит.       — Омега? — сначала не сообразив, спрашивает. — А, ну, да.       — А что с ним такое?       — Я не думаю, что он счастлив.       — А он ничего и не должен чувствовать. Какое дело наложнику до короля?       — Он — не наложник. Чонгук не из гарема.       Сокджин опускает на него взгляд, прикасаясь к щеке, разглядывает его, останавливаясь на губах, и через долгие секунды возвращается к глазам.       — Они любят друг друга?       — Да, — Хосок старается сглотнуть странное чувство, осевшее в глотке от этого взгляда, и ему кажется, что в его горле пересохло. — Я мечтал о такой любви, как у них, и даже немного завидовал.       Альфа оглаживает большим пальцем его нижнюю губу, и смягчается, расплываясь в улыбке.       — Можешь быть уверен: у нас будет намного лучше, тебе больше незачем будет завидовать.       Он касается маняще приоткрытых губ, сминая их в неторопливом и ласковом поцелуе, одновременно опускаясь ладонями по голому влажному телу, и оглаживает упругие бёдра. Хосок красив и мил, но когда он тает в его руках, растекаясь сладкой патокой на губах, он в тысячу раз красивее и милее, да так, что тянет в паху.       Сердце скачет в небывалой истоме, то ускоряется, то ухает вниз, и, возможно, его, такое пронзительно громкое, слышно. И не только сокджиново, но и хосоково. Оно бьётся, как стая птиц, дробя его дыхание, когда того и так сильно не хватает.       Хосок приподнимается выше, хватаясь за жёсткие волосы, но не давит напором, лишь позволяет себя целовать, ведь знание того, что он в полной ведомости, сводит его мышцы мелкой судорогой.       Он чувствует, как до этого мягкая плоть твердеет, но не смеет ёрзать, лишь краснея со стремительной скоростью. Омега забывается полностью в огне своего удовольствия и в оковах сильных, но ласковых рук. Ему хорошо до головокружения. Твёрдый член, вдруг скользящий в него, взрывает миллиардом искрящихся залпов его глаза.       — Мнх… А!       Сокджин насаживает его, без труда врываясь внутрь, ведь ещё днём в карете заставлял своего мужа кричать, выгибаясь в наслаждении. Он наблюдает за невменяемым Хосоком, тот не знает, оставить ли руки на его лице, отчаянно хватаясь, или держаться за бортики ванны, и после мельтешения оставляет их на мраморных краях, мокро скользя по ним ладонями. Он с закрытыми глазами стонет ему в рот, задушено и свистяще, вырывая из своей груди молящие стоны под каждый толчок, и скользит, скользит по чёртовым бортикам с характерным звуком.       Такой горячий и будоражащий кровь. Хосок хватается пальцами крепче и подмахивает бёдрами, загоняя в себя плоть глубже, мычит, протяжно срываясь на плач, будучи так скоро на грани. Сокджин целует его, смешивая слюну, и Хосок пьёт эти поцелуи, как жизненный нектар, резче и рваней насаживаясь на член, близкий к разрушающему оргазму. И стоны его тоже становятся рванными, будто отрывными.       — Мх!.. А!.. Я… Я люблю т-тебя!       Он стонет, не ведая, что творит, а Сокджин не верит своим ушам. Он дышит громко и шумно, полностью обескураженный, но довольный, и чувствует, как член вдруг напрягается, низ живота сводит такой силой истомы, что он сам вскрикивает. Он сжимает сильнее чужие бёдра, наклоняясь к уху.       — Сына… Я хочу сына. Подаришь мне его?       — Да, — шепчет он в бреду, дрожащий и разбитый. — Да…       Рваные толчки ускоряются, вода плюхается в ванне, колыхаясь вместе с движениями таза, и вскоре расплёскивается на пол огромной волной на фоне громких вскриков.       Альфа дрожит сам, в желании как можно сильнее и глубже вбиваться во время того, как мышцы сводит в последний раз. Он вгрызается в давно желанное место между шеей и надплечьем, смешивая чужое удовольствие с болью и взрывая супруга на наслаждённый крик, пока сам наполняет его изнутри спермой. Он чувствует, как ногти Хосока вновь вспарывают кожу, сдирая старые и освежая недавние болячки.       Хосок вздрагивает крупно и часто, полностью расфокусированным взглядом смотря в потолок, но через некоторое время вдруг снова мелко трясётся, обессиленно замычав, и укладывает голову на его плечо. Сокджин чувствует, как член снова сдавило, и выдыхает, удобнее устраивая мужа на бёдрах на то время, пока сцепка не закончится. Он знал, что оргазмы будут происходить снова, но никогда не чувствовал такого прежде и вместе с ним дрожал, целуя растерзанные им же губы.       Ранним утром Хосок проснулся от поцелуев — они медленно спустились со щеки на грудь, с груди на живот. Он резко открыл глаза, замечая, как альфа целует низ живота, поглаживая кожу рядом. Его сердце ухает вниз от испуга.       — Я сделаю его круглым, — сокджиновы губы растянулись в детской улыбке, он поднял взгляд и, смотря прямо в глаза, вновь коснулся поцелуем кожи и зашептал, отчего у Хосока пошла дрожь. — Спасибо. И я тоже люблю тебя.       Голос, мягкий и бархатный, впервые за всё время долетел до его ушей. Сокджин всегда был добрым и милым, но таким умиротворённым никогда. Всё, чего хотелось — это ударить себя по лицу. Он молчит, но внутри отчаянно сокрушается, обращаясь к себе же.       «Как ты мог сказать ему, что любишь? Как ты мог обнажить его душу этой неправдой?»       Хосока, кажется, тошнит. От себя же. Мужчина спокоен и тих, но брови его хмурятся. Он поднимается на уровень чужого лица, обеспокоенно осматривая. И от этой заботы Хосоку только хуже. Горячая волна рвётся до уровня трахеи, из самого нутра наружу, но стоит, мешая вдохнуть.       — Что с тобой? — в ответ молчат, он осматривает обнажённое тело под собой и прикладывает ладонь к щеке. — Тебе нехорошо? Мне позвать лекаря?       Супруг только сильнее налегает с нарастающей паникой во взгляде и уже порывается встать, но омега хватает его запястье.       — Нет-нет, всё хорошо.       «Я солгал».       — Вспомнил, какое сегодня событие и занервничал. Ты же знаешь, какой я впечатлительный.       «На самом деле я не люблю тебя».       — Тебе не следует так много переживать, — смягчается альфа и целует его длинные пальцы. — А я теперь буду лучше следить за твоим здоровьем, ведь ты будешь носить моего ребёнка.       — Ты прав.       Мужчина встаёт с кровати, наклоняется и долго целует розовые губы, после чего зовёт слуг. Он укутывает в одеяло и сажает к себе на колени.       — Прости, что так рано, но нам нужно собираться — в час дня церемония обручения.       Собравшись первым, Сокджин уходит к Чимину, ведь они так и не смогли поприветствовать друг друга всилу позднего прибытия, но перед этим аккуратно обнимает супруга с искрами в глазах. Хосок остаётся один, осматривая себя в зеркале. Слуги прикалывают жемчужную брошь, небольшую стрекозу, после чего укладывают волос и вымазывают шею эфирными духами, не слишком сильными, чтобы не перебить природный запах. Сокджин настоял на этом. После метки его запах шалфея теперь окутал омегу полностью, скрепляя его с цветущей липой намертво.       Рассматривая себя по окончанию, он хочет крикнуть отражению, каков в глупости человек, смотрящий на него. Но серебряная гладь недвижима. Он вздыхает, удерживая плач, и выходит из покоев. По пятам следует личный слуга, как всегда хмурый, не говорящий больше пятнадцати слов. По возможности он попросит мужа сменить слугу — больно этот мрачный.       Он навещает мальчишку, тот кидается с объятиями, и сердце Хосока оттаивает. Альфа до смерти спокоен, будто бы не его возлюбленный сегодня обручается, и говорит странные умные вещи, нисколько не заламывает брови и не хнычет, как раньше.       «Что могло с тобой случиться?», — думает Хосок, но не озвучивает вслух.       Он удивляется, когда замечает королевское украшение в правой мочке. Брат действительно подарил мальчишке символ семьи и брака, который не достался даже бастарду короля, рождённому три века назад от известного Ёмо, и автоматически приписал титул не только своего супруга, но и действенного члена королевской семьи. Это большая радость, вот только не без грусти. Хосок приунывает, думая, что даже в любви этих двух людей их постигло несчастье, так что же тут тогда говорить о нём.       Время подгоняет, призывая пройти в белый зал, как и вошедший слуга, и он уходит. Но некстати вспоминает о недавнем известном факте, который узнал от работников. Он рассказывает, что жених — блондин, и делится сведением с мальчишкой о том, что брату такие никогда не нравились. Как бы Чонгук не притворялся, он, должно быть, обеспокоен.       Гостей на церемонии мало сказать, что много — огромное скопище, распределённое на кучки, заполонившие всё помещение. Однако кто-то уже расположился на низких скамьях.       Он выглядывает знакомую макушку и видит, как Сокджин, стоящий близ ступенек у самого алтаря рядом с братом, подозвал его к себе. Омега шагает по проходу, ловя множество взглядов, и отвечает кивком головы знакомым, пока те в свою очередь делают полный поклон перед королём, который совсем к этому не привык. Кто-то упоительно улыбается, кто-то восхищается в открытую. Оказывается, когда коронован, для других ты становишься привлекательней и величественней.       Супруг встречает улыбкой, брат — лёгкими объятиями. Сзади к ним поспевает папа.       — Я так рад, что вы прибыли, — щебечет он.       — Мы не могли пропустить такое грандиозное событие, — отвечает за него супруг, лёгким движением укладывая его руку себе на локоть. Хосок неосознанно придвигается ближе.       — Вы правы о его грандиозности. Теперь я могу быть спокоен, ведь все мои сыновья нашли своё счастье.       Хосок невольно смотрит на Чимина, потупившего взгляд, его полные губы растянуты в спокойной улыбке. Папа добился своего — оба они выполнили свой долг, вот только насчёт счастья он немного ошибся. Сокджин тоже кидает быстрый взгляд на Чимина, ведь был посвящён ночью в некоторые его сердечные тайны и тоже сочувствует, так как теперь понимает, что сам бы никогда не смог жить с кем-то, когда выбор сердца пал на другого. Хорошо, что ему достался Хосок, думает он.       — Главное — его не упустить, — произнёс брат. Все воззрились на него, но он смотрел только на Хосока. — Если чувствуешь, что тебе не всё равно — ни за что не отпускай своё счастье.       Церемония обручения и одновременно коронации проходила торжественно и красиво, как и полагается королевским обычаям. Белоснежные цветы, выращенные в зимней оранжерее, украшали стены, вились вокруг высоких колонн и простирали дорожку к алтарю. Супруги произнесли клятву, и церковный служитель надел корону омеге на голову.       Он непроизвольно вспомнил свою коронацию. Сокджин был счастлив и будто бы светился, осматривая его с ног до головы, в отличие от брата, держащего маску, с полными несчастья глазами. Но все верили в его обман, в том числе новоиспечённый король.       Хосок сказал заготовленное поздравление, отмечая, как рад был Ионглианг познакомиться с младшим братом своего супруга, и неспешно двинулся вместе с Сокджином к выходу, уступая место советникам и чиновникам. Альфа держал его за талию, поглаживая пальцами бока, но тут же поглядел в недоумении, стоило ему остановиться.       Этот взгляд Хосок мог бы узнать из тысячи. Сердце замерло. Кто бы мог знать, как ему хочется убежать от него, но ноги будто бы приросли к земле.       Ким Тэхён являлся тем типом людей, которые с каждым днём становились всё прекрасней, словно он питался дарующей ему вечную красоту кровью растерзанных любовью к нему сердец. Хосок — не единственный, и кто знает точно, сколько загубил командир душ своим ликом, данным ему самим дьяволом. Его плечи не были широкими, рост — не таким уж высоким, тело средних пропорций, с видной худощавостью предплечий, но выглядел он крепко и мужественно. К нему тянулись руки, а к губам — губы. Широкие соколиные брови, съехавшие к переносице, добавляли командиру завидной привлекательности, как и его глаза, цепкие, затягивающие в пучину, где плясали зазывающие к себе черти. А Хосок, как неискушённое создание, готов склонить голову, ведь вновь поддался этой чертовщине.       — Что с тобой? — стоящий рядом мужчина склоняется к нему, загораживая вид на бету. — Я серьёзно задумываюсь о лекаре в наших покоях.       — Не нужно, всё в порядке.       — Снова задумался? — Хосок правдоподобно кивает. — Мне стоит верить тебе?       — Да, — ему страшно, но ещё страшнее, когда чужая широкая ладонь касается его чуть выше низа живота.       — Хорошо.       Он не понимает, как мог поддаться секундному влиянию и позволить своему сердцу испуганно остановиться в грудной клетке. Тэхён ясно дал знать, что никогда не был готов стать для него кем-то большим, едва не с лёгкостью отказываясь от него. Так почему Хосок пылает чувствами к безразличному командиру?       Он стыдится, вспоминая, как открыл в ту ночь свои чувства этому человеку, и хочет спрятаться за Сокджином, ища защиту в, казалось бы со стороны, нежных объятиях, но на самом деле очень крепких.       Будь проклят этот день, ненавистный для его брата, теперь и для него, потому как провидение явно издевается, сталкивая Тэхёна и его снова. Празднование проходит за столами, где по правилам к Его Величеству близко сидят члены семьи и высокопоставленные лица. И бета садится едва не напротив.       В желудке мутит и кусок не лезет в глотку Хосоку, сжигаемому долгими и попеременными взглядами с правого бока. Сокджин, кажется, не замечает, предлагая отведать прекрасной куропатки, заботливый и внимательный больше обычного. Он смотрит на него и в груди щемит от этой улыбки и искрящихся глаз. Альфа так сильно счастлив прозвучавшим ночью словам.       В какой-то момент он поворачивает голову и натыкается на немигающий взгляд. Тэхён, потерявший всё своё бесстыдство, прогнал стаю мурашек по его спине. Совершенная неловкость и отчего-то страх охватили Хосока. Он с трудом отводит глаза и вздрагивает, когда замечает, что Чимин смотрит на него. Брат в интересе вскинул подбородок, всем своим видом отражая разочарованность. От этого неожиданно першит в горле и он оповещает мужа о том, что отлучится ненадолго.       Коридоры пусты и встречают его такой нужной, хоть и не полной тишиной, и он прислоняется к стенке возле угла, совсем недалеко от места празднования. Оттуда слышатся отголоски разговоров, заглушаемые мелодией музыкантов. Омега не знает, сколько стоит, наверняка заставив Сокджина заволноваться.       — Ваше Величество.       Он замирает, проклиная мягкие ковры, приглушающие шаги, и, если бы не они, Хосок непременно убежал.       Тэхён движется медленно, будто подкрадываясь зверем. Жертва его уже заметила, но это вовсе не означает, что она может пуститься наутёк пугливой ланью. Пространство вокруг обрушилось, оставляя их один на один.       — Теперь так мне стоит называть Вас? — бета наклоняет голову набок, рассматривая его.       С огромным усилием он старается не показать дрожи, охватившей его плечи.       — Всё верно, — командир одним видом выражает недовольство, и омега смелеет, чувствуя злость. — Не нужно делать такое лицо, ведь всё это происходит по твоей вине.       — Это так, не вижу смысла отрицать.       Хосок хмурит брови, он злится от безысходности и из-за абсолютного спокойствия человека напротив. Он не хочет больше быть здесь, стоять рядом со своей болью, слепо кидаясь в огонь, и отталкивается от стены, собираясь убраться подальше отсюда. Но проходя мимо, совсем рядом с чужим плечом, он останавливается от прозвучавшего вновь голоса Тэхёна.       — Я совершил ошибку, — командир поворачивается к нему корпусом полностью, непоколебимо заглядывая в чужие глаза, но холодная маска рушится буквально за секунду, — когда отпустил тебя.       — Я не хочу слышать этого.       Хосок рвётся вперёд, туда, где его давно ждут, но крепкая хватка не даёт ему двинуться.       — Я не должен был отпускать тебя, — Тэхён наступает, вынуждая пятиться назад, и разрушает его своей решимостью и отчаянием, соскабливая с языка фразы и выплёвывая их слогами. — Ненавижу… Если бы ты знал, как я ненавижу этот запах на тебе.       — Прекрати.       Он отклоняется в сторону, но всё равно оказывается прижат к стене, противоположной той, у которой стоял. Омега беспокойно осматривает открывшийся виду коридор, волнуясь, что их могут заметить.       — Не нужно делать вид, будто ты перестал любить меня! Я был глупцом, сдаваясь без боя, но теперь через столько времени искренне жалею об этом. Стоит вспомнить твои слёзы и, мне кажется, весь мой мир переворачивается с ног на голову.       — К чему всё это? — взрывается омега. — Поздно что-то менять.       Тэхён наклоняется ближе, полностью обескураживая:       — Давай уедем. Вместе. Завтра у «Солнца» на парковой площади будет стоять экипаж — я буду ждать тебя там в одиннадцать дня.       — У меня есть супруг.       — Не отказывай мне, — покачал бета головой, оглаживая с теплотой его щёку. — Я же вижу, что ты к нему безразличен. Ты его не любишь, — давил он на больное, — а значит, никогда не будешь счастлив с ним, ведь для тебя любовь — главное.       Тэхён не может вот так играть с его чувствами, но играет. Он не может вот так обнажать его душу, но обнажает.       — Мне нужно идти, — беспомощно и хрупко прозвучало в наступившей тишине.       Тэхён наклонился к щеке и оставил на ней долгий целомудренный поцелуй. Проходят долгие шесть секунд, которые отсчитывались с дрожью.       — Я буду ждать, — произнёс командир и разжал руки.       Хосок сорвался с места, больше ни секунды не задерживаясь и возвращаясь в зал, где все гости уже становились в ряд, прижимаясь ближе к стене, тем самым создавая пространство для молодожён, которые отправлялись в покои. Он судорожно искал Сокджина, почему-то дико пугаясь, когда не мог его найти, но уже через минуту на его плечо легла рука, и он выдохнул, ощущая нужную ему защиту.       Весь вечер он думает над словами Тэхёна и совершенно не замечает на себе взгляда мужа. Тот подходит ближе и целует в лоб.       — Прогуляемся завтра по столице? У меня не было возможности сделать это в прошлый раз. Говорят, в зимнее время она не хуже, чем летом.       Боги действительно испытывают его — быть в столице днём с мужем, в то время, как бета будет ждать его. Хосок кивает, и Сокджин улыбается ему тёплой улыбкой.       Они отправляются в город утром. На улице чудесная погода, как раз для прогулки: безветренно, мороз заставляет щёки краснеть, солнце ярко светит в чистом голубом небе, из-за чего небольшая корочка на снегу блестит, ослепляя. Супруги неспешным шагом спускаются по улицам, осматривая людей и зимние виды. Народ в праздничном настроении, ведь ещё вчера король отыграл свадьбу, дети бегают друг за другом в попытке играть в снежки рассыпчатым, совсем не мокрым снегом. Под ногами скрипит, пальцы в перчатках мёрзнут, и Сокджин греет их в своих широких ладонях. Мило и трогательно, вот только Хосоку не до этого.       Всю прогулку он делает вид, что участвует в разговоре, а сам думает о разновидности вариантов дальнейших событий. Он может оставить всё как есть или уехать с Тэхёном. Голова готова лопнуть, сам омега на грани грозного топота ногой и упрямого «не хочу решать сам, пусть решит кто-то другой».       Однозначно, полгода назад он был готов спуститься с бетой в бездну против всех правил и устоев, но сейчас не уверен. Что он должен чувствовать для того, чтобы сорваться к Тэхёну сломя голову? Любит ли он бету настолько сильно?       Долгие часы прогулки заканчиваются посещением небольшой таверны, где подают замечательный травяной чай. Где-то на площади часы показывают двадцать минут одиннадцатого, и Хосока немного трясёт. В таверне тепло, ходят туда-сюда улыбчивые разносчики, а ещё замечательный вид на улицу из окна в правой стене, так удачно расположенного, в котором не будет видно какого-то спешащего омегу.       Чай вкусный в сочетании с нежнейшим лимонным пирогом. Хозяева слегка взволнованны таким визитом, спрашивая, всё ли в порядке. Они любезно сообщают о том, что всё за счёт таверны. Сокджин хвалит работу, посылая пожилым супругам красивую улыбку, и те отходят, оставляя их наедине. Стража стоит недалеко, как раз спиной к окну и боком к туалетной комнате, которую он собирается посетить для вида, и Хосок кидает взгляд на старинные часы, находящиеся у самого входа. Десять тридцать семь.       — Здесь невероятно красиво, — слышится с противоположной стороны столика.       — Да, очень уютно.       — Теперь я переосмысливаю походы в таверны в нашем королевстве. И, надо признать, десерты не так плохи, как мне казалось. Мне понравился этот лимонный пирог.       Хосок улыбается, от волнения не зная, что ответить, и вновь поворачивает голову. Десять тридцать восемь.       — Ну, я думаю всё.       Он поворачивается в сторону мужа, хмуря брови.       — Ты ещё успеешь, если поторопишься сейчас. Площадь недалеко, меньше десяти минут ходьбы и ты на месте.       Хосок смотрит в окно и понимает, что они пришли в таверну, находящуюся на соседней улице с парковой площадью. Догадка врывается в его голову испуганной пташкой, и он таращит глаза на спокойного альфу, лёгкая улыбка которого так и не сошла с лица.       — Но как? — голос его тихий, пальцы взволнованно мнут белоснежные перчатки на коленях.       — Здесь нужно спросить, как ты не понял того, что я всегда следил за тобой, — говорит альфа непринуждённо, острием стрелы пробивая хосокову грудь. — Я всегда был рядом.       — Всё это время ты знал, — тихо утверждает он с дрожащими в испуге ресницами.       — И я много думал: сначала обзавёлся твёрдым намерением приковать к себе, но теперь, глядя на такого взволнованного тебя, я хочу, чтобы ты был счастлив. Ведь я стремился к этому столько месяцев. И чтобы ты не мучил себя, я сам готов отступить — внезапно твоё счастье стало для меня важнее собственного. Надеюсь, что хотя бы эта прощальная прогулка принесла тебе удовольствие.       Сокджин хмыкнул, всем своим смирившимся видом впиваясь Хосоку в глотку стёклами, и встал, вызывая у него панику.       — Постой, — Хосок пытается встать тоже, как и дышать, ощущая впредь никогда не настигавшее его до этого в своей силе отчаяние.       Альфа берёт свои перчатки, надевает их на руки так неторопливо, после чего достаёт вопреки словам хозяев несколько золотых, что во много раз превышает стоимость их заказа, и кидает на стол рядом с красивой фарфоровой чашечкой. Профиль его сосредоточенный, без единой эмоции, на грани с холодностью, но вот он поворачивается, окидывая его самым тёплым взглядом, на который когда-либо был способен.       — Я жалею лишь об одном: о том, что так и не сумел показать, как сильно я тебя полюбил, — затянутая в перчатку рука тянется к его щеке, но так и замирает, опускаясь, как и мягкий голос до шёпота. — Прощай, Хосок.       Сокджин уходит, не оборачиваясь, ведь всегда поступал так. Оставляя что-то позади, он никогда не возвращался к этому снова. И он идёт, ровно и размеренно, стараясь не показать, как сильно ему хочется вернуться. Руки в карманы, в них — ладони в кулаки, в груди подозрительно затихло, потому что там ничего нет. Всё, что у него было, осталось там, в стенах, пропахших дикими летними травами. Его сердце забрали, хоть оно и никому не было нужно.       Он молчал, когда чужая холодность задевала его, побуждая постоянно искать утешение в злости ко всем окружающим, молчал, когда ночной трепет оставался лишь таковым, отдаваясь жалким послевкусием днём. Думал, что бессчётное количество уступок, проявление железного терпения и доброты смогут смягчить хосоково сердце и открыть душу, но того, видимо, не было достаточно. И даже спустя сотни провальных попыток он не смог этого определить, как определил по одному взгляду на Хосока, чей взор был направлен на бету в том коридоре. Взору живому, хоть и напуганному. Всё встало на свои места.       Возможно, всё могло быть по-другому.       Сокджин думал, что смог стать для Хосока кем-то большим, когда услышал долгожданные слова из чужих уст. Хотелось кричать во всё горло, тарабаня в каждую дверь во дворце, о том, как он счастлив быть любимым, но весь его мир перевернул тот разговор, случайно услышанный в коридоре.       Хосок не сказал «нет». Ни на признание, ни на прикосновения, ни на предложение. И это решило всё. Ведь если бы Хосок любил его — он не позволил бы себе промолчать и оставить двусмысленную паузу.       Но даже так Сокджин не злился и не винил омегу ни в чём. Кто он такой, чтобы судить людей за чувства? Кто он такой, чтобы решать кому кого любить? Кто он такой, чтобы ненавидеть Хосока лишь потому, что тот не смог в него влюбиться? Он ни Бог, ни его последователь, всего лишь человек, и свыше ему дана судьба любить сильной любовью, но, увы, безответной.       Снег мешает шагу, рассыпаясь под ногами, погода радует такой отвратной прекрасностью. Он ловит возницу, торопясь подойти ближе, сторожи так и следуют за ним по пятам от самой таверны.       Он — взрослый мужчина, значит, должен уметь держать все чувства в себе, но никто никогда не сможет осудить его за головокружение и детскую растерянность в сильно расширенных глазах, когда сзади раздаётся глухой из-за декабрьского покрова топот, а голос, такой сердцу родной, зовёт:       — Сокджин!       Неуклюжий поворот назад и крепкое кольцо объятий. Никто и никогда не сможет осудить дрожь его рук, так же крепко обхвативших тяжело дышащего от быстрого бега мужа. Он всё ещё не верит своим глазам и чужим объятиям, желая услышать голос.       — Почему? Почему ты здесь?       Хосок и сам не может понять. Оставшись там один, он едва дышал, охваченный необъятным чувством потери. Кто же мог знать, что холодное неприступное сердце дрогнет. Может, он думал, что любил кого-то другого, но оно не могло его обмануть. Оно остановилось, сжатое в тисках страха, перед командиром, но забилось с бешеной силой, крича ему, что есть мочи, когда спина короля скрылась за дверью. Хосок всегда следовал ему, потому что глаза не способны увидеть той правды, что чувствует сердце. Он понял, что никогда не страдал из-за того, что попал в сокджиновы руки. Всю боль навевал старый образ пшеничных волос и красивого мундирного сюртука.       Как жаль, что Тэхён был лишь красивым дьяволом.       Как жаль, что Тэхёну всегда жаль.       Сложно признать, но он не готов променять нежную искренность на непонятный предмет, упорно называемый любовью.       «Если чувствуешь, что тебе не всё равно — ни за что не отпускай своё счастье».       Он понял, что готов выбрать не Тэхёна, обманчиво любимого лишь образом, а Сокджина, в которого он действительно смог влюбиться.       — Я думаю, что правда… Правда тебя люблю.       Сокджин сильнее прижимает худощавое тело к себе, и Хосоку кажется, что он слышит, как хрустят его кости. Мороз щиплет щёки, пробираясь в сапоги и заставляя пальцы леденеть, но никто из них двоих не собирается разрывать объятия.       — Мы уедем, — шепчут ему на ухо, и Хосок кивает много-много раз, давая понять, что готов с ним на всё. — Сегодня же. Сейчас же.       Руки словно намертво скреплены, поцелуи, такие горячие и по-настоящему нужные, сопровождают всю их дорогу до дворца в карете, пока кто-то на парковой площади одиноко сидит в экипаже, с отчаянием сжимая пшеничные волосы на затылке.