Робость любви, как пиона цветение

      Чонгук редко видел добрые сны — вместо них его всегда мучили кошмары, вызывающие мурашки и капли влаги у висков. Но теперь казалось, что вся его жизнь отныне представляла собой долгий и не прекращающийся кошмар.       Оказывается, думать об одиночестве и ощущать его на своей шкуре было двумя разными вещами. Страшно его осязать и страшно понимать, что ты теперь один. Страшно вновь быть одиноким. Страшно спустя лучший год в своей жизни опять молчать, никому не открывая свою душу, есть в компании тишины, и ложиться в холодную кровать. Просто страшно.       Чонгук честно выполняет свою работу, больше ни дня не пропускает, доводит её до идеала, как и присуще ему, и живёт своей жизнью. Ни в чём не нуждается, вдоволь ест, пьёт, находясь в тепле и уюте, и ничего не просит, потому что у него всё есть, а то, чего у него теперь не имеется, он больше не вправе просить.       Чонгук умирает изнутри от тоски, но не жалеет. Чего бы ему это? Он ведь сам решил, что подождёт, не знает сколько, но он готов ждать.       Результат решения приносит свои плоды, и уже через полтора месяца весь дворец стоит на ушах от долгожданной всеми радостной новости — у Его Величества родится наследник. И Чонгук рад тоже: он делает облегчённый выдох и с улыбкой кивает Ёндже, предлагая приступить к работе. Кажется, они стали ещё ближе, и мальчишка совсем больше не ёрничает, словно вернулся к первым месяцам своего пребывания в стенах дворца.       Они распивают на двоих чай в комнате, и Чонгук насильно сажает бету на кровать, на которую тот никогда не имел права садиться. Всё чаще к ним приходит помощник Сё, и они втроём засиживаются во время обеда, оставляя капли отвара высыхать в чашечках.       В один из таких приходов помощник приносит подарок.       — Не нужно было, господин Сё.       В обёрточной бумаге оказывается книга, новая, в красивом кожаном переплёте и, он уверен, что очень интересная, и нескончаемо благодарит альфу за неё. Тот улыбается, говоря о том, как рад тому, что сюрприз понравился, когда на самом деле до этого тоже не знал, что находится в упаковочке, не подаренной Чонгуку на его девятнадцать и отданной утром Его Величеством.       Мальчишка разливает кипяток по чашкам, краем уха слыша тихий разговор.       — Как подготовка к балу? — Ёндже садится на рядом стоящий стул с пришедшим помощником.       — Требования к нему немалые, но мы справляемся. Как ответственный за это, должен сказать, что это весьма затратный и долгий процесс.       — О чём речь?       Чонгук ставит перед гостями чай и присаживается тоже. Наступило молчание. Ёндже сконфуженно смотрит на помощника, пока тот пытается придумать что-то, но через несколько секунд сдаётся.       — Его Величество приказал устроить бал, — он замялся. — Праздник в честь новости о скором появлении наследника.       Чонгук улыбается в ответ, вызывая почему-то перепугано-облегчённые переглядывания. Неужели они действительно боялись сказать ему об этом?       — Это здорово! Я всегда хотел попасть хоть на один такой. Эх, — легко вздыхает, помешивая сахар ложечкой, и надувает губы, — не судьба.       — По правде, там не так интересно, как может казаться, — Сё расслабляется, пододвигает к себе чай, тон его непринуждённый. — В основном там скучно.       — Да? — оживляется мальчишка и часто кивает. — Тогда это даже хорошо, что не судьба.       Во время посиделки он наблюдает за Ёндже и помощником, почти не участвуя в разговоре, и через некоторое время замечает кое-что, но пока не решается спросить.       Вечером перед сном он отпускает слуг, говоря, что справится сам, и долго сидит в ванной, вперившись взглядом в бортик, до того момента, пока вода в ней не остывает. Выходя, он случайно бросает взор на знакомую бутылочку с маслом и застывает, не моргая, до того момента, пока глаза окончательно не высыхают. А лёжа в постели, чувствует какие-то непонятные колики в желудке.       Он трясёт головой, пытаясь это согнать, и в итоге делает глубокий вдох, с шумом выдыхая, и растягивает губы в широкой улыбке. Чонгук укладывается на бок, но так, чтобы не видеть пустую сторону кровати, представляя, что там кто-то лежит.       Дни летят быстро из-за зимнего времени: темнеет рано, светлеет поздно и почему-то кажется, что долгие ночи ему совсем не на пользу. Вся его жизнь крутится вокруг работы в дальнем крыле, но он не жалуется и всё чаще начинает разговор первым с остальными работниками. Те удивлены, но с охотой и интересом поддерживают разговор, приглашают обедать с ними, помогают в конце дня, если сами освобождаются раньше.       Чонгук поражается себе: как можно было не заметить таких замечательных людей у себя под боком, работая с ними после перевода из другого крыла на протяжении четырёх месяцев. Не только верных и преданно молчавших весь год, но и очень дружелюбных.       Они боялись сплетничать перед ним, но вскоре после просьбы Чонгука, чтобы те не молчали и не страшились, ведь они друзья, свободно, но всё равно осторожно, рассказывали сплетни о слугах, которых он даже не знает. В тщательно отобранных ими рассказах всё же иногда проскакивали новости центрального крыла, иногда он случайно их подслушивал.       Будущих родителей постоянно можно увидеть в музыкальной комнате, библиотеке и на прогулке во дворе. Король очень заботлив со своим супругом и ни на секунду его не оставляет, чтобы, не дай Бог, тот не занервничал. Придерживает за спину, обнимает плечи, гуляет под руку в зимнем саду, иногда даже делает всякие глупости, чтобы вызвать улыбку у омеги.       Слуги извиняются за то, что вновь проговорились, но Чонгук уверяет, что всё в порядке. А ночью вновь глубоко вдыхает, натягивая на себя широкую улыбку.       «— Обиделся, — звучит как утверждение, и за спиной раздаются неторопливые шаги, знакомые ладони смыкаются на животе. — У меня нет оправданий после такого долгого отсутствия, но я работал.       — Ты же только что попытался оправдаться, когда сказал, что не собираешься делать этого.       Чимин смеётся.       — Верно, это потому что я хочу, чтобы ты оттаял. Ну, Чонгук-и, прости меня, хорошо? Что ты хочешь, чтобы я сделал? — король наклоняет голову, пытаясь увидеть выражение лица возлюбленного. — Молчишь? — и выпрямляется обратно. — Ну, молчи-молчи. Ааа, я понял, ты хочешь возмездия? Чтобы я страдал, да? Погоди секундочку.       Мужчина отходит, направляясь к столу, где стоит ваза с фруктами, и выбирает самый большой жёлтый лимон.       — Что ты делаешь?       — Пытаюсь тебя разобидеть, — он придирчиво рассматривает плод и кивает себе.       — Но ты же не можешь есть лимоны!       — Ага, — и прежде, чем Чонгук подбегает, широко кусает плод вместе с кожурой. Он кривит лицо, сотрясаясь в крупной дрожи, и едва не кричит. — Мммааах… Так… Вкушна!       Сок течёт с его губ, сам Чимин на грани плача пытается жевать не смыкающимися из-за кислоты челюстями, но кусает снова, в отчаянии отрывая зубами жёлтую мякоть, и проталкивает внутрь рта.       — Прекрати! Это ужасно!       Пытаясь отнять чужую руку ото рта, юноша тоже кривится, чувствуя, как у самого сводит рот от наблюдения за действительно страшными страданиями альфы, который всегда за километр обходит лимоны, даже побаиваясь смотреть на них.       — У тебя, кажется, губы лопнули.       — Я пращон? — спрашивает король, не способный закрыть рта, чтобы выговорить слова правильно.       — Да, да, только хватит, мне уже больно смотреть.       Чимин сплёвывает куски на пол сбоку, откидывая надкушенный лимон в сторону, и Чонгук качает головой в полном неверии.       — Ваше Величество, да у Вас с головой не всё в порядке.       — Господи, я думал, что попал в ад! Как же дорого мне обходится твоё прощение, малыш, — я едва не умер. Мне нужно срочное исцеление чудовищной кислоты этими сладкими губами.       Он накидывается на него с поцелуем, пачкая чонгуков подбородок лимонным соком».       Сначала никаких изменений не наблюдалось, если только не в поведении королевского омеги, но через три месяца живот того начинал расти, чего пока не было особо заметно. Май радовал прекрасной погодой, всё чаще Лианга и короля можно было увидеть на улице — они каждый раз обедали в беседке и с ними Его Величество Юнги. Счастливая семья вкушала еду, прогуливалась возле фонтана близ оранжереи. Помощник и личные слуги неизменно ходили чуть поодаль, и всех их прекрасно можно было увидеть через дворцовые окна.       В часы обеда Чонгук запрещал себе подходить к окнам и вообще старался не выходить из стен дворца в свободное время, предпочитая отсиживаться в комнате, в то время, как все слуги рвались на улицу полюбоваться просыпающейся природой. Он не хотел, чтобы его видели, и не хотел видеть сам. Ёндже сначала впадал в искреннее недоумение, наблюдая, как альфа неловко отказывался выйти на улицу подышать свежим воздухом.       — Нет-нет, — он опускал голову, растягивая губы в лёгкой улыбке, и пытался думать о чём-то отстранённом, чтобы не спровоцировать комок в горле. — У меня есть некоторые дела. Ты иди, а я попозже.       — Чонгук, когда попозже? Ты с середины января не выходил на улицу, уже начало мая. Посмотри, как посветлела твоя кожа. Хватит работать, нам всем нужен отдых. Сейчас свободное обеденное время, на улице чудесная погода.       Ёндже хмурил брови, тогда как Чонгук обкусывал губы. Если на него и дальше будут давить — он может не сдержаться.       — Если честно, то мне не очень хочется, — руки начинали подрагивать, собираясь выдать его, и он решил занять их перекладыванием книг на столе.       — Да ладно тебе, давай сходим в оранжерею или к фонтану — ты же любил ходить туда.       — Извини, но мне, правда, не хочется.       Бета уходил расстроенный, но что Чонгук мог сделать, если не хотел, чтобы Ёндже знал о том, что он не выходит на улицу из-за Чимина, гуляющего со своим беременным мужем. Но всё выяснилось по чистой случайности.       В очередной раз, когда они втроём собрались в комнате, Сё заикнулся о каждодневных прогулках королевской семьи. Чонгук не смог поднять глаза и потянулся за чайничком, собираясь якобы подлить себе чая.       — Что-то не так? — спросил помощник у замолчавшего Ёндже, тем самым подбив сердце мальчишки ускориться.       — Нет, всё в порядке.       Тогда он незаметно выдохнул, и больше они не возвращались к этому разговору, так же, как и Ёндже перестал упрашивать прогуляться во дворе.       Через две недели, наслушавшись от слуг об удачной погоде, он не мог больше сидеть в комнате. Он хотел пройтись по улице и вдохнуть свежего воздуха, но всё так же боялся выйти за пределы крыла. Не для того он замуровал себя на четыре месяца в собственной комнате, чтобы сойти с ума от одного случайного взгляда на короля.       А потому, собравшись ночью, он пошёл на выход из дворца и отправился в сторону конюшни. Аккуратно Чонгук отворил двери ангара и, сняв факел со стены, бесшумно направился в конец, стараясь не смотреть в сторону старой части конюшни.       — Ригель, — позвал он. Конь поднялся на ноги, принюхался, коротко заржал и направился в его сторону, вызывая счастливую улыбку. — Здравствуй, мой хороший. Смотри, что я тебе принёс.       Он достал из-за пазухи красное наливное яблоко, протягивая животному, и погладил белоснежную морду.       — И не скучно тебе здесь? — конь зафырчал, хрустя мякотью сочного плода. — Совсем один.       «Как и ты».       — Хозяин оставил тебя.       «Как и тебя».       Ригель подошёл ближе и уткнулся носом в место между шеей и надплечьем, там, где была оставленная Чимином метка. Конь зашевелил ноздрями, сильнее утыкаясь, заставив пошатнуться и обхватить его за мощную шею, погладив загривок. У животных тонкое чутьё и Чонгука пронзило догадкой.       — Ты скучаешь по нему, — он покрепче прижался. — Я тоже. Не обижайся на него. Твой хозяин сейчас занят, но, будь уверен, он вернётся.       Чонгук не знал, к кому именно обращался и кого именно хотел утешить, как и не собирался заострять внимание на том, что считает короля своим хозяином. Едва не под самое утро он вернулся. На сон осталось слишком мало времени, но он не жаловался, наконец-то найдя отдушину в общении с дорогим ему животным.       С Ёндже было неловко общаться после того случая, но они оба делали вид, будто ничего не произошло, и вскоре всё было между ними в порядке. Только у Чонгука остался один вопрос, который он всё-таки решился задать.       — Ёндже, тебе нравится господин помощник?       Глаза старшего слуги полезли на лоб, он сделал оскорблённый вид, не выдавая, что его на самом деле поймали.       — Чонгук! Что ты такое говоришь?!       Мальчишка педантично сделал последний мазок кусочка масла по ломтику хлеба и некультурно отхлебнул от чашечки.       — Как он может мне нравиться? Опять себе напридумывал! Но хочу тебе сказать, что твои сказки далеки от реальности.       — Тогда почему ты так нервничаешь? — наивно и спокойно спросил юноша, надкусив бутерброд. Ёндже задохнулся возмущением, не зная, что сказать, и просто открыл рот. — А ему ты, кажется, нравишься.       Бета зарделся и, пытаясь скрыть красные щёки, начал перекладывать его вещи из одного ящика в другой, как он, Чонгук, делал тогда с книгами, не собираясь выдавать свою нервозность.       — Я, конечно, могу ошибаться, поэтому ты можешь быть прав насчёт моих сказок.       Ёндже на секунду застыл, но продолжил делать то, что делал, дабы окончательно себя не выдать.       Скоро Чонгук совсем потерял сон отчего-то. Может, весенняя хандра, может, бессонница. Лёжа в постели, он смотрел в балдахин, чувствуя, как дрожат пальцы.       «— Ты никогда не задумывался, почему мы встретились?       Чонгук поднял брови из-за прозвучавшего вопроса, рассматривая в темноте витиеватый золотой узор на тёмно-бордовой ткани балдахина над кроватью. Обзор закрыл Чимин, нависший прямо над его лицом; он улыбался своей широкой улыбкой.       — Я мог бы не отправиться в таверну в тот вечер и не повстречать там тебя. Я вообще не понимаю, почему пошёл туда — такими вещами всегда занимаются мои ищейки.       Чонгук хмурится, кое-что припомнив.       — Господин Хёк в ту ночь собирался отказаться от боя, но в последнюю минуту передумал, когда узнал, что в противниках будет омега. Омеги никогда не участвовали в боях — в ту ночь это было впервые.       Король положил ладонь на его бок, спустился ей на оголённое бедро и улыбнулся реакции тела, когда мальчишеская нога чувствительно дёрнулась.       — Тогда можно ли назвать то, что мы встретились, судьбой? — он приблизил лицо, нежно проводя носом по носу мальчишки, дразня на грани поцелуя, когда губы слегка касались друг друга, и ощутил чужой сдавленный вздох. — Представить себе не могу жизнь, в которой ты так и не появился.       Он так и не прикасается к губам юноши, у которого резко пересохло в горле, и укладывает его обратно на подушку, одновременно спускаясь поцелуями вниз по груди и животу, и останавливается на уровне паха. Взяв мягкую плоть в руку, мужчина провёл ладонью вниз, чтобы та начала наливаться кровью, и вобрал в рот головку, медленно посасывая и втягивая её в себя.       — Мнх!       Чонгук выдыхает, пальцы путаются в волосах Чимина, и щёки начинают краснеть с каждым мокрым хлюпом».       Альфа поворачивает голову в сторону несмятой чужой подушки. Он вот уже почти пять месяцев не ложился на соседнюю часть кровати. Рука непроизвольно скользит по шёлковому материалу, на кончиках пальцев ощущается покалывание. Сон не приходит ни через час, ни через два. Скоро рассвет, но усталости не чувствуется. Чонгук встаёт, надевает одежду, накидывает тёплый плащ и движется на выход из дворца. В этот раз его ждёт не Ригель, кое-что другое, но поистине восхитительное.       Щиколотки холодит роса, осевшая за ночь на траве, воздух тоже прохладен, но это ничуть его не останавливает. И пусть всё не так, как хотелось бы, но сад из пионов греет его озябшую душу.       Бутоны полные, ещё не отошедшие ото сна, играют красками, а на ощупь полны нежности. Они выглядывают из-за сочной зелёной травы и навевают одним своим видом тёплые воспоминания, но такие колючие для ранимого сердца.       И если эти цветы — его воплощение, то пусть они заберут его боль, осыпаясь на короткую траву. Рука прикасается к красивой розовой головке и сжимает в своих тисках. Лепестки, точно шёлк на ощупь, сминаются, податливо раскрывая хрупкий бутон. Но так и не найдя силы вредить этим ни в чём не повинным цветам, он разжимает руку и склоняется над одним. Тот бережно хранит в ворохе мятых лепестков свой робкий и очаровательный запах, не отдавая его холодному утру на растерзание, чтобы потом с первыми лучами солнца родить на свет что-то прекрасное.       Небо совсем светлое, но яркая звезда на востоке ещё тонет в солёном океане, собираясь вот-вот переродиться, как и эти бутоны цветов. Чонгук, собираясь уходить, поддаётся секундному порыву. Срывает рукой розовый букет и уходит до того, как дворец оживает. В покоях ставит его в вазу, полную воды, оставляет её на столе у окна и садится в мягкое кресло рядом. Солнце восходит, озаряя комнату светом, и падает тёплыми лучами на красивые бутоны, раскрывая их. Они разносят свой аромат постепенно, действительно несмело, будто стеснительно, и мальчишка склоняется над ними, вдыхая полной грудью.       Аромат любви и робости. Ему нравится.       Отчего-то именно в этот день он полон грусти, но не позволяет себе убрать с лица улыбку. В последние месяцы повелось так, что чем боль его в груди сильнее, тем она всё шире. Смех его громкий и живой, не позволяющий и помыслить о лишнем. Чонгук, ни капли не устав, не перестаёт говорить, даже когда наступает обед, с завидной энергией и рвением стремясь поведать обо всём, что видел и слышал.       Кипяток льётся в чашечки, образуя над поверхностью жидкости горячий пар. Помощник не смог прийти, но не страшно — они с Ёндже прекрасно проведут время вместе. Тот почему-то молчит, не произносит и слова с момента прихода, и Чонгук поворачивается к нему лицом, сверкая зубами, но тут же застывает, оставляя от улыбки её стеклянное подобие. Ёндже переводит на него взгляд с розового пышного букета, проводя рукой по нежным распустившимся бутонам. Его брови странно опущены, в глазах нотки жалости и сочувствия. Юноша стыдливо отводит взор в сторону.       Лето радует красками и внезапным скачком температуры, но никто из-за этого не засиживается в стенах дворца, где приятно прохладно. В том числе королевская семья: альфа мило прогуливается со своим супругом, отягощённым пятым месяцем беременности. Иногда они выезжают из дворца, отправляясь к озеру подальше от столицы. Омега всё чаще устаёт, и Чимин заботливо гладит того по спине, которую тревожат нагрузки.       А Чонгук для чего-то внимательно это всё слушает в кругу слуг за обедом, чтобы потом одиноко сидеть в ванне, пока вода в ней, кристально чистая, не остынет.       Он, кажется, приболел — голова разрывается от резких болей. Мальчишка пьёт надоевшее маковое молоко, совсем не помогающее, и не смотрит в глаза господину Шину. Тот захаживает в комнату, интересуясь здоровьем, и спрашивает о мучившей его боли. Чонгук врёт о хорошем самочувствии до тех пор, пока лекарь не перестаёт приходить. Всё потому, что ему надоело видеть этот тёплый и заботливый от понимания ситуации взгляд. И это чёртово молоко действительно никогда ему не поможет, потому что эту боль им не вылечить.       Голова тем временем пухнет и раскалывается на части ночью. Он устало воет в подушку, вздрагивая с каждым уколом в затылок и лобную часть, а утром, измождённый, чувствует прикосновение к плечу. Тёплая ладонь проходится по голове, вороша волосы, наконец замирая на щеке. Он подрывается на постели, пытаясь сфокусировать от волнения взгляд.       — Чонгук, мне кажется, тебе надо отдохнуть, — рассматривая лопнувшие капилляры, говорит Ёндже и строго причитает, когда в ответ мотают головой из стороны в сторону. — Ты не можешь в таком состоянии выйти из покоев.       Альфа ничего на это не отвечает, в который раз расстроившись из-за глупых не свершившихся ожиданий.       — Который час?       — Ты меня не слышал?       Чонгук поднимается, тяжело опираясь на локоть, и садится, хватаясь за голову. Его штормит, но не более. Он пытается встать, опасно накреняясь то в левый, то в правый бок. Ёндже ловит его, насильно сажая обратно.       — Так, всё, я зову господина Шина.       Но Чонгук ловит его руку.       — Не нужно.       — Если я не могу тебя образумить, то, возможно, он сможет.       — Ёндже, ты не вправе решать за других, что им делать.       — Да ты что? И кто же тебя этому научил? — но, когда понял, о чём спросил, он замолчал и вздохнул. — Верно, я действительно не могу так делать, но я могу повлиять на твоё решение.       — Нет, не можешь.       Никто не может, кроме одного человека.       Вопреки словам беты, Чонгук выходит из комнаты и больше не позволяет себе даже дрогнуть когда-либо. Вскоре его боль приживается, она врастает в черепную коробку, он покорно учится с этой болью жить.       Каждый день он наблюдает, как прекрасные цветы сохнут, отдавая последние капли своего аромата. Просто в какой-то момент Чонгук заметил ворох лепестков под хрустальной вазой и больше не мог спокойно дышать. Пионы чахнут, осыпаясь нежностью на поверхность стола, и это пробуждает неистовое пламя внутри. Очередной летний день приближал их скорую смерть, и, возможно, розовым бутонам было невыносимо больно, но они, не наделённые правом голоса, молча погибали в тишине комнаты. Очаровательный запах, несущий в себе воспоминание, вскоре начал отдавать гнилью, оседая на языке горечью и утратой.       Тёмные ночи печальней, чем когда-либо — от них веет тоской и сгоревшей от истощения широкой улыбкой. Соседняя подушка всё так же пуста и от неё совсем не пахнет. Вся комната стала будто нелюдимой, ни разу не наполнившись высоким заливистым смехом за прошедшие восемь с половиной месяцев. Чонгук лишь задумчиво теребит серьгу в своём правом ухе, ни разу не забыв за прошедшее время, кто он такой.       Он раскололся на части. Физическое тело всё так же функционирует, не подаёт каких-то признаков, но вот душа рвётся в закрытые двери главных центральных покоев и распластывается прямо там грудой бесполезного хлама, истерзанная, возвращаясь под утро обратно. Неприкаянная и одинокая.       Буйное лето сходило на нет, оставляя в памяти яркие зори, окрашивающие небо алым цветом. Чонгук наслаждался ими, вдыхая свежий воздух из окна, ночью выходил из дворца, скитаясь по двору в ночном безмолвии. И, так как сад из пионов давно отцвёл, наведывался в конюшню.       — Ты не против, если я посижу здесь с тобой?       Ригель тихо ржал и фырчал в ответ, будто действительно его понимал и неизменно приваливался боком к его ногам. Гладя красивую белоснежную гриву, Чонгук жалел, что так и не научился кататься верхом.       Последующие недели начали наполняться холодом, приходящим по ночам. И мальчишка с грустью понимал, что походы придётся прекратить. Он попрощался с Ригелем, обещая, что изредка будет навещать. И как бережно хранил в памяти каждую ночь в конюшне, так же хранил высохшие лепестки в красивой бутылочке себе в напоминание.       Первый день осени должен был стать праздничным. Со дня рождения он взволнованно отсчитал двадцать, но скромно надел в этот день форменную рубашку и отправился на работу. Встречали его всем западным крылом и, надо признать, он растрогался — налетел на всех с объятиями, искренне поблагодарив от души. Во время обеда счастливо открыл свою кучку подарков, недорогих, но очень милых, и праздно чокнулся чашкой чая с остальными.       В покоях ждал Ёндже, вручил ему свой подарок, и предложил съесть по красивому маленькому пирожному, купленному в сладкой лавке, одной из лучших в столице. Потом пришёл помощник Сё с подарком за спиной, с улыбкой прося разрешения войти, и присел к ним за стол. Альфа поздоровался с Ёндже, на что тот ответил улыбкой. Чонгук заметил, как эти двое переглянулись и неловко отвернулись друг от друга, повеселив этим его.       — Что такое? У меня что-то на носу? — бета взволнованно притронулся к кончику носа и мимолётно взглянул на помощника, видимо, переживая, что может плохо выглядеть перед объектом симпатии.       — Нет.       Чонгук весело фыркнул, вводя остальных в недоумение. Неужели он так же вёл себя глупо, когда они с Чимином только начинали свои отношения? Но он должен признать, что это выглядело мило.       — Почему ты тогда смеёшься?       — У меня хорошее настроение, — он пытался не смотреть на них, чтобы вновь не засмеяться, и прокашлялся.       Сё подал голос.       — Господин Чонгук.       — Да?       — Я пришёл сюда по ещё одной причине, — Чонгук наклонился ближе. — Мне было приказано передать кое-что.       Он слегка взволнованно коротко выдохнул, поймав взгляд Ёндже. К такому он не был готов. В груди заплескались неспокойные волны и, стараясь держать улыбку, он кивнул.       — Могу я попросить Вас оставить это на тумбочке возле кровати?       На поверхность дубового предмета легла средних размеров коробочка, и Чонгук отвернулся. Он делал вид, что его совсем не волнует нахождение данного предмета в комнате, всеми силами давя именно расслабленную улыбку, в то время, как глаза его говорили многое.       Проводив гостей и оставшись один, он так и стоял возле дверей, дрожа, как осиновый лист на ветру. Он не желал даже открывать этот подарок, понимая, что не хочет сломаться, разодрав себя на куски. Чонгук медленно подошёл и, натянув рукав на пальцы, аккуратно с третьей попытки дрожащей рукой подхватил коробочку. Он не мог взять её голыми руками и, обойдя кровать, приблизился к тумбочке, стоящей с чужой стороны, и положил её в ящик, захлопывая его. Чонгук дышал так тяжело, словно после длительного бега, и сердце его готово было пробить рёбра, вырываясь наружу.       В груди неприятно ныло. Потому что даже если сам отпустил, в сердце теплилась обида — Чимин всё ещё не пришёл. Однако Ионглианг уже беременный, разве не это стало главной целью их разрыва? Разве этого недостаточно? Обида прожигала ткани и питала его вплоть до костей смертельным ядом, она сочилась из каждой клеточки его тела. Чем вообще думал отправитель этой коробки, так легко поручив отдать её ему?       Злость наряду с глупой радостью, что о нём не забыли, давила в глотке противным комом. Он опять расстроен и немного взбешён, но уверен, что когда даже через бессчётное количество времени родные руки притянут его к себе, то он тут же отпустит все обиды.       День, когда наследник престола должен родиться, был ближе — ожидание было страшным и будоражащим. Он желал, чтобы это дитя поскорее родилось, и весь этот кошмар закончился, но в то же время не хотел, чтобы оно появилось на свет. Но чем ближе был день родов, тем поистине ужасающий в своей силе страх охватывал Чонгука.       Что, если ребёнок окажется омегой?       Что, если Чимину нужно будет зачать второго ребёнка?       Что, если Чимин вообще не вернётся?       — Всё хорошо, — сиплым голосом шептал себе под нос он ночью, делая привычные вдохи-выдохи. — Всё хорошо.       Он так долго терпел и теперь внушал себе, что может ещё. Сколько угодно, лишь бы по окончанию мужчина вернулся к нему. Но тут же, непонятно откуда взявшиеся, угрызения всплывали у него в голове.       А почему вообще Чимин должен вернуться к нему? Кто он такой?       Тут же он осекал себя. Чимин же сам сказал, что любит его и что он ему дорог. Это приятно грело изнутри, пальцы вновь теребили аквамарин в золоте.       Но что, если мужчина, пробыв столько времени далеко, охладеет к нему?       Чонгук готов разбить голову о стену от таких мыслей, навязчивых и прилипчивых. Он не знает, что будет тогда чувствовать к нему Чимин, но точно понимает, что он жить после такого не сможет. Чонгуку проще убить, заталкивая нос своей жертвы в её череп, пока тело её остывает на покрове почвы, чем остаться одному, понимая, что собственноручно вбил своё счастье в землю.       Лицо серело с каждым днём в прямом смысле — оно потемнело от переживаний и похудело, что было прекрасно видно в заострившемся подбородке. Ёндже беспокоился, но упрямо слышал один и тот же ответ.       «Я в порядке».       В ночь ноября весь дворец всколыхнулся. У королевского омеги начались схватки. Роды были тяжёлыми и продолжались не один час. Мальчишка сидел, как на иголках, дёргаясь от каждого шороха, нервно поглядывал на часовой механизм в ожидании новостей. Каждые полчаса ему чудилось, что где-то плачет младенец, и он озирался по сторонам. Под утро Ёндже принёс весть: омега благополучно родил и находится в добром здравии, как и ребёнок. Альфа.       Он облегчённо выдохнул и устало опустился на кровать. Самое страшное закончилось, дело осталось за малым. Несмотря на происходящее, которое совсем не радовало, он постепенно приходил в себя. Вернулось лёгкое настроение и аппетит. Он попросил подстричь волосы, вновь втирал масло в кожу, делая её мягче, и вернулся к шёлковым рубашкам.       Тем временем, с каждым днём приходили всё новые вести. Младенцу дали имя в честь почившего короля, нарекая того Намджуном. Сам Его Величество был намного счастливее, чем во время беременности своего мужа, и будто парил, окрылённый долгожданным отцовством. С тем и Чонгук чувствовал себя лучше, и каждый день становился более ожидаемым, волнительным. Сердце замирало от одних мыслей о том, что Чимин, возможно, вскоре нанесёт ему визит.       Чонгук будто и сам успокоился, улыбка стала искренней, смех лёгкой пташкой вырывался из груди. Первую неделю безмолвия он простил без труда, ведь мужчине требовалось время, чтобы привыкнуть к новому статусу, и чтобы радостная взволнованность остальных поутихла. Чем больше проходило времени, тем больше становилось ожидания, дрожь проходилась по телу электрическими зарядами. Мальчишка не мог спокойно жить, постоянно витая в облаках. Но время ожидания почему-то затягивалось.       — Пошлёшь письмо Его Величеству?       Чонгук, как и каждое утро, потянулся к бутылочке с духами, но рука остановилась в нескольких сантиметрах. Пусть лучше от него пахнет им самим.       — Нет, так он может подумать, будто я хочу перетянуть на себя внимание, — он сконфузился. — Да и мне боязно от мысли о письме.       — Хорошо, — Ёндже понимающе закивал. — Значит, будешь ждать?       — Да. Мне не впервой.       Но от одной недели время растянулось до двух. Двери покоев так и не открылись ни разу, подталкиваемые руками с перстнями на пальцах. Волнительная дрожь превращалась в нервную, вскоре — в паническую. Он с надеждой сверлил их взглядом и подвывал, когда вновь приходилось ложиться в холодную постель.       Ещё через неделю Чонгук уже со слезами на глазах гипнотизировал ручки двери. Ёндже странно смотрел в его сторону, но ему было всё равно. Никто не мог осудить его чувства и действия, ни разу не побывав в его шкуре.       Чимин не обещал вернуться, ведь в этом не было нужды, и Чонгук проклинал себя, что не взял с него слова, чувствуя, как внутри разлагаются внутренности. Всё то, что он ощущал до этого, ни в коем разе не было похожим на то, что он испытывал сейчас. Хотелось не просто кричать — хотелось бить предметы в комнате, хвататься за голову и драть кожу на запястьях ногтями. Вонзиться в себя, делая больно, чтобы не ощущать того, что происходило внутри.       Куда более страшно то, что он не мог сделать этого, будто закованный в цепи, нагруженные тоннами металла. Рука ни на что не поднималась. Работа? К чёрту. Отношения с остальными? К чёрту. Чтение, наслаждение едой и сном, передвижения хотя бы по комнате? Всё летело к чёрту, сжигаемое пламенем бессилия и немой печали.       Он хотел сорваться, выбежать из комнаты и вернуться в чиминову жизнь снова. Иногда он подскакивал, направляясь к дверям, но чужая рука крепко хватала его.       — Прекрати, Чонгук, не надо! Не делай того, о чём можешь пожалеть.       Чонгук злился, рычал, с ненавистью прожигая бету взглядом. Но когда приступ гнева спадал, он испытывал ничего, кроме благодарности. Чимин не пришёл сам, когда мог бы прийти тысячи раз. И Ёндже пытался уберечь его, ведь если двери до сих пор не открылись — на то была причина, которая, возможно, разрушила бы его окончательно.       Прошёл месяц. Принцу Намджуну месяц со дня рождения, месяц отцовства Чимина со дня его рождения и месяц, где Чонгук — тусклое отражение себя после его рождения. Одно предложение, где словосочетании «его рождения» встречается три раза, и мальчишка тысячи раз перебирал его в голове. Может, дело не в его рождении, а в чём-то задолго до этого?       Альфа обдумал все возможные варианты и уже готов был признать поражение, ведь слишком устал. Чимин сказал, что нет никого, важнее Чонгука, в его жизни, и сам Чонгук с дрожащими губами осознает, что всё хорошо. Просто он нашёл что-то такое же важное в ком-то ещё. Будь бы у мальчишки собственное дитя, он бы тоже ни на шаг от него не отошёл.       Но отрицая всё, он, как умалишённый, вновь рвётся к дверям, а знакомые руки снова тормозят его у выхода, всё увеличивающим силу рывком назад. Чонгук зол, отчаялся, зверь внутри него жаждал крови, непонятно только, чьей. Воспитывая в нём свободного мальчишку, Чимин наверняка забыл о том, что жизнь его до этого прилично вырастила по своим законам. У неё свои правила, где за то, чтобы сохранить что-то дорогое тебе, ты должен стать кровавым и страшным чудовищем.       Он целыми днями лежит на постели, не в силах найти выход и причину, чтобы жить дальше без кого-то, кто привязал к себе и показал, на что способен данный себе второй шанс. Пустой взгляд направлен на покрывало кровати — оно его тоже больше не греет, и Чонгуку хочется его сжечь, как и разодрать многочисленные книги, стоящие на полке. Он хочет разрушить эту комнату, овеянный гневом и приевшимся отчаянием, рассыпать трухой каждый предмет, напоминающий ему о ком-то. Обида давно перестала быть обидой.       Мальчишка в ярости на кого-то, являясь кем-то беспечно брошенным.       — Могу я спросить, что было в той коробочке?       Чонгук поднимает тусклый безжизненный взгляд на стоящего рядом Ёндже. В последнее время он постоянно стережёт его, будто сорванного с цепи животного. Безразличные глаза наполняются тьмой, когда он понимает, о какой такой коробочке говорит бета.       Мальчишка резко встаёт, заставляя Ёндже вздрогнуть, и обходит кровать, дёргая на себя маленький ящичек, где лежит оставленный несколько месяцев назад подарок.       — Ненавижу! — предмет ложится в руки и со всего размаху летит на пол. — Ненавижу!       Красная средних размеров коробочка отлетает на несколько метров, сильно ударяясь о твёрдую поверхность. По комнате разносится пронзительный звон вместе с хрупким звуком разбивающегося стекла. Этот звук пружинит от стен волнами, сотрясая его ушные перепонки, и он словно просыпается ото сна. Чонгук задерживает дыхание, осознавая, что наделал, и на негнущихся ногах медленно подходит ближе.       Шаги даются непросто, в то время, как он сам хочет сорваться на бег и словно под неведомой тягой присаживается на корточки рядом. От перевёрнутой коробочки отлетела крышечка, и медленно, боясь увидеть, мальчишка поднимает её. Сердце делает больной удар. Чонгук застывает, осматривая небольшую музыкальную шкатулку. Та сломана, разбившись на части крышки и корпуса, внутри — две близко стоящие фигурки, и одна из них целует другой руки.       Он разбито выдыхает, да так болезненно громко, что сам же подводит себя к краю. У него болит в груди больше обычного, всё трещит по швам, оставляя от себя лоскуты.       — Что же я наделал?       Руки дрожат, медленно приближаясь к хрустальной шкатулке. От соприкосновения с ней кожа горит, словно ошпаренная, но его волнует только одна мысль. Он действительно возненавидел Чимина и желал причинить боль.       — Прости… Прости меня! Я не хотел… Я клянусь, что не хотел…       Он шепчет, надеясь, что извинения донесёт прошибающий сквозняк, гуляющий по дворцу, и оседает, некрасиво рыдая и срываясь на вои. Мальчишка судорожно прикладывает крышку к корпусу, но починить её никак не получается.       — Ёндже… Помоги мне! Сделай её… Пусть будет, как было! Пожалуйста, п-пусть будет, к-как было…       «Моему дорогому Чонгуку», — гласит записка, вылетевшая из коробочки, знакомым почерком, и он заходится в ещё большем истеричном плаче.       Шкатулка бережно прижимается к груди, пока человек, держащий её, перерождается в третий раз.

Потому что он разбил не хрустальный ларец.

      Неважно ничего: ни бета, в шоке стоящий над ним, ни проходящие мимо покоев люди, как и время, которое заполняется горечью. Он быстро растрачивает свои силы, почти падая на пол, резкими вдохами после истерики наполняя лёгкие воздухом. Ёндже помогает ему подняться и дойти до кровати.       Коснувшись головой подушки, он забывается во сне после выплеска поистине уродливых, совсем его не достойных эмоций. А утром немногочисленные вещи, скромные в своей обычности, складываются аккуратной стопочкой на крае постели. Он не взял ничего. Ни подаренных за год вещей, ни книг, носящих гордое название «любимые» на специально отведённой полке, ни своего гребешка, ни любимых эфирных масел. Всё осталось на своём месте.       Чонгук шагает к тумбочке со стороны, на которой он обычно спал, и выдвигает ящичек. Там лежит красивая разбитая шкатулка, рядом с ней освобождено место.       — Ты уверен? — спрашивает Ёндже, заговорив в первый раз со вчерашнего дня.       «Меня здесь ничего не держит. Потому что человек, которого я люблю, отказался от меня».       — Как никогда.       — Хорошо. Тогда идём.       Он оглядывает в последний раз место, где изменилась его жизнь. Ни грусти, ни тревоги — лишь искренняя, облегчённая впервые за долгое время улыбка. Чонгук закрывает за собой двери, оставляя там все моменты, так долго тяготившие его сердце, но сейчас оно свободно от всего.       Комната погружается в тишину, так и не прогретая с утра, и неизвестно, когда она вновь оживёт, наполнившись теплом из камина. А в тумбочке, в маленьком ящичке возле красивой хрустальной шкатулки лежит огранёный аквамарин в золоте.