Робость любви, как пиона цветение

      «Дорогой Чонгук,       мне долго не хватало смелости написать это письмо, поскольку даже на секунду сложно представить, как ты отреагируешь на него. Я пишу из места, где навсегда под сенью липы застыл в голове твой милый сердцу образ. Здесь не цветут больше пионы, а дорожки давно припорошило снегом, но вопреки всему меня манит сюда неведомая сила.       Честно сказать, не знаю, какие слова нужно подобрать, чтобы они в полной мере поведали о том, как мне жаль… Я лишь хочу надеяться, что ты ждёшь. В прошлом тебе пришлось это делать не раз, за что мне так же хочется просить прощенья. Как и за то, что не могу быть рядом каждую секунду. Когда это закончится, ты можешь поступить, как пожелаешь. Ударь, а хочешь — зацелуй, но не прогоняй, ведь сердце моё и я сам навечно отданы в твои руки.       С любовью, твой Ч.»       Чимин неторопливо шёл по узкой дорожке, пряча заиндевевшие пальцы в карманах тёплой накидки. Рассеянный взгляд его блуждал по королевскому саду, погребённому под толстым слоем выпавшего ночью снега. Похожий на зимнее кладбище, напоминавший о себе лишь очертаниями каменного фонтана и лавочек, он хранил гробовое молчание. Как раз то, что было так необходимо задумчивому, такому же безмолвному королю.       Ему нравилась эта прогулка, февральский мороз освежал голову, постоянно нагруженную мыслями и сомнениями. Он часто выбирался вот так в сад, чтобы расслабиться, отпустить всё, что нескончаемо скреблось на душе и не давало спать по ночам. Чимин слепо шагал у вечно зелёных туй, слушая, как приятно скрипит снег под сапогами. И единственное, что сейчас занимало его мысли, оставалось тем, о чём каждый в этом дворце знает, только он вопреки всему никогда в этом другим не признается. Король ругал, стыдил себя безбожно, но после покорно принимал эту горькую правду. Так ему было легче, даже если то, что невыносимо болит, всё так же сидело в груди.       Чимин ни о чём никогда не спрашивал ни у Сё, ни у Ёндже тем более. Те оставались относительно спокойными, и он понимал это как знак, что всё в порядке. Что Чонгук в порядке. Остальное ему уже не так важно, да и не сказал бы ему никто. Неведение — благо. Нужно подождать лишь немножко.       Лианг стал другим, нежели раньше. Конечно, он давно понял, почему Чимин перестал уходить по вечерам и возвращаться, не принося с собой чужой запах. Лицо его чаще стала украшать счастливая улыбка, на что король старался отвечать тем же. Пусть неискренне, но та от частого опыта всё больше походила на настоящую. Их отношения стали продвигаться дальше постели куда стремительней, чем тогда, когда Чимин неравно делил своё внимание на двоих. Пока мужчина только жалел, ведь сколько бы они не спали, Шин качал головой и говорил: «Тот, кто умеет ждать, обязательно дождётся». Кто знал, вдруг кто-то из них и вовсе не может иметь детей, а все старания вообще зря?       Чимин это ненавидел. Что приходилось играть счастье, убеждать себя терпеть, выдавливать нежные слова и заботу для того, кому это было действительно приятно. Это всё отвратительная ложь! Король будто и супруга ненавидел — такова была его злость. По ночам вбиваясь в чужое тело, он закрывал тому рот, ведь приказать замолчать он не мог. С очередным разом Чимин будто терял себя. Проведя столько ночей с любимым человеком, нужда в котором появлялась сама по себе, теперь ему казалось, что сегодняшний он уже не тот, что было ещё вчера. Раньше для него близость с законным мужем являлась непосильным делом, ныне это не представляет никаких проблем. Тело, словно приученное, реагировало само. Как у животного. Чимин себя не ощущал человеком вовсе. Занятие любовью перетекло в бездушную обязанность. Он был королём, но растерял всё достоинство.       Ребёнок, которого он захотел, вообще стоил того?       Его уверенность в желании взять первенца на руки поубавили ещё когда папа и королевский лекарь беспрестанно стали нагнетать и подгонять с рождением наследника, потому как благоприятный год Солнца уже начался, а Лианг ещё не беременный. Бросить бы всё, сорваться в дальнее крыло, наконец-то стать счастливым, никогда больше не отпуская любимых рук, но возложенную на алтарь жертву Чонгука нельзя использовать напрасно. Чимин лишь надеялся, что это закончится: эта игра, боль и их разлука.       Король остановился, вдохнул морозный воздух, тут же обжёгший лёгкие, и, немного подумав, свернул с дорожки. Тропинка не расчищена слугами, но его это не смутило. Пробив себе путь к искомому месту, Чимин собрался с духом и поднял голову. Пусть занесло красоты белым снегом, и липовые ветви заковало в хрупкий лёд, здесь всё ещё фантомно пахнет его весной. Эту весну он целовал в маняще розовые губы, держал в руках и терял голову от настоящих к ней чувств.       Чимин вынул ладонь из кармана и захватил горсть холодного снега. Там, под этими белыми шапками, похоронены цветы, которые он так любит. И едва наступит благоухающий май, они зацветут, вот только его весна к нему так и не придёт. Снег тает на горячей коже, растекается талой водой. Чимин сжимает ладонь, поднося её к груди — в ней жар, способный растопить весь снег в королевстве, и держать его там до боли невыносимо.       — Ваше Величество, — раздаётся внезапно из-за спины.       Он оборачивается, замечая помощника. Тот неловко переминается с ноги на ногу, потому что явно не хотел прерывать, но случилось что-то, отчего ему пришлось это сделать.       — Сё? Что-то срочное? — незаинтересованно спрашивает Чимин, находясь мыслями в другом месте.       — Мне очень жаль прерывать Ваше единение, но господин лекарь попросил Ваше Величество подняться в покои.       — Хорошо.       Мужчина в последний раз осматривает сугробы, и покидает их с Чонгуком место с болью и тоской в душе. Сё тихо ступает за ним следом, не торопит короля, который неохотно и медленно от задумчивости идёт обратной дорогой во дворец. Они проходят фонтан, когда Чимин останавливается, чтобы неуверенно посмотреть в сторону западного крыла. Стоящий позади Сё преклоняет голову, но всё же остепеняет:       — Ваше Величество…       Чимин смотрит, борясь с желанием сорваться. Помощник уже готовится вновь осадить, но именно в этот момент мужчина отворачивается, продолжая путь.       В покоях, к тому моменту как они туда добираются, господин Шин уже собирает какие-то вещи, снимает собственные очки. Лианг, заметив прибывших, неловко отворачивает лицо, скромно прикрываясь после осмотра, на его губах играет лёгкая улыбка. Но Чимин пустым взглядом мазнул по его фигуре и обратил всё внимание на лекаря. Шин обернулся к нему, хлопнул в ладоши и широко заулыбался.       — Ну что же, Ваше Величество, пришло время поблагодарить Богов. Ваш супруг наконец-то готов подарить нам наследника.       Чимин распахнул глаза, поражённый новостью. То, чего так ждал, свершилось, но он не может и слова вымолвить — язык от шока прилип к нёбу. Лианг на кровати от волнения искусал все губы, ожидая его реакции.       — Стоит немедленно обрадовать Вашего папу, — слышалось на фоне тарахтение лекаря. — Он будет вне себя от радости!       Заставляет его очнуться лишь Сё, многозначительным взглядом посмотревший королю в глаза. Он понизил тон, прежде чем заговорить.       — Поздравляю Вас и Вашего супруга.       Чимин тут же заморгал, не зная, что ответить. Он медленно, как под гипнозом, подошёл к кровати, присел на край и протянул руку к омеге. Все присутствующие внимательно наблюдали за ним, но он не сводил взгляда с плоского живота, что в скором времени начнёт округляться. Там то, чего желал, разделившее его с тем, что он любил. Чимин не мог поверить, что всё закончилось. Лианг с ожиданием поглядывал на его лицо, и альфа сжал руку мужа.       — Сегодня великий день, — вновь послышался голос старика Шина, только в отличие от него король думал об ином.       Он заглядывает в глаза омеге, находя в них море нежности и любви, ничуть его не тронувших, но всё равно улыбается, потому что спектакль только начинается.

***

      Лиангу требуется много внимания, ведь, как оказалось, намного труднее сохранить ребёнка, а не зачать. Поэтому король не оставляет мужа надолго одного, не считая рабочих часов в кабинете, делает всё возможное, чтобы тот оставался доволен. Под пристальным наблюдением лекаря, папы и самого Чимина протекала долгожданная беременность омеги. Сам будущий отец пока не ощущал себя таковым, как и не испытывал особой радости, зато Лианг буквально расцветал на глазах, не переставая улыбаться ни на секунду. Он светился, когда все вокруг говорили о его беременности, и Чимин подозревал, что дело было так же в некой гордости, ведь он подарит монарху и его народу наследника. Пусть пока была неизвестна природа ребёнка, но Лианг твёрдо уверен в том, что тот альфа.       Столица ещё долго трубила после объявленных новостей — в тот день всем жителям в дар от короля выдали мешок муки, лён и фрукты для детей, всякая уличная собака знала о празднике. Но мужчина переживал только об одном человеке. Сё молчал, когда они разбирали бумаги, и он это воспринимал как хороший знак, поэтому продолжал спокойно работать. Куда больше своим видом «говорил» Ёндже, день ото дня довольно протиравший полки в кабинете.       Его значительно смущало то, что в этой комнате собирались те, кто знал и видел собственными глазами их с Чонгуком отношения, но сейчас они тактично молчали. В присутствии двух самых верных ему людей он чувствовал себя комфортно, их общая договорённость держать короля в строгом неведении грела настрадавшуюся душу заботой. Они наверняка единственные в этом дворце, кто действительно желает ему добра.       В очередной день мужчина исподтишка поглядывал на Ёндже, лицо которого не выражало ни задумчивости, ни смятения, он как обычно выполнял свою работу. А когда перевёл взгляд на Сё, то увидел, что альфа пристально следил за движениями слуги, не обращая внимания на замолчавшего короля. Мужчина заинтересовано выгнул бровь — ему не верилось, что хладнокровный, всегда собранный помощник сейчас так мечтательно наблюдает за не менее сдержанным бетой. Но его глаза не врали. Чимин тихо усмехнулся, раздумывая, какие характеры сойдутся, если невозмутимый, оттого и не способный объясняться Сё решится сделать первый шаг. Потому что Ёндже сильный, довольно твердолобый человек, и смутить его, как и заставить проявить чувства очень сложно. Интересно, испытывал ли бета к Сё то же самое?       Чимин нарочито громко прочистил горло, но на удивление реакции не дождался. Альфа продолжал стоять истуканом, почти вывернув голову полностью в сторону прибирающегося слуги, и будь на его затылке глаза, он бы совсем не был против этого.       — Сё, — насмешливо позвал король.       Помощник резко повернул голову к нему, да так, что хрустнула шея. Он приложил ладонь к больному месту, и кипа бумаг в его руках начала падать на пол. Сё хватался то за шею, то за документы, только больше волнуясь в настигшей суматохе. Ёндже заинтересовано обернулся, замечая неуклюжего мужчину, и подошёл ближе, помогая всё поднять.       — Будьте аккуратны, господин помощник, — предупредил он, на что альфа нервно закивал головой.       — Да, будь аккуратен, Сё. Ты же не хочешь случайно повредить шею.       Помощник сглотнул, тут же собираясь с духом, и подал следующую бумагу королю на подпись, вновь невозмутимо смотря куда-то в стену выше его головы. Весьма забавно, что следующие полчаса Сё не повернул головы ни на сантиметр.       Вскоре дверь в кабинет открывается и внутрь врывается Лианг. Сё с Ёндже даже не успевают поклониться, он уже радостно плюхается в кресло напротив него.       — Если ты будешь так бегать, то это может плохо сказаться на ребёнке, — как бы между прочим напоминает ему Чимин, укладывая подбородок на сцепленные в замок руки. Лекарь часто напоминал, каким аккуратным необходимо быть на втором месяце. — Пожалуйста, не нужно так носиться.       — Я больше не буду, честно, — заверяет муж, виновато улыбаясь.       — Ты ведь не просто так пришёл. Тебе что-то нужно?       — Да, — кивает омега и с надеждой просит: — Поиграешь со мной на пианино?       Чимину еле удаётся удержать рот закрытым. Папа часто говорит, что подобные капризы свойственны беременным, что даже поведение омеги может кардинально поменяться. Но какими бы странными желания другим не казались нужно стараться по мере возможностей их исполнять.       — Конечно. Сё, на сегодня достаточно, продолжим чуть позже. Ёндже, — зовёт король, из-за чего до этого спокойно сидящий Лианг стремительно оборачивается, находя не замеченного им раньше слугу взглядом. Чимин старается не обращать на это внимание, хотя искренне удивился такой реакции, — только закончишь, сразу убедись, что столовую достаточно прогрели. Через несколько часов обед, а моему супругу нельзя замерзать.       — Я уже закончил, Ваше Величество, так что в скором времени всё будет сделано. Вы можете не переживать об этом, — Ёндже поспешил на выход, но перед этим поглядел на помощника, тихо проговорив: — Мы ждём Вас.       Сё сдержанно улыбнулся, и бета выскользнул за дверь. Чимин ничего не понимал. Кто это «мы»? Но, оставив без ответа, помощник преклонил голову и удалился, ссылаясь на проверку приготовлений к грядущему балу в честь новости о наследнике. Они с Лиангом так же покидают кабинет. Омега всю дорогу хмурит брови, растеряв игривое настроение, и Чимин решает не мешать ему думать. Но когда они поднимаются на этаж, где располагалась музыкальная комната, тот задаёт странный вопрос.       — Этот Ёндже… Он твой слуга?       — В этом дворце все слуги мои.       — Ты очень доверяешь ему. А если я попрошу тебя отдать его мне?       Чимин слегка затормозил под пристальным взглядом мужа.       — Чонсок прекрасно справляется с порученными обязанностями. Зачем тебе Ёндже? — не понимает король.       — Я много раз слышал о нём, в том числе от Его Величества Юнги, и если слухи не врут он — самый ладный слуга во дворце, — омега остановился, обняв его за предплечье. — Сейчас мне нужен рядом кто-то, на кого мы оба можем положиться. И мне в радость, и ты спокоен. Не ты ли говорил, что все слуги, находящиеся здесь, в моём распоряжении?       Альфа внимательно смотрел мужу в глаза, пытаясь понять причины поведения и чужие намерения. В кабинете взгляд Лианга на бету был отнюдь не добрым, с каплей злости, а сейчас он упрашивает отдать слугу себе, потому что тот якобы самый хороший.       — Я вынужден отказать тебе в этой просьбе…       — Но почему?       Мужчина запнулся. Бета — единственный слуга, которого он не отдаст Лиангу вопреки словам папы, что нужно исполнять любую прихоть. Ёндже — символ веры, преданности и молчания в этом дворце. В его руках находятся самые страшные секреты короля, он видел все его многочисленные метания, огорчения и радости. Только ему он доверил самое дорогое, что есть в его жизни. Ёндже — это забота о юноше, его первостепенная защита, учитель и друг, тот, кто несмотря ни на что, останется на стороне Чонгука. Мальчишка окажется буквально один, если беты не будет рядом. И Лианг, словно чувствуя, через него метил в Чонгука.       — Ёндже за многое ответственен и любую свою обязанность он выполняет так, как не выполнит никто. Даже если бы я хотел приставить его к тебе, ты должен понять, что он уже практически неотделим от ведения хозяйством, на нём одном держатся заботы порядка пяти должностей. Ёндже в одном шаге от поста дворецкого, и совсем скоро сменит старика Чхве, который несколько лет готовил его себе на замену. Опустив его до ступени обычной прислуги, я лишу весь дворец комфорта и собранности.       Лианг потупил взгляд, нехотя смиряясь. Уголки его губ стремительно поползли вниз, хотя он пытался скрыть это.       — Хорошо. Ты прав. Мне нужно быть скромнее в желаниях.       — Я рад, что ты это понимаешь.       Больше супруг не стремится заговорить. Едва они садятся за пианино, альфа старается развеселить мужа забавной игрой, пока губы омеги не растягиваются в улыбке. Лиангу нельзя волноваться, особенно сейчас, когда его состояние всё менее стабильное. Возможно, королю стоит быть с ним мягче.       Они долго сидят за музыкальным инструментом, то угадывая мелодию, которую играют друг другу, то исполняя её вместе, пока в какой-то момент их пальцы не соприкасаются на клавишах. Омега неловко глядит королю в лицо, и Чимин отводит взгляд, собираясь убрать руку, но её тут же ловят. Лианг придвигается ближе, касаясь его плеча, смотрит на пухлые губы с особым вожделением.       — Почему ты никогда не целовал меня? — еле слышно шепчет он. — Я тебе совсем-совсем не нравлюсь?       — Нравишься.       — Как человек? Или как омега? — задаёт Лианг целенаправленные вопросы, ответы на которые Чимин не хотел бы давать.       — Послушай, я уважаю тебя, как никого другого… — он на секунду теряется, придумывая хоть какую-то отговорку, и эту заминку муж встречает неприветливо.       — Уважаешь… Но не любишь, — горько заканчивает за него супруг, на что сказать ему абсолютно нечего. — Ясно.       Омега встаёт, намереваясь уйти. А Чимин крепко сжимает руки в кулаки, не зная как быть. Нужно было предпринять что-то в данную секунду, потому что не хватало ему ещё обид поверх свалившихся на голову проблем. Он напряжённо думает и не находит ничего лучше, чем дёрнуть Лианга за руку на себя. Омега падает к нему на колени, сверкая горящими от навернувшихся слёз глазами.       — Что? — несчастно гундосит он.       Чимин ничего не отвечает, лишь стискивая до боли челюсти, дабы не сорваться. Не сгибающаяся в локте рука через силу зарывается в светлые волосы. Лианг довольно красивый молодой человек, у него угловатые черты лица, глубоко посаженные глаза и милая россыпь веснушек на вздёрнутом носу. Думая о нём, Чимин почему-то мог выделить его внешние черты, но не особо вдавался в подробности об особенностях его души. Добр ли, жесток, корыстен или честен — он будто красивая книжная обложка из натуральной кожи с отделкой из камней, но за ней — ничего. Для альфы внутри этой книги одна пустота, сколько бы он ни старался разобраться в её сути, он ничего не видел. Не потому, что сам Лианг пустой или у него нет того, что можно в нём выделить, а потому что королю неинтересно.       Сжимая волосы на затылке мужа, Чимин впивается в розовый рот грубым поцелуем, через секунду слыша резкий звук, прорезавший грузную тишину, — руки омеги безвольно упали на клавиши пианино, издавшее беспорядочный набор нот, но уже скоро обернулись вокруг шеи мужчины.       Этот долго резонирующий звук, сродни приходу самого конца, ознаменовал крушение Чимина. Он целовал юношу на коленях, но даже не закрыл глаза, ненавистно прожигая взором стену за спиной мужа, когда ему хотелось разнести здесь всё, оставив после себя одни руины. Весь смысл его жизни превратился в пыль. Он жил судьбой, какой не желал, делал то, чего не хотел, и был обвенчан с тем, кого не любил.       «К чему вообще тогда такая жизнь?» — безутешно задавался вопросом Чимин. Противный отголосок пианино, словно в насмешку, всё ещё играл в его голове.

***

      «Мой мальчик,       ты ведь всё ещё ждёшь? Искренне надеюсь, что да, ведь если ты отчаешься и сдашься, я никогда себе этого не прощу. Знай, ты по сей день остаёшься моей единственной заботой и любовью, и таковой будешь всегда. Ни время, ни люди, ни сама судьба — ничто не сможет разлучить нас. Тоска по тебе полностью овладела мной, куда бы я ни пошёл, твой сокровенный образ следует за мной, и всякую ночь я вынужден сгорать от желания обнять тебя.       Из раза в раз мне снится сон. Я иду по бесконечному розовому полю, протоптанная дорожка тянется за мной вдоль океана из цветов, напоминающих о тебе. Этому полю нет конца, позади и по бокам от меня оно как будто безгранично, сколько бы я ни шёл, горизонт остаётся неизменным. Ни знака, ни подсказки. Иду ли я правильной дорогой? Что ждёт меня в конце пути? И сколько ещё нужно пройти, чтобы вернуться в место, где хочу оказаться? Ночью я закрываю глаза, надеясь понять причину одного и того же сна, но на эти вопросы мне так и не удалось узнать ответа до сих пор. Должно быть, я просто схожу с ума вдали от тебя.       Прошу беречь серьгу, принадлежащую по праву лишь тебе, и коль я не могу быть рядом с тобой, пусть она напоминает обо мне.       Томимый тоской и любовью, твой Ч.»       Прохладный воздух раздирал горло, пока Чимин нёсся сквозь деревья, сделав выбор в пользу прогулки по утреннему лесу вместо завтрака. Ещё полчаса назад он сбежал из покоев, оставив спящего мужа в одиночестве. Он не думал, обидится ли Лианг или расстроится, когда проснётся, ему было всё равно. Быстро накинув костюм для верховой езды, мужчина отправился в конюшню, подготовил любимца и сорвался подальше от дворца.       Вдыхая густой аромат старой коры, хвои и влажной земли, Чимин наслаждался всем, что ему представилось в эту секунду: ветром, скоростью, свободой. Ригель мчал своего хозяина подобно стреле, преодолевая все препятствия на пути. В дремучем лесу он полностью оправдывал данное ему имя, источая белоснежный свет в гуще деревьев. Наблюдая за тем, с какой быстротой проносятся едва освещённые пейзажи, альфа получал истинное удовольствие. Ригель был хорош во всех видах аллюра, но король ценил в нём именно его стремительный галоп. Эта езда несравнима ни с чем, и будь они сейчас на открытом пространстве, она достигла бы невообразимой скорости.       Мужчина задержал дыхание, заметив на пути огромное в ширину поваленное дерево, и крепче схватился за поводья. Его сердце замирает от восторга, когда Ригель только ускоряется сильнее. Они так близко, что другие посчитали бы это невыполнимым, но не уверенный в верном друге альфа. И вот… Три удара копыт, прыжок с подвисанием в воздухе и блестящее приземление. Чимин выдыхает, оборачиваясь на секунду назад, где осталось препятствие, и гордо смеётся. Его скакун — лучший на всём белом свете. Каждый говорил, что он плох, но теперь одному ему под силу преодолеть расстояние больше километра за минуту, оставив позади абсолютно всех. После многих лет этот непослушный конь вопреки всему готов доставить на край земли того, кто искренне в него поверил в самое тёмное время. Есть ли кто-то более преданный и благодарный, чем это животное?       От него пахло едким потом и свежим сеном, грива развевалась на ветру. Ригель являлся истинным примером таких понятий как красота, сила и грация, абсолютно совершенный. Он — буквально лучшее, что могла создать природа. Чимин ощущал через седло жар его крепких мышц, умело удерживая правильную посадку и баланс. Этот жеребец словно рождён для него и повинуется исключительно ему. Не зря многие страшатся — контакт с Ригелем не из простых, его манерная езда мигом вышвырнет всадника из седла на первой минуте.       Они достигают конца леса, прорываясь вперёд, и тогда Чимин просит перейти коня с галопа на шаг, ведь долгая езда на такой скорости предельно вредна для любого жеребца. Но Ригель после долгого отдыха в конюшне полон энергии, поэтому радостно переходит на резвую рысь, выражая счастье быть с ним громким ржанием. Король смеётся, сразу же подстраиваясь и привставая в седле на моментах подвисания — они идеально понимают и подходят друг другу.       — Ну, Ригель, шаг, — похлопывает он коня по шее ладонью в перчатках. — Будь хорошим мальчиком.       Характер у коня непростой, но Чимин никогда не использовал шпоры, дабы наказать его за непослушание. Из всех живых существ он с глубочайшим уважением относился к ездовым жеребцам за их преданность и послушность, поэтому любое действие в их строну без почтения не обходилось, к своему другу — тем более.       Покружившись, Ригель всё же выполняет просьбу и движется шагом. Они долгое время прогуливаются по лугу, где Чимин наслаждается открывшимся видом голубого неба, пока чудом не забредают к одинокому озеру, окружённому по другой его стороне молодыми деревцами и маленькой поляной жёлтых одуванчиков. Весна в этом году довольно затяжная, вот и зацвели они только к концу мая. Мужчина тяжело выдыхает, потянув жеребца за поводья, давая этим приказ остановиться, и спешивается, собираясь подойти к берегу ближе.       Поворачиваясь к озеру лицом, на секунду альфа замирает, замечая там двух молодых людей, где полминуты назад ещё никого не было. Те шепчутся о чём-то, настолько увлечённые друг другом, что не подозревают о слежке. Один из них гнездится на коленях, по всей видимости, у возлюбленного, усаживаясь удобнее, шустро оставляет короткий, явно смущённый, поцелуй на чужой щеке. Король неосознанно улыбается, припоминая такую манеру поцелуя у Чонгука, который, традиционно провожая по утрам, чмокал его на прощание у дверей покоев. Но едва второй в паре поворачивает голову, ухмыляясь чужой проделке, Чимин напрягается.       В довольном мужчине, растянувшем губы в счастливой улыбке, он узнаёт себя и тогда понимает, по чьей спине сейчас скользит рука с перстнями на пальцах. Ладонь тотчас подозрительно горит, помня родное тепло. Альфа смотрит на то, как прошлый он наклоняется к сидящему на коленях мальчишке, и уже хочет сделать шаг, но Ригель, уставший стоять на одном месте, ударяет копытом о землю, развеивая воспоминание. Оно тает, как прекрасный сон по утру, и как бы Чимин не просил у неизвестно кого вернуть наваждение, берег вновь предстаёт пустым.       Поборов разочарование, мужчина сжимает кулак, наконец-то делая шаг. Остановившись на том самом месте, где он и Чонгук когда-то провели несколько часов, целуясь до беспамятства, нерешительно присаживается, не опасаясь испачкать одежду. Гладь воды недвижима, всё вокруг погружено в сон. Чимин сгибает одну ногу в колене, вытягивает другую и так же молчит, взглядом осматривая окрестность, чтобы предаться воспоминаниям. Краем глаза замечает, как Ригель опускается рядом с ним, заваливаясь чуть набок, и усмехается. Рука сама тянется к густой гриве любовно потрепать в похвальном жесте.       — Как думаешь, он меня ненавидит? — задаёт Чимин вопрос, поворачивая голову обратно к озеру, ладонь продолжала поглаживать мощную шею любимца, словно он собирался перенять чужое спокойствие, присущее Ригелю.       Конь фырчит, но мужчина совсем не понимает, что он говорит.       — Я не могу перестать думать, что оскорбил его своим желанием. Ведь это единственное, чего он не может мне дать, пусть и не виноват в этом. Не хочу, чтобы он думал, что плох или неполноценен, раз не способен создать со мной семью.       Чимин продолжал говорить, даже если ответа не поступит, ему нужно рассказать об этом. В том, что Ригель ничего никому не поведает, он видел особую ценность. И даже без спасительных советов его молчаливый друг оставался самым дорогим.       — Но ведь он и есть моя семья. Надеюсь, он понимает это.       Конь снова зафырчал, словно в подтверждении, а, может, и отрицании. Между ними вёлся странный диалог, но, тем не менее, его он успокаивал. Иногда нужно давать себе произносить такие вещи вслух, чтобы на душе становилось легче.       — Мы должны были встретиться при других обстоятельствах.       Чимин часто задумывался об этом. Что, если бы он не был королём, а Чонгука не постигла ужасная участь? Если бы они встретились где-нибудь на улицах столицы или в родной деревне мальчишки как обычные люди, что не ждут ничего хорошего, в то время как судьба готовит на них планы? Понравились бы они друг другу с первого взгляда снова? Они могли бы отправиться в любой уголок мира, жить, исходя из собственных желаний, и просто любить, не отягощённые обязанностями.       — Никогда не думал, что скажу это, но я люблю его без памяти, — снова раздался фырк, на что Чимин усмехнулся, поворачиваясь в сторону. — Слишком сентиментально звучит? — и, не получив ответа, моментально со смехом возмутился, считая, что рехнулся: — Боги!       Ригель начал фыркать ему в ухо. Он пытался отмахиваться, что было абсолютно бесполезно, пока не сдался, подмечая, как давно не улыбался по пустякам и по-настоящему. Ригель, заметив его настроение, перестал мучать, полностью замолкая. Чимин приложил ладонь к сердцу, чувствуя неугасаемый жар.       — Но это правда — мои чувства к нему.       Альфа вздохнул, вновь осматривая озеро. Оно такое сказочное, его вид рождает неконтролируемые воспоминания в голове, бесконечно родные сердцу. Их он никогда не хочет забывать, как и всю ту любовь, рождающуюся глубоко в груди от ощущений сладких поцелуев на губах. Поцелуев, подаренных ему нежным Чонгуком. Его мальчиком.       — Прекрасное место.       Больше он не произносит ни слова, наслаждаясь временем в одиночестве.       Возвращается Чимин через несколько часов, потому что засиделся и не захотел так скоро переступить порог дворца. Заставляя переходить коня с рыси на шаг и обратно, он добирается до конюшни, где заводит Ригеля в стойло. Он медленно снимает седло, отдавая приказ подбежавшим слугам принести ведро воды и принадлежности для чистки. Он никогда не был против заниматься чисткой жеребца самостоятельно, этот важный процесс помогал образовать особую связь наездника с животным. К тому же, Ригелю было спокойнее с хозяином, нежели с работниками конюшни.       Но в какой-то момент на глаза ему попадается кое-что интересное.       — Яблоко? — бормочет он себе под нос, разглядывая высохший, явно давнишний, огрызок от фрукта у стенки стойла.       Чимин не припомнит, когда сегодня успел дать жеребцу яблоки в награду, и никто, кроме него, больше не может этого делать. Сейчас далеко не яблочный сезон, у слуг нет доступа к дворцовому погребу без разрешения дворецкого, и он никогда не отдавал приказов накормить Ригеля фруктами. Даже Игоя в прошлом никогда не смел приносить в это стойло яблок, потому что только владелец имеет право на это, чтобы животное стало послушнее. Это странно: то, что огрызок оказался здесь, и то, что конь послушно принял угощение из чужих рук, посчитав этого человека близким. У Ригеля не может быть два хозяина.       Подошедшего с ведром воды слугу он вводит в ступор сразу же.       — Кто дал Ригелю яблоко?       — Никто, Ваше Величество.       Рукой многозначительно он указывает на огрызок, увидев который, работник ещё больше расширил глаза.       — Это правда, Ваше Величество. Никто не давал. Я не знаю, откуда он.       Чимин хмурит брови. Не мог же он магическим способом тут оказаться? Кто-то определённо каким-то чудом заслужил доверие его коня. Но от дальнейших дум его в тот же момент отрывают.       — Ваше Величество, — появившийся из ниоткуда помощник — единственный, кому он сказал об отъезде — делает лёгкий поклон. — К Вам гость.       Он слегка отходит, открывая вид на стоящего у входа в конюшню человека. Расстояние слишком большое, чтобы понять, кто это. Заметив вопрос в глазах, Сё стремится пояснить:       — Командир Ким ожидает Вас уже час. Я сказал, что не знаю, во сколько Вы прибудете, но он предпочёл ждать.       — Хорошо, — кивает Чимин и отдаёт приказ ждущему конюху: — Позаботьтесь о моём любимце. И не волнуйтесь, он слишком доволен сейчас, чтобы препираться. Это отличный повод заслужить его доверие.       Мужчина обескуражен, но всё же кивает. Отказать королю — не лучшее решение. Чимин в последний раз поглаживает Ригеля, давая ему принесённое слугой вместе с ведром яблоко, и движется на выход, на ходу снимая перчатки. Он бы с радостью отправился в спальню раздеться и принять ванну, но ждущий в лучах солнца Тэхён поменял его планы.       Командир, заметив приближающегося короля, сильно заволновался, что попытался скрыть, убирая руки за спину. Они давно не виделись, в последний раз был на свадьбе Чимина, после которой Тэхён не объявлялся вот уже пять месяцев.       — Ваше Величество, — кланяется мужчина, когда он подходит.       — Рад тебя видеть, Тэхён, — альфа подал знак помощнику оставить их наедине, и тот уходит. — Ты давно не приходил.       — Дела, — отвечает бета, хотя король знает, что он врёт.       Отойдя от конюшни и псарни, они неспешно идут по дорожке в сторону фонтана.       — Мне хотелось поздравить Вас с наследником лично, а не в письме, даже если я запоздал. Если родится альфа — пусть заставляет гордиться, если омега — пусть приносит счастье. Этот ребёнок непременно станет великим, кем бы он ни был. Буду молиться за его здоровье и благополучие.       — Спасибо, мой дорогой друг, — поблагодарил Чимин за пожелание.       После коронации ему мало кто говорит искренние слова, поэтому он ценил таких людей как Ёндже, Сё и Тэхён. Стена неловкости, возникшая вначале разговора, стала рушится между ними, и король уже ощущал комфорт, всегда присутствующий во время их встреч. Почувствовав то же самое, Тэхён улыбнулся ему в ответ.       — Как здоровье Вашего супруга?       — Хорошее. Мы все очень опекаем его.       — Его Величество Юнги наверняка счастлив наконец-то стать дедушкой.       — Да, я давно его таким не видел.       Чимин замолчал, искоса поглядывая на Тэхёна. Знает ли он, что папа собирался стать дедушкой дважды? Весть о беременности Хосока давно дошла до них ещё в феврале, но ведает ли об этом бета? Смотря на друга, альфа так же видел Чонгука — такого же отвергнутого человека, всегда вынужденного уступать. От этого сравнения вся тяжба, вылеченная прогулкой с Ригелем, вновь упала Чимину на плечи.       Они выходят на главную дорожку, медленно подходя к саду. Его несёт туда по памяти, командир слишком отвлечён, смотря себе под ноги, идёт за ним следом. Чимин понимал, что незачем лезть Тэхёну в душу, но не мог сдержаться.       — Ты разговаривал с ним на свадьбе, не так ли?       Бета посмотрел ему в глаза, ничего не отвечая.       — В какой-то момент вы оба пропали. Несложно догадаться почему.       — Из всех моих ошибок, которые я только совершил, эта была самая большая, — бета горько усмехается. — Должно быть, я тогда сошёл с ума.       — Что ты чувствовал, когда видел их? — вопрошает король, желая узнать, что ощущал Чонгук, зная, где, с кем и чем занимался Чимин.       Это знание, несомненно, станет губительным, но ему было важно полностью понимать чувства юноши. Для него это как обязанность — нести бремя своего любимого на плечах вместе с ним, чтобы никогда не забывать, на что ради него пошёл Чонгук.       Тэхён какое-то время смотрит на него, пытаясь скрыть тяжёлые вдохи. Возможно, альфа задел его куда сильнее, чем предполагал.       — Ничего… — сконфужено отвечают наконец-то. — Ни плохого, ни хорошего. Будто я — это бездонная пустота. У меня нет имени, нет цели, нет настоящего и будущего. И даже представлять его с другим мне так тошно, что хочется удавиться.       Он замолчал, чтобы не наговорить лишнего. Чимин обдумывает его слова. Он боится того, что по окончанию всего Чонгук и вовсе его возненавидит, если ещё нет, потому что уже ничто не вылечит истерзанную болью и тоской душу. Страшно представлять мальчишку, изводимого такими же мыслями, как у Тэхёна.       Они с командиром прогуливаются по саду, где давно расцвели прекрасные пионы, проходят вдоль рядов посаженных клумб. Никто из них не говорит, пока Тэхён не останавливается, неуверенно осматриваясь. Чимин так же тормозит и ждёт вопроса, так остро стоящего в чужих глазах.       — Ваше Величество, Вы верите в судьбу? В то, что две души могут быть друг другу предназначены?       Сначала он не находит ответа, не совсем уловив цель такого вопроса.       — Каждому из нас обещан человек.       Король рассматривает розовые бутоны, говоря это, но не придавая значения своим же словам, просто стараясь успокоить друга. Кто-то предпочитает выговариваться о наболевшем, как он, а кому-то нужны ответы на вопросы, чтобы осмыслить происходящее и идти дальше.       — Он как наше продолжение. Всё, чего нам недостаёт, есть в предначертанном, всё, что нам нравится, заложено в нём природой. Глаза способны обмануть, уши пропустить, поэтому мы слышим лишь его волнующий аромат — самый привлекательный запах из прошлого, прямиком из детской мечты или лучшего момента в жизни. Любовь к нему совершенна, куда бы мы ни пошли, он остаётся нашей заботой. Но встретить такого человека едва ли возможно, он может быть где угодно, быть кем угодно, поэтому истинность для нас подобна старой сказке. С каких пор ты интересуешься таким? — но когда король поворачивается к Тэхёну за ответом, тот молчит, устремив взгляд себе под ноги. Чимин и сам сомневается, что произносит: — Неужели ты встретил кого-то?       — Этому омеге всего шестнадцать, — хрипло произносит друг, не поднимая головы. — Ошивается у ворот уже два месяца, но мне совершенно безразличен.       Мужчина не верил ушам, это как самая невозможная вещь из всех, что он слышал. Беты не способны породить детей, так же как и иметь истинных, это особенность исключительно альф и омег. Но безысходность в чужих глазах, едва Тэхён уставился на него в поисках поддержки, не давала усомниться в правдивости слов.       — Как же так? Как природа могла так ошибиться?       Ему впору родиться альфой, раз судьба уготовила ему омегу. Но как получилось, что так всё непросто?       — Природа никогда не ошибается, — качает Чимин головой. Он подходит ближе, кладя руку на плечо командира. — То, что ты нашёл истинного, неспроста. Подумай сам, это твой шанс. Забудь уже моего брата, ему предписано быть с другим, а у тебя ещё всё впереди. Сопротивляясь, ты делаешь себе хуже.       Как бы ни было тяжело принять правду, ему стоило смириться, иначе, когда пройдёт слишком много времени, придут сожаления из-за стольких упущенных возможностей. Бета и сам понимал это как никто другой.       — Наверное, Вы правы.       Тэхён осматривается уже без каких-либо сомнений на лице, актёр из него действительно хороший. Он неловко мнётся, не зная, какой предлог найти, чтобы уйти и закрыться дома для раздумий в одиночестве.       — Думаю, мне пора, — всё-таки произносит бета.       — Уже уходишь? — удивляется король. — Может, отобедаешь с нами в беседке?       — Прошу простить за отказ, но у меня есть дела, ведь я всё же слишком долго ожидал Вас.       В его словах не было осуждения, только нотка хитринки и ничего более. Король даёт добро, понимая, что Тэхёну нужно побыть наедине с мыслями. Бета откланивается и спешит уйти из сада, а мужчина всё прокручивает в голове недавний разговор. Подобное вообще возможно?       Наблюдая, как колышутся пионы на ветру, он недалеко замечает подозрительную горсть лепестков от цветов, которые распустились совсем недавно. Подходит ближе, присаживаясь на секунду рядом, собирает их, и неуверенно утыкается в лепестки носом. Они безумно сладко благоухали тем, что альфа так любил — ароматом весны, грозы, яркого солнца и свежего ветра в волосах. Вспоминая свои же слова, произнесённые несколько минут назад, Чимин растерянно оглядывает лепестки в ладони, следом — розовые кустики.       Бета и омега.       Альфа и альфа.       Могла ли… природа ошибиться?

***

      Чимин не верил в то, что готовится стать отцом, с сомнением смотрел на Лианга, который охотно поедал погребные запасы фруктов, потому что нестерпимо хотелось. Всё происходящее казалось ему чьей-то несмешной шуткой, пока в какой-то момент он не заметил, как живот омеги начал расти. Они принимали вместе ванну, когда король узрел изменения в фигуре мужа, ведь больше у них не было близости, и омега ложился в постель в спальной одежде. Но, тем не менее, Лианг округлялся. Поняв это, Чимин полночи не мог сомкнуть глаз, пялясь в балдахин над кроватью, потому что не представлял, что будет чувствовать себя так странно.       К четвёртому месяцу живот вырос уже до заметных размеров, и скоро даже верхняя одежда не могла скрыть его наличие, но Чимин, как и в начале, родителем себя вовсе не ощущал. Он часто вспоминает отца, некоторые моменты о том, как он качал брата на руках и блаженно улыбался. Почему он не чувствует себя таким же счастливым? Папа тем временем с охотой поглаживал живот Лианга, тоже меняясь на глазах. Эта беременность украсила и вдохновила всю его семью, а он всё так же сторонился, предпочитая наблюдать издалека за чужим восторгом.       Чимину думалось, что радость над всем, что окружает его, равносильна очередному предательству по отношению к Чонгуку. Он часто не может спать по ночам, представляя, как мальчишка проводит дни и ночи в одиночестве. Каково ему наверняка холодно лежать в огромной кровати без него. Сильная вина давила на короля, иногда обижающего Лианга безразличием. Ему не было всё равно, ведь омега носит его дитя, испытывая на себе тяготы беременности, просто пока он полностью не осознавал своего положения. Но вместо извинений супруг всегда предпочитал поцелуй, после которого альфе прощалось всё.       Настроение Лианга менялось от всего: от погоды, от еды, от окружающих его людей, что не раз доставляло Чимину хлопот. Единственным спасением был только папа, присматривающий за ним весь день. Он прекрасно знал, в чём тот нуждался и только успевал отдавать Чжоу приказы. По большому счёту омега всегда оставался довольным и, занятый каким-нибудь выбором ткани на новый наряд, не мешал его делам днём. Но если его ничего не могло удовлетворить или ободрить, а папа оказывался бессилен, то только Чимин мог прийти слугам и родителю на помощь.       Дорогие одежды с золотой канителью, новое, изготовленное на заказ самыми лучшими мастерами континента пианино, возведённый буквально за неделю театр во дворце для него одного, самые сложные в исполнении десерты и изысканные заграничные деликатесы. Король давал столько, о скольком Лианг даже не мог мечтать, но когда омеге надоедали все дары, он застенчиво приходил к нему, молчаливо отсиживаясь на кушетке в кабинете.       В июле Лианг заимел привычку прогуливаться у фонтана в жаркую погоду, поэтому они часто ходили по двору в сопровождении прислуги и папы. Сегодняшний день не стал исключением, и после обеда королевская семья неспешно пошла по дорожке в сторону оранжереи. Запоздавший помощник поравнялся с ним, и они, немного оторвавшись от всей процессии, стали тихо переговариваться.       — Ваше Величество, я всё подготовил, как Вы просили. Завтра в девять утра кучер будет ожидать у дворца.       — Хорошо. Я прибуду ближе к вечеру, до моего возвращения порядок полностью ложится на твои плечи.       Сё кивнул, на секунду лицо его омрачилось думами. Мужчина заранее знал, что он хочет спросить, и не прогадал, когда тот заговорил.       — Правильно ли это по отношению к господину Чонгуку?       Они притормозили. Чимин нахмурился, размышляя над вопросом. Конечно же, неправильно, но у него нет выбора. Мальчишка уедет сразу же, как только узнает правду.       — Всему своё время, Сё, всему своё время.       Когда король намеревается догнать Лианга и папу, застаёт только одного омегу, который очевидно ждёт его, спасаясь от жары под зонтиком. Чимин не спеша подходит к мужу, чтобы продолжить прогулку. Лианг придвигается ближе, берётся за согнутый для удобства локоть, однако особо приблизиться ему не позволяют.       — Почему ты сторонишься меня?       Мужчине хочется закатить глаза, потому что в последнее время из уст супруга только и звучат бесконечные «почему?», что в итоге заканчивается плохо для него, но не для Лианга.       — С чего такие домыслы?       — Ты не позволяешь мне приближаться, а ребёнок будто совсем для тебя ничего не значит.       — Это не так и ты это знаешь.       — Тогда потрогай его! — требует омега, дёрнув его за руку, чтобы он остановился.       — Кого?       — Живот.       Чимин, впервые в жизни так запаниковав, несмело поглядел на то, что столько недель вводило его в странное оцепенение. Если говорить начистоту, он боялся дитя, потому как не знал, что должно произойти, едва он дотронется до круглого живота, и это его не на шутку пугало.       — Я не могу.       — Там твой ребёнок, если ты забыл, — напоминают ему, — и он тоже хочет любви.       Он не сомневался, что это так, но неопытность в вопросе отцовства костью стояла в горле. Только когда ему сказали о малыше, он сам почувствовал себя ещё ребёнком. Король не знал, что ответить, как омега внезапно выронил зонтик и схватился за живот.       — Ай!       Его брови сошлись на переносице, рот открылся, как будто ему было невыносимо больно. Чимин застыл, как вкопанный, не понимая, что приключилось.       — Что? — напугано вымолвил он, уже собираясь бежать за лекарем.       Лианг оседает, сгибаясь, снова стонет, стараясь опереться о его грудь. В следующую секунду Чимин едва понял, что произошло. Омега мягко взялся за руку обескураженного альфы и прижал ту к животу. Кое-кто был в буквальном смысле готов свалиться в обморок.       — Вот видишь, — прекратив корчиться, омега выпрямился, невинно строя глазки, — ничего страшного не случилось.       Чимин задохнулся в шоке и возмущении из-за хитрости, которая и вправду до смерти напугала его.       — Это ни черта не смешно!       Под рукой живот был таким круглым и мягким, что становилось не по себе. Странное чувство поселилось в желудке, которое он, скорее, сравнил бы с волнением и страхом надавить не туда. Он одёрнул ладонь, круглыми от шока глазами смотря на живот, развернулся на пятках и, зашагав по дорожке, воскликнул:       — Мы возвращаемся во дворец!       Подобная проделка чуть не лишила его рассудка. Случись что с ребёнком, давшемуся им с таким трудом, он никогда себе этого не простит. Лианг по звуку поднял зонтик и послушно потопал следом. Но уже буквально через десять метров мужчину останавливает ошарашенный зов.       — Чимин…       Он оборачивается, замечая, как омега кладёт руку на живот, распахивая глаза.       — Второго раза не выйдет.       Только Лианг качает головой и аккуратно подходит к нему. Его длинные ресницы трепетали, он на секунду замер, притихнув.       — Толкается… — тихо, как когда боятся спугнуть птиц, прошептал муж.       Чимин ещё больше окаменел. Юноша ойкнул, признавшись: «больно», мягко заулыбался, беря его руки.       — Не бойся, попробуй. Это ведь твой сын.       Он долго думает, сначала решая отказаться, но всё же через сомнения и опасения тянет ладони, в чём ему помогает омега, укладывая их, где надо. Настигшие ощущения были очень расплывчатыми, будто трогаешь большой и тёплый шар, но одна только мысль, что там живёт маленький человек, его собственный ребёнок, которого он возжелал в один момент, сводила с ума. Король относительно спокойно пережил этот опыт, пока не почувствовал удар, из-за чего мигом захотелось одёрнуть руки. Они оба вздрогнули от неожиданности, сразу посмотрели друг на друга и сконфужено хихикнули. Удары посыпались словно градом, различаясь только в силе, заставляя Чимина наконец-то осознать то, чего он не мог принять долгие пять месяцев.       Он действительно совсем скоро станет отцом.

***

      Карету временами трясло на особенно высоких кочках, за окном то и дело мелькали зелёные лужайки и перелески. Они давно выехали за пределы столицы, где ещё на границе той закончилась мощёная дорога, но Чимин привык к неудобству, ведь уже не раз ему приходилось добираться до той небольшой провинции, куда раньше он заглядывал не менее одного раза в два месяца. Но этот визит получился с большим опозданием из-за навалившихся на него обязанностей, поэтому волнение не хотело отступать до самого приезда.       Вопреки незначительному дискомфорту королю были по душе эти поездки, ведь в городе нет того ощущения простора и вольности. Если бы не скрытность отъезда из столицы, то он бы с радостью остановил кучера, чтобы прогуляться по цветочному лугу, но подобное категорически запрещено. Чимин взволнованно осмотрел большую, прикрытую тканью корзину и аккуратно выглянул из-за шторки наружу, замечая одиночные домики с огороженными участками. Значит, им осталось совсем немного.       Чтобы отвлечься, мужчина начинает вспоминать, как ждал ночью, когда Лианг вновь скажет о том, что ребёнок толкается, на что муж со смешком ответил: «Он же не может весь день делать это без остановки». Чимин тогда задумался, почему тот не даёт о себе знать. Спит? А спят ли дети в животе? Но если не спит и не толкается, что он тогда делает в таком случае весь день? И почему он вообще начинает толкаться? Малышу тесно или скучно? Ему жутко хотелось поинтересоваться у Шина, что это за явление такое, но он сдерживался, боясь показаться глупым. Несмотря на странные ощущения от удара в ладонь, ему неистово хотелось почувствовать это ещё. До того как это произошло, он себя и отцом-то не считал, теперь же в его голове сотни вопросов что, как и почему.       Когда карета останавливается, Чимин понимает, что они прибыли, подхватив корзинку, выходит, оглядывая небольшой двухэтажный домик с маленькими окошками, уютно занавешенными светлыми шторочками. В палисаднике справа показалась темноволосая макушка среди пёстрых кустиков, и он направился туда. Высокий мужчина, покопавшись в земле, поднял голову, утирая со лба пот, осмотрел плоды трудов. По моложавому, но уже испещрённому мелкими морщинами лицу можно было понять, что тот доволен.       — Ваш скромный садик мог бы составить огромную конкуренцию всей королевской оранжерее, — решает Чимин подать голос, заставляя хозяина вздрогнуть от неожиданности.       И он не врал, нежно-розовые бегонии в виде живой изгороди смотрелись так свежо, кустики из лиловой лаванды у стены домика в дополнение к ним создавали ощущение самой настоящей сказки. Не хватало лишь безукоризненно нежных пионов, посаженных здесь на самом видном месте, но уже давно отцветших.       — Ваше Величество! — воскликнул с улыбкой мужчина, поднимаясь с колен, чтобы покланяться.       — Не нужно этого, господин Сон, — остановил его король.       Папа Чонгука обтёр испачканные землёй руки о садовый фартук и поспешил ему навстречу.       — Ох, как же быть… Пройдёмте в дом, Ваше Величество. Будет не очень хорошо, если Вас заметят здесь.       Чимин кивнул кучеру, который должен будет забрать его в пять вечера, и послушался, всходя на крыльцо. Внутри приятно пахло молоком и свежевыпеченным хлебом, в углу, сшивая из лёгкого материала детские ботиночки с помощью старого шила, сидел господин Идон. Тепло и тишина этого места влекла к себе со страшной силой. Порой ему казалось, что он был рождён не для дворца совсем и его предназначение — это мирная жизнь где-то за пределами столицы в скромном домишке с собственным садиком.       Иногда Чимину снится другая жизнь. Где-то у леса находится его обитель, вместо удобной кровати на полу в углу постелены звериные одежды, на столе обычный завтрак, куда вкуснее редких деликатесов, а под боком его Чонгук. И только они одни на всём белом свете, предоставленные друг другу. Нет слаще в мире желаний тех, которых никогда не достигнуть.       — Дорогой, посмотри, кого я встретил, пока полол клумбы.       Господин Идон поднял голову, лицо его тут же украсила широкая улыбка.       — Ваше Величество, какая неожиданность!       Альфа поднялся с места, суетясь так, словно приехал его родной сын. Чимин виновато потупил взгляд, сжимая ручку корзинки: последний раз он был здесь в декабре, сейчас уже июль. Даже если ничего этим людям не должен и вообще не обязан приезжать, чтобы проведать, он всё равно чувствовал вину за долгое отсутствие. Семья Чон ему не родня, но, возвращаясь в эти стены, король будто приезжал домой.       — Меня давно не было…       — Что Вы! Негоже королю объясняться перед крестьянином, Ваше Величество. Что же Вы стоите в дверях? Проходите, пожалуйста, — а после повернулся и позвал: — Чан-и, посмотри, кто к нам приехал! Иди скорее сюда.       На втором этаже послышался топот, скоро из дверного проёма высунулась голова. Маленький мальчик удивлённо взвизгнул и начал быстро спускаться по деревянной лесенке, аккуратно переставляя ножки с одной ступеньки на другую.       — Дядя!       Как-то так повелось, что Чимин однажды разрешил называть себя так, потому что сложное «Его Величество» пока было трудно произносить такому крохе. Через шок и ужас родителей Чан-и продолжал обращаться к нему, как привык, а альфа не чувствовал чего-то неправильного. Ему наоборот очень нравилось таскать на руках двухгодовалого брата Чонгука, который поразительно был на того похож.       — Только не упади, сынок, — обеспокоился господин Сон.       Первый раз мужчина приехал сюда после рассказа мальчишки о семье, это случилось через несколько дней после их поцелуя в саду. Его история была пропитана любовью и переживаниями, поэтому король отправился в путь, ведь понимал, что сам Чонгук ещё долго не решится отправиться домой и остановит его, едва узнает о поездке. Он ехал, дабы убедиться, что с семьёй Чон всё в порядке. Но, увидев ребёнка, Чимин пришёл в недоумение, потому что в рассказе никакой младший брат не упоминался, а после истории родителей понял, — Чонгук не знал и абсолютно не догадывался о том, что в семье не один. Смотря на Чан-и, альфа не мог развидеть в нём его старшего брата. Такие же глаза, нос и вечно приоткрытые в удивлении губы. Влюбившись в него с первого взгляда, Чимин продолжал приезжать, чтобы заботиться о малыше, помогать ему и давать понять, что он не один. Нужда в собственном ребёнке родилась из этой любви.       Все эти поездки втайне от Чонгука очень неправильные, он должен знать обо всём и брате тоже. Изначально Чимина снедала совесть от одного взгляда мальчишке в глаза, ведь, сам проведя счастливую жизнь рядом с Хосоком, он нечестно отбирал такой же шанс у Чонгука молчанием. А теперь ему страшно сообщить об этом возлюбленному, потому что тот мгновенно сорвётся домой, позабыв о стыде перед родителями и возненавидев его окончательно.       Чимин присел, и ребёнок, подпрыгивая козочкой, кинулся ему на шею. Король захохотал от радостного писка в шею и почувствовал приятный цитрусовый запах от маленького тельца. Господин Сон поглядел на это и строго запричитал:       — Солнышко, ты уже взрослый, поэтому Его Величеству надо покланяться.       Малыш кинул непонимающий взгляд на омегу. Раньше он всегда мог так делать, теперь же ему почему-то не разрешают обнимать любимого дядю.       — Ничего страшного, он ещё совсем ребёнок, — не был против альфа и заговорщицки зашептал: — Чан-и, у меня для тебя подарок.       — Для меня?! — пальчики малютки взволнованно сжали его мизинец.       Чимин не сдержал смешка от вида бровей домиком, после взял крошечную ручку ребёнка и подвёл его к низкой лавочке у стены, усаживая. Господа Чон переглянулись и шустро отправились на кухню, начиная греметь глиняной посудой.       — Как и сказал папа, ты уже взрослый. Я не смог приехать на третий день рождения, но сохранил твой подарок.       Король присаживается на лавочку, ставя корзинку на колени.       — А тиво там?       Чимин убирает плотную ткань, открывая содержимое. У Чан-и от восторга захватывает дух.       — Липесины! Папа, папа, дядя привёз мне липесины!       Ручонки быстро начали хозяйничать в корзинке, где помимо апельсинов было множество других фруктов, и едва малыш натыкался на неизвестные плоды, на взрослого обрушивался вопрос «а это тиво?». Он порывался всё потрогать, ладошки от восхищения хватали то один, то другой фрукт. Однако уже через минуту, вдоволь налюбовавшись, он отвёл горящий, но скромный взгляд.       — А мофно это скуфать?       — Конечно, можно. Это всё твоё, — ответил Чимин и тут же предупредил: — Но только после обеда и немножко, иначе щёчки покраснеют.       — Я хочу чичас, — грустно вздохнул ребёнок и умоляюще воззрился на него.       Огромные глазки сверкали таким желанием и просьбой, что Чимин буквально растаял. Брат Чонгука был невообразимо похож на самого Чонгука. Отказывая первому, он словно отказывал второму.       — Уговорил, но только один, — не нашёл сил сопротивляться король и начал очищать апельсин от кожуры.       Скоро Чан-и довольно болтал ножками, разжёвывая сочные и сладкие дольки. Чимин наблюдал со стороны, отмечая, что даже вкусы у обоих братьев сходятся. Ладонь то и дело тянулась погладить мягкие волосы на детской макушке. Он сдержанно вздохнул, отгоняя мысли, что хотел бы точно также сейчас кормить Чонгука полезными фруктами.       Отведя душу, малыш наконец-то посмотрел в корзинку, замечая ещё кое-что помимо еды, чему совсем не придал значения.       — А это тиво такое? — заинтересованно спросил он, тыкая пальчиком на неизвестный предмет в окружении плодов.       — Это книга. Она тоже для тебя.       Ребёнок взял ту, повертел в руках, понюхал бумажные страницы.       — Не-е-е, это куфать низя.       — Правильно, — мужчина засмеялся оттого, какой Чан-и забавный. — Это нужно читать.       — А тиво это? — не совсем понимая, что это действие, а не предмет, задал тот очередной вопрос.       — Видишь вот эти знаки? — показал Чимин, открыв тоненькую книгу с одной-единственной сказкой. — Это буквы. Если ты выучишь буквенный алфавит, то сможешь прочесть книгу и узнать, о чём в ней говорится.       — И как вывучить этот алфавит?       — Твой папа, — улыбнулся альфа мальчику, еле сдерживаясь, чтобы не засмеяться от «отивидного» вопроса любознательного крохи, — замечательно знает буквы. Попроси его помочь тебе, а я научу тебя читать.       — Правда? — с надеждой поинтересовался малыш.       — Честное-пречестное, — он немножко подумал и всё же сказал: — Твой старший брат тоже когда-то прочёл эту книгу. Когда я учил его читать.       — Чонгук-и тозе знает буквы?!       Чимин кивнул.       — Я привёз её для тебя, чтобы однажды ты прочитал брату его любимую сказку.       Чан-и поглядел на книжку, задумавшись, в его глазах этот предмет оказался важнее всей корзины фруктов. Он отложил ту в сторону, взобрался на лавочку с ногами и крепко обнял его за шею.       — Спасибо, — искренне залепетал малыш.       Они ещё долго так сидели. Чимин читал Чан-и сказку, потому что ничто не может побороть детское любопытство, тем более у такого любознательного ребёнка. На особо напряжённых моментах, малыш задерживал дыхание, но в остальном — огромными от восхищения глазами смотрел на то, как он читает, обещая обязательно выучить алфавит.       Чимин будто вернулся на год назад, когда ещё сам читал Чонгуку книги в кабинете отца. С каждой строчкой он будто погружался в их общее прошлое, и из-за того, как долго любовался мальчишкой, сейчас до мелочи воссоздал в памяти его лицо. Здесь не было дворцовых хлопот, одиночества и беременного мужа, король наслаждался детской сказкой, которую когда-то читал Чонгук, испытывая первое читательское волнение. Держа книгу, бывшую в руках дорогого ему человека, Чимин мечтал зацеловать своего мальчика до смерти, потому что сейчас в полной мере ощутил тоску по нему. Сердце болело и сжималось. От вины, боли, грусти. Но он держался, продолжая читать историю для маленького крошки.       Где-то на двадцатой странице их неловко прерывает подошедший господин Идон.       — Обед готов.       Голодный и неудовлетворённый одним апельсином Чан-и сразу подрывается на месте, забывая обо всём на свете, и несётся на кухню к папе.       — Уже полдень, Ваше Величество. Вы, наверное, голодны. Не отобедаете с нами?       — С радостью присоединюсь, — улыбается король, захлопывая книгу.       Когда все собрались за столом, Чимин окинул взглядом кушанье. Овощная похлёбка с кусочком мяса, зелень, сыр и белый хлеб. Никакой сервировки, салфеток, обычная скатерть, прибор только один — деревянная ложка. Теперь понятно, почему мальчишка во дворце всегда пользовался только ей, игнорируя ножи и вилки, пока не обучился этикету. Это его первый обед здесь, раньше как-то не попадал король к их семье за стол, поэтому он с волнением поглядел на папу Чонгука, ожидая его действий, чтобы повторить за ним.       — Надеюсь, Вас не смутит наш скромный обед, — с волнением произнёс омега, разливая всем из горшочка по тарелкам горячий суп, и лишь сыну он налил из отдельной посудины.       — Я не привередлив в еде, — уверяет Чимин. — К тому же запах замечательный.       Господин Идон в это время делил хлеб на равные ломтики, чтобы досталось всем. Они дорожили любым кусочком, в то время как во дворце изысканные блюда выбрасывали только так. Но, несмотря на качество королевской жизни с самого детства, так же, как и хозяева стыдились за свою еду, Чимин боялся показаться неуклюжим в случае чего. Не хочется быть слишком возвышенным в чужих глазах, и наоборот, страшно оставить после себя неизгладимое впечатление необученного манерам короля, если он переусердствует со приспосабливанием в провинциальных условиях. Это ведь родители его супруга, перед ними нельзя оплошать.       Хозяева дома пожелали приятного аппетита друг другу, сыну и Его Величеству, что ввело того в лёгкий шок. Его королевская семья манерно умела пользоваться многочисленными приборами, понимая их предназначение, располагала на коленях шёлковые салфетки, но никогда не желала друг другу приятно провести приём пищи за столом. Чимин улыбнулся, поблагодарив, и пожелал в ответ того же.       Суп оказался жирным, в меру острым, хлеб очень сытным, сыр солёным. Во дворце ему бы никогда не подали подобного, вся еда там была пресной и жидкой, сваренная поварами на воде, а не на бульоне. Крестьянам важна энергия и силы, поэтому их еда более грубая и плотная, нежели при дворе. Для него эта пища подобна взрыву из вкусов и запахов, впервые познанных им. Он и представить себе не мог, что обычная еда способна принести столько удовольствия. Повернув голову, Чимин увидел, что только у Чан-и похлёбка была менее насыщенной, наверняка без остроты, да и на вид не такая жирная. Он незаметно улыбнулся тому, с какой точностью и любовью было это всё приготовлено.       Супруги переговаривались, обсуждая какие-то обыденные вещи вроде мастерской, хозяйства и прочего, пока он заинтересовано наблюдал за ребёнком, старательно черпающим ложкой содержимое тарелки. Чан-и довольно сильно проголодался, поэтому движения были неаккуратны, тогда к нему на помощь поспевал он и щепетильно вытирал лицо белой тряпочкой, служившей, по-видимому, детской салфеткой. За всем процессом он не ощущал, как за ним с улыбками наблюдали господа Чон. Доев, малыш попросил разрешения съесть ещё один апельсин, и выбежал с кухни, оставив их втроём.       Обед прошёл хорошо, на него никто не косился, позволяя чувствовать себя комфортно. Папа Чонгука встал, чтобы собрать тарелки, его муж начал ему безмолвно помогать. Чимин, впервые увидев это, задумался о том, что такое настоящая семья, когда все друг другу помогают, независимо от того, какую роль им предписало общество.       — Спасибо Вам за угощение, таким сытым я ещё никогда не был, — признаётся король, на что ему посылают добродушную улыбку.       — У нас осталось немного яблок, и я испёк пирог, так что сейчас будем пить чай.       Чимин удивился, точно зная, что в него не полезет столько много еды, но только на столе появилась пышная и румяная выпечка, он не смог отвести от неё взгляда. Ради него эта семья готова отдать последнее, что у них есть. Господин Сон расставил дымящиеся чашки с чаем, господин Идон нарезал яблочный пирог, и они сели, чтобы поговорить.       — Как там Чонгук-и? Я переживаю за него, — наконец дал себе волю омега, ведь раньше при младшем сыне не мог этого сделать.       Потому что для Чан-и родители придумали свою легенду, по которой его брат пока не может приехать к нему, но в скором времени обязательно это сделает.       — Не волнуйтесь, он в надёжных руках.       — Как долго он ещё будет работать во дворце? Мы так хотим увидеть его дома.       — Думаю, то, что он пережил, мешает ему вернуться домой. Он понимает, что в произошедшем нет его вины, но ему стыдно посмотреть вам в глаза.       — А Вы не могли бы подтолкнуть его к этому? — вступает в разговор альфа.       Чимин засомневался, медленно отпил из чашки, выбивая время на раздумье. Мужчины в полном ожидании воззрились на него.       — Предлагаете мне выслать его из дворца насильно?       Господа Чон стыдливо потупили взгляды, повисла тишина. Их нельзя винить, они очень сильно соскучились и готовы найти любой способ вернуть сына. Но Чимин не может решить судьбу Чонгука, даже если родители ждут его. А ещё король боится, что мальчишка забудет обо всех обещаниях и сорвётся домой, оставив его раз и навсегда.       — Мы подумали, что приказа короля он точно не ослушается.       — Я понимаю, господин Идон, но отдать подобного распоряжения не могу.       Чимин видел немой вопрос в глазах мужчин, которые не решались спросить что-либо вслух. Он не хотел давать предлогов для подозрений, но когда дело касается Чонгука, ему трудно себя сдерживать. Поэтому для закрытия темы, король заверил:       — Его никто не держит во дворце силой, если он сам захочет приехать, то приедет. Просто доверьтесь мне. Ему больше ничто не угрожает, поводов для волнения нет.       Мужчина и сам понимал, что его слова звучат странно, потому что какой король не желает отпускать обычного слугу и уверяет его родителей, что с тем всё в порядке. В полной мере осознав, что сказал, Чимин смущённо повертел чашку в руках. Господин Сон внимательным взглядом прослеживал эмоции на его лице, пока не улыбнулся, разряжая повисшее молчание.       — Хорошо. На королевское слово можно полагаться. Главное, чтобы мой мальчик не чувствовал неудобства.       Они быстро перевели тему, поедая яблочный пирог. Чимин наслаждался вкусами сладкого теста и кисловатой начинки. Он чувствовал себя в окружении альфы и омеги так, будто был создан для этой жизни. Ему не хватало лишь Чонгука. Как, наверное, было бы приятно приезжать сюда, уделять много времени разговорам с его добродушными родителями, вкушая нежный пирог. По возвращению Чимин обязательно отдаст Сё приказ найти подходящий домик у леса, куда они могли бы уезжать с Чонгуком иногда, чтобы побыть наедине.       Чан-и, учуяв сладкий запах выпечки, прибегает к столу за кусочком, и Чимин сам подаёт ему пирог, одаривая малыша улыбкой. Он сам не замечал, как менялся тон голоса и становились аккуратны движения, когда ребёнок подходил к нему. Это происходило будто так и надо, что сразу заметил господин Сон и, подперев подбородок рукой, произнёс:       — Вы так нежны с детьми, Ваше Величество. Вы станете хорошим отцом.       Король робко поджал губы, стараясь сдержать улыбку, но уголки рта всё так же были приподняты. Он много раз сомневался в своих силах, но если даже другие утверждают то, в чём сам не уверен, значит ли это, что он справится с будущей ролью?       — Вы заметно просветлели за эти месяцы. Улыбка не покидает Ваших глаз.       — Вчера… ребёнок впервые толкнулся, — решил поделиться он смущённо.       — Оно и понятно, отчего Вы так счастливы, — подмечает альфа, на что король неловко кивает.       Чимин не уверен в том, что должен делиться и надо ли это супругам, но не может сдержаться.       — Это странно…       — Сначала всегда так, — объясняет Господин Сон. — Когда ребёночек увидит свет, Ваше сердце примет его со всей любовью, и уже ничто не сравнится с этим чувством. Счастлив ли Ваш муж?       — Да ты погляди на Его Величество, — возмутился господин Идон. — Разве с таким мужчиной можно чувствовать себя иначе?       Чимин опустил взгляд, поглаживая пальцами глиняную чашку. Он ничего не мог ответить, в его груди неудержимо царапалось.       — Неужто не так? — вопросил альфа, не понимая реакции.       Чимин был королём, по крайней мере, так ему сказали, и так считает его народ, но сам себя он ощущал запутавшимся мальчиком, который едва может разобраться в том, кто он такой. Альфа абсолютно сбился с пути. Как быть? У кого попросить совета? Чимин посмотрел на озадаченных родителей Чонгука. Ждали ли они от него чего-то, как ждут другие?       — Так… — подтвердил он, но улыбка не коснулась его глаз.       — Понимаю, что не в моём праве интересоваться, — начал господин Сон. — Я верю, что Ваш супруг любовью не обделён, но…       — Дорогой, — тихо шепнул сидящий с ним рядом мужчина, и сколько же скрывалось в одном слове немой просьбы.       Король поднимает взгляд, потому что точно услышал её как знак, что пора остановиться, но глаза папы Чонгука светились решимостью. Будто вся его дальнейшая жизнь зависела от того, задаст он этот вопрос или нет.       — …Вы счастливы в этом браке?       За восемь месяцев после свадьбы ему ещё никто не задавал этот вопрос напрямую. Простой люд свято уверен в том, что он любит супруга, потому что так должно быть, и правители никогда не дают поводов усомниться в крепости королевского брака — союза, который даёт народу уверенность в том, кто ведёт их в завтрашний день. Но Чимину стыдно соврать этим людям из-за глубокого уважения к ним. Он знает, что те всё равно не посмеют ставить его слова под сомнение, но отчего-то чувствует обязанность быть с ними честным. Они заслуживали этого как никто другой.       — Это мой долг.       Господа Чон переглянулись, пока правитель не видел, погрязнув в собственных мыслях. Чимин невероятно рад первенцу, но абсолютно несчастлив с законным мужем. Взгляд омеги наконец-то стал мягче.       — Мой муж неплохой, но… — король прикладывает ладонь туда, где внутри, за рёбрами, всё сжалось, — моё сердце давно занято. Нет чище и светлее человека, глаза которого не покидают моих снов, а голос — воспоминаний. Если однажды представится шанс всё исправить, то посчитает ли Он, что любви в этом сердце достаточно для прощения моих ошибок? Ведь всё, что было дорого, я разрушил сам. Прошло уже столько месяцев… И я так боюсь…       — Что человек, которого Вы любите, забудет о Вас? — заканчивает за него омега.       Он ничего не ответил, но вновь заговоривший Господин Сон заставил его посмотреть на себя. Альфа никак не мог понять, почему напоминавшие о любимом мальчишке глаза смотрели столь проницательно.       — Уверен, Ваши опасения беспочвенны, если его любовь идёт от самой души. Ни о чём не беспокойтесь, Ваше Величество.       Он встал из-за стола, чтобы собрать тарелки, давая этим понять, что разговор окончен. Странная улыбка на испещрённом морщинами лице и громкая тишина в один миг тяжёлым грузом упали королю на сердце.

***

      «Однажды отец сказал мне: «Наше счастье кажется маленьким, когда находится у нас в руках, но стоит потерять его, оно представляется самым огромным». Ещё никогда я не был так убеждён в том, что он прав. Быть вдали от тебя, как посланное испытание сгорать под вечно палящим солнцем — бесконечная мольба о скорой кончине, которая, играючи отступая в самые невыносимые минуты, изводит сильнее. Я бегу от света в тень и обратно, пытаясь найти прибежище, но ни день, ни ночь не желают принимать в объятия путника, будто навсегда повенчанного с одиночеством.       Однако и в скитании я познал важную вещь. Никто не властен над моим сердцем так, как один-единственный человек. Чей взгляд способен сделать счастливым или повергнуть в пучину отчаяния, кинуть в жар или холод дышащую чувствами душу. Ты — это звёздная ночь, тепло самых ласковых на свете рук. Ты — это тысячи признаний в любви, произносимых на известном лишь нам двоим языке. И разлука, как бы ни старалась, всё же никогда не отнимет у меня шанса быть с тем, кого люблю. Стоит лишь прижать ладонь к груди, и ты уже рядом. В моём сердце»       Что-то определённо изменилось. Чимин это замечал во взгляде мужа, в каждом его действии и детском желании таскать короля за палец. Ещё три месяца назад, когда это всё началось, ему в голову закрались сомнения, и с тех пор не отпускала странная мысль, от которой мужчина отмахивался, как от назойливой мухи. Он не знал нормально ли такое поведение для беременных, но оно, разумеется, настораживало. Если его долго не было, Лианг спешил задать десятки вопросов о том, где и с кем он был, так же часто просил прогуляться с ним в саду или почитать в библиотеке, не отходя ни на шаг. После поездки к родителям Чонгука, когда альфа отсутствовал целый день, подобное только участилось. Супруг нескончаемо находился рядом, если он задерживался в кабинете, то приходил сам и сидел до тех пор, пока король не откладывал бумаги.       Однажды, едва услышав, что Чимин собирается выехать из дворца для проверки построек нового района столицы и возводимой многими месяцами стены, Лианг, пригладив ткань свободной рубашки на животе, поднялся с кушетки.       — Я с тобой!       Находящийся в кабинете Сё, заметив его вздох, тактично вышел за дверь, оставляя их один на один. Чимин встал из-за стола и молча направился на выход, надеясь, что Лианг не станет спорить, ведь сил на такие разговоры у него не имелось. Но тот догнал его и схватил за руку.       — Не уходи, — попросил он тихо, заглядывая в глаза.       — Ты же понимаешь, что я не могу.       — Тогда возьми меня с собой.       Мужчина обхватил чужие плечи, стараясь сделать тон мягче, потому что любая мелочь могла обидеть Лианга. С беременным омегой нужно всегда оставаться очень чутким.       — Я вернусь уже к обеду, тебе незачем так напрягаться ради нескольких часов. Помнишь, что сказал Шин? Отдых и спокойствие. Езда по городу утомит тебя, по дороге может стать душно, твои ноги вновь опухнут.       С горем пополам муж согласился, выпуская его из кабинета под обещание, что Чимин будет во дворце ни одной минутой позже обеда, вновь подпитывая назойливые мысли альфы. Всю дорогу до стройки он не мог сконцентрироваться.       Лианг совершенно очевидно боялся отпустить короля даже на метр.       В чём причина? Что им движет? Какова его цель? Сколько бы он не задавался этими вопросами, ответа не было, омега же только подкидывал загадок. Возможно ли то, что он чувствовал его усилившуюся тягу к Чонгуку, когда оставаться от мальчишки так близко и одновременно так далеко уже казалось невыносимым? Может ли быть так, что он ощущал всеми фибрами души, что Чимин вот-вот готов уйти?       В тот день он таки опоздал, не вернувшись к оговорённому времени. Истории сотни людей, возводящих новое будущее столицы, выходили весьма занимательными, их работа слишком тяжёлой, чтобы уйти после десяти минут осмотра, оставив ту без должного уважения. Строили мужчины, старики и даже дети, добровольно решив сплотить все силы для скорейшего свершения плана, дабы все оставшиеся без крова над головой могли обрести тёплый угол. Понаблюдав за людьми, прочувствовав всеобщий дух, король уже засучил рукава, да только ему и молотка не дали, посчитав, что негоже Его Величеству заниматься делами простонародья.       Возвращаясь во дворец, Чимин ожидал застать Лианга у самого порога, но на удивление никто не мельтешил около дверей. Когда он уже был готов произнести тысячи извинений за опоздание, его никто не ждал. Это выглядело странно. В комнате никого не оказалось, в столовой подавно, ведь обед прошёл два часа назад, в библиотеке висела гробовая тишина. Направляясь в единственное оставшееся место, где Лианг мог быть — музыкальную комнату, в коридоре он встретил папу.       — Сын, — позвал родитель с улыбкой, прося подойти, — давно ли ты вернулся?       — Только что. А Лианг…       — Да, играет, — кивает омега, разворачиваясь и идя по коридору, безмолвно призывая пойти за ним. — Расскажи-ка мне, как продвигаются дела в столице.       Их отношения всё ещё никакие, пусть они и стараются наладить связь. Чимин до сих пор прощает ему прошлые поступки, успокоившийся папа принимает совершённые ошибки, впредь озабоченный лишь безобидным ожиданием внука. Но их стараний пока недостаточно.       — Я поставил первостепенной целью добротность жилищ, что категорически идёт вразрез со временем, но по плану конец стройки обещает быть уже к концу сентября. Со стеной всё значительно сложнее, на неё сил и времени рассчитано больше, ведь нужно учитывать обстоятельства и возможности рабочих при таких условиях.       — Это самые хорошие новости за последнее время. Я свято верю в то, что ты приведёшь всех нас в лучшее будущее, — улыбается папа.       Когда до музыкальной комнаты, откуда доносятся звуки пианино, остаётся совсем недалеко, родитель замедляет шаг. Тихо останавливаясь у арок, чтобы внутри находящийся за инструментом Лианг их не увидел, они наблюдают за омегой.       — Он долго ждал тебя на обед, отказываясь садиться за стол. А когда ты не прибыл ни к началу, ни к концу, молча ушёл сюда. Так и играет уже несколько часов.       Чимин перевёл взгляд на спину мужа, который сейчас выглядел так одиноко в огромной зале. И вид этот вызвал столько вины. Его обещания действительно ничего не стоят. Сколько ещё людей будет страдать от невыполненных обетов?       — С какими трудностями ему приходится сталкиваться и как много ещё доведётся пройти. Как тяжко жить с тем, кто тебя не любит, как тяжко ждать протянутой руки.       Папа не осуждал, не пристыжал этими словами, но Чимин всё равно загорелся.       — Почему-то тогда Вы не думали, как мне будет тяжко жить с тем, кого не люблю я, — раздражённо шепчет король и тут же прикусывает язык.       Он не глядит в чёрные грустные глаза, понимая, как неправ сейчас. Как бы то ни было, эта свадьба всё ещё являлась его долгом, значит, в любом случае обязательно состоялась бы рано или поздно.       — И я за это раскаиваюсь.       Чимин попытался возразить и извиниться за слова, но папа пресёк его попытки, обращая взгляд на омегу.       — Посмотри на него. Он — случайно попавший в наш конфликт юноша. Его никто не предупреждал, что он отбирает у кого-то шанс стать счастливым, что он займёт чужое место. Лианг не ехал сюда, надеясь разрушить твою жизнь, а ехал с надеждой стать тебе душевно близким. Разве он заслуживает всего того, что с ним происходит?       Глядя на мужа, вплетающего в свою игру на пианино горькую обиду, король впервые задумался — а каково Лиангу приходилось эти месяцы? Каково терпеть холод от собственного супруга, к которому питаешь искренние чувства? Каково верить, когда все надежды рассеиваются пеплом по ветру? Каково жить, зная, что тебя принимают лишь за сосуд для вынашивания наследника? И совсем не странно, если омега так отчаянно желает его тепла и ласки, он, как и любой человек, нуждается в этом.       — Не люби его, как Чонгука. Люби, как брата, как верного друга — как члена своей семьи.       Не дожидаясь ответа, родитель тихо удаляется, вскоре скрываясь за углом, Чимин, постояв, неловко делает шаг внутрь комнаты. Лианг настолько увлечён, что абсолютно не замечает его приближения, и он не торопится отвлечь омегу от игры. Ему незнакома мелодия, но она настолько волшебная, Чимину хочется прикрыть глаза, дабы насладиться трогательным минорным звучанием. Тонкие, красивые руки порхают над чёрно-белыми клавишами точно их продолжение. Музыка Лианга рождается из глубины самой души, разливаясь рекой печали с каплей надежды, будто сердце его в нескончаемом ожидании рассвета. Чимин смотрит и не может понять, почему у него внутри всё сжимается. Омега молчит, погружённый в игру, но пианино под его пальцами кричит и плачет.       Кончики пальцев начинают ускоряться, не позволяя усомниться — Лианг безусловно талантлив, и замирают. Грустная мелодия затихает, прокатываясь по комнате отголоском, оставляя после себя томительную паузу. Но вдруг снова, как резкий порыв летнего ветра, вторгается в тишину, её тональность меняется, взрывается от переполняющих эмоций. Лианг играет с таким жаром, что у Чимина по спине бегут стаи мурашек. Праздничный и возвышенный мажор вносит нотки радости и восторга, разделяя, казалось бы, одну и ту же музыку на две совершенно разные части. Разграничивая состояние чужой души на «до» и «после».       Чимин поражённо оглядывал супруга, совершенно другого человека, которого не узнавал, и не мог побороть странное чувство. Солнечные лучи из огромного окна сбоку от него тешили хрупкие плечи и спину, затянутые в белые хлопковые одежды, весь омега светился, как девственные нарциссы ясным весенним днём. Лианг пах ими и сейчас предстал перед ним самым настоящим их воплощением. Впервые он видел в нём прекрасного молодого юношу. Элегантность, притягательность, изящество — его отличительные черты.       Наконец мелодия затихает, но он слишком засмотрелся на мужа, чтобы понять это.       — Долго ещё будешь там стоять?       Король вздрагивает от неожиданности. Когда он его заметил?       — Не хотел мешать тебе.       Лианг молчит, отворачивая голову, чтобы Чимин не увидел, как он утирает нос. Альфа подходит ближе, аккуратно присаживаясь, и пусть муж пытался скрыть красные глаза, он всё равно понимал, — тот опять плакал. Он тихо сидит, не зная с чего начать, ведь никогда ещё не разговаривал с Лиангом, омега тем временем продолжал вытирать нос. Когда он вообще был счастлив рядом с ним?       — Я заставляю тебя только лить слёзы, — вздыхает мужчина. — Ну что с тобой? Почему ты так себя ведёшь? Объясни мне, чтобы я мог понять тебя, не сноси всё в одиночку, плача, пока меня нет.       — Ты всё дальше, — тихо бормочет он. — Постоянно куда-то и к кому-то уходишь, оставляя меня одного. Я боюсь, что в один день ты уйдёшь от меня навсегда, а я так не хочу тебя отпускать.       Это в большей степени объясняло чужое поведение, весь этот контроль и тягу ходить по пятам, но даже так Чимин не понимал следующего.       — Да куда же я уйду? — недоумевал король.       Омега лишь покачал головой.       — Ты уйдёшь, уйдёшь.       Юноша закрыл лицо руками, глуша плач. Чимин сначала не знал, как ему быть, потому что ещё никогда ранее как не разговаривал, так и не успокаивал мужа. Он неуверенно обнял его за плечи, прижимая за макушку к груди. И это оказалось совсем несложно — дарить Лиангу каплю нежности. Когда тот более-менее успокоился, альфа заставил его поглядеть на себя и начал стирать слезинки с белых щёк.       — Тебе нельзя плакать, — улыбнулся Чимин. — Малыш будет беспокойным.       Юноша быстро пришёл в себя, вытирая мокрое лицо. Шин действительно советовал ему быть с супругом более обходительным, потому что любое его настроение влияет на ребёнка.       — Эта музыка, что слышал, — его длинные пальцы мягко коснулись клавиш пианино, — мои чувства к тебе. Когда тебя нет рядом, моя душа не имеет пристанища, печаль в моём сердце столь велика, что мир без тебя кажется серым. Но едва ты возвращаешься, солнце рассеивает все тучи, придавая самым незначительным вещам краски. С тобой я самый счастливый человек на земле.       Король напрягся, услышав это. После долгого молчания это признание как гром среди ясного неба. Лианг любил, но никогда не говорил ему о любви. Омега повернулся к нему, сплетая их пальцы. Сердце Чимина заволновалось, как море перед штормом. Что-то явно было не так.       — В этой стране, за тысячи вёрст от родного дома, я один, — огромными зелёными глазами он смотрел ему прямиком в душу. — У меня никого нет, кроме тебя. И без тебя я погибну. Чимин, пообещай мне, теперь точно… Что ты никогда не уйдёшь от меня.       Мужчина сглотнул, не в силах отвести взгляд. В обычных словах он явно ощущал что-то ещё. Его снедало необъяснимое чувство.       — Дай слово, что останешься со мной рядом.       Лианг был озабочен этим. Дурные мысли или последствия беременности, но послание в его речи заставляло сжиматься желудок. Чимин предельно осторожничал, ощущая, как отчаянно сдавливает муж его пальцы.       — Пообещай мне!       Мог ли он дать подобное обещание, когда уже негласно поклялся другому вернуться? В голове всего на краткое мгновенье возник образ милого лица, тронутого тенью грустной улыбки, — последнее воспоминание о Чонгуке из далёкого декабря. Сейчас всё стало намного сложнее, чем он себе представлял. Глядя в лицо ожидающему мужу, которому был обязан за целое будущее собственной жизни и дальнейшей судьбы страны, он делал выбор. И словно наяву Чимин проследил, как улыбка гаснет. Видение исчезло, остался лишь холод у затылка и призрачные глубокие глаза, полные неприкрытой обиды.       — Обещаю.

***

      До дня рождения Лианга оставалось всего три недели, при этом полным ходом шла подготовка ко Дню Солнца, что Чимин всецело поручил Ричарду — так звали сообразительного рыжего паренька. В прошлый раз юноша неплохо постарался, поэтому он решил довериться его богатой фантазии но, тем не менее, забот меньше не стало. Учитывая, что подарок супругу король так и не подготовил.       Изначально он думал о любимых музыкальных инструментах Лианга: флейте или арфе, но музыкальная комната полнится ими. Что могло бы ему понравиться? Украшения? Навряд ли можно бесконечно радоваться дорогим безделушкам. Стихотворение? Слишком просто для супруга в глазах остальных.       Единожды Лианг упомянул, что из огромной любви к музыке всегда мечтал обучать кого-либо игре на пианино, но родители никогда не давали ему такой возможности, потому как для них главной задачей было его идеальное познание во многих сферах и науках. Они объясняли, что только таким образом омега мог рассчитывать на лучшую партию, и не прогадали, ведь папа отправил их семье письмо, выбрав юношу из десятка достойных кандидатов. Если муж так жаждал преподавать, музыкальная школа для детей под его руководством в столице была бы идеальным вариантом. Однако не сейчас, столь затратного подарка им не могла позволить казна, пока отстраивалась новая часть города и возводилась стена. Возможно, когда-то в будущем.       Озадаченный идеей выбора подарка, идеально подошедшего бы для такого, как Лианг, Чимин незаметно пытался выведать, чего супруг желает на свой двадцатый день рождения. Было ли это главной причиной того, что он начал внимательнее приглядываться к омеге? После слов папы Чимин всё чаще старался заговорить с ним и увлекался их времяпровождением.       Так король узнал, что тот в семье не один. У него есть старший брат омега, три года назад выданный родителями замуж, после чего они больше не виделись, есть младший брат альфа, которого усердно готовят стать правителем, уже подбирая ему в пару супруга. Сам Лианг вовсе не прилежный сын, упорно впитывающий присказки требовательных родителей, он сотни раз сбегал по ночам из дворца, чтобы играть на свирели другу, являющемуся обычным крестьянским мальчишкой. Он рассказывал о бесконечных уроках, о строгих учителях, что за непослушание позволяли себе бить хворостинкой по рукам. О том, какую диету ему приходилось соблюдать, чтобы подходить под общепринятый стандарт в их королевстве, как кожаный корсет туго сдавливал рёбра, а папа до сих пор порядочно носит это мучение во плоти даже в таком возрасте. И как счастлив он был, едва узнал, кто претендует на его руку. Для него этот брак — возможность спокойно зажить в стране, где желание омег ставят выше глупых стандартов красоты и поведения, полностью лишающих отличительных черт и особенностей. Где их попросту не навязывают, лишь дают выбор следовать им или нет. Лианг смущённо признался, что подобные хитрости, изучаемые им всю сознательную жизнь, всё равно абсолютно бесполезны здесь, перед такими мужчинами, как он.       Их прогулки становились всё продолжительней, нежели в прошлом, и шёл на них Чимин с куда большим настроением.       Одновременно с этим, король был обременён не менее важным делом: выбором подарка Чонгуку, день рождения которого проходил одной неделей позже. Когда Чимин понял это, то посчитал, будто судьба насмехается над ними, намекая, что Лианг всегда на один шаг впереди. Альфе не требовалось время на раздумья, он знал: подарок Чонгука, сколько бы тот не стоил, должен непременно оставаться трогательным презентом. Со смыслом и любовью. Когда-то Чимин немало одаривал мальчишку, не скупясь ни на деньги, ни на возможности, и только некоторые заставляли его по-настоящему счастливо улыбаться. Первая книга, что он прочёл ему до того, как Чонгук сам научился читать. Букетик из ромашек, собранный королём собственноручно у озера, теперь сухим гербарием бережно хранимый меж бумажных страниц фолианта на полке. Стихотворение, на написание которого он потратил долгие бессонные ночи, наблюдая, как возлюбленный спит. И, безусловно, единственная в своём роде, отличительная от сотни других, аквамариновая серьга. Что-то из них довольно простое, что-то — невообразимо дорогое, значение имел лишь смысл, вкладываемый мужчиной в подарок.       Было одно, чем он загорелся так яро, но то требовало слишком много усилий и времени, в срок закончить не удастся. Решив оставить это до следующего дня рождения Чонгука, Чимин ещё месяц назад пригласил к себе в кабинет господина Квансу. Они договорились о разработке занимательной вещицы, что позволит юноше понять его скрытое послание. Но и работы над первой идеей Чимин не оставлял, каждую ночь закрываясь для этого в кабинете, ведь ему требовались определённые условия. После он, как воришка, тихо пробирался в комнату, пока Лианг не проснулся.       И однажды его неосторожность привела к ужасным последствиям. После того, как муж взял с него обещание всегда быть с ним рядом, откуда он мог знать, что сам выроет себе могилу. Не застав супруга в постели ночью, проснувшийся Лианг оказался охвачен настоящей истерикой. Чимин, находящийся на тот момент в кабинете, ни о чём не подозревал, пока к нему не ворвался к самому его огромному удивлению взлохмаченный Чонсок — слуга Лианга, сообщая о том, что омегу доставили в кабинет лекаря.       Оставив тысячи вопросов, король со всех ног понёсся к Шину, поминая чёрта на каждом повороте. Почему нельзя было позвать лекаря в покои? Зачем Лианг вышел наружу? Он подозревал, что поздний визит к врачевателю должен остаться в секрете и не удивился тишине в коридорах. У дверей кабинета Шина так же никого не было, не считая выскользнувшую из-за них и быстро скрывшуюся за углом тень. В темноте мелькнули только её светлые волосы. Ей он не придал значения в спешке.       На месте Чимин удивился, увидев папу, который взволнованно сжимал пальцы, рядом с ним безмолвно стоял Чжоу. Выходит, ему сообщили в последнюю очередь. Но злиться времени не было, когда лекарь поверг его в ужас.       — У Вашего супруга едва не начались преждевременные роды.       Альфа повернул голову к родителю, что отвёл сконфуженный взгляд в сторону. Чонсок тут же предусмотрительно изнутри закрыл двери, опираясь спиной о ручки.       — Но сейчас всё в порядке.       Не слушая никого, Чимин подобрался к мягкой кушетке у стены. Лежащий на ней Лианг прикрывал лицо локтем, второй рукой придерживая живот, но он видел, с каким усилием сжаты его челюсти. Омега услышал приближение, только не собирался открываться и разговаривать, словно и не был с ним близок последнюю неделю. Странное ощущение отторжения исходило от него, обеспокоив этим короля ещё сильнее. Все как назло молчали, усугубляя ситуацию.       — Я сделаю успокаивающие отвары на травах, — закопошился Шин, убирая какие-то препараты и приспособления со столика рядом с кушеткой, и обратился к Лиангу: — Ваше Величество, Вам необходим полный покой. Излишнее волнение на таком большом сроке может привести к напряжению мышц. Ребёнку совсем ещё рано рождаться.       Юноша ничего не говорит, даже не смотря на старика. И никто не спешил объяснять Чимину, что произошло, в чём причина, ведь не может же быть так, что ребёнок сам решил появиться на свет за три месяца до положенного срока. Странное поведение присутствующих только больше убеждало его в неладном. Муж не собирался разговаривать с ним, папа и дальше продолжал уводить взгляд. Постояв рядом и не получив какой-либо реакции или объяснения, разозлённый Чимин пошёл на выход, грубо хватая Чонсока за локоть. Он выволок его за двери, опасно оскалившись.       — Что вообще произошло? Говори!       — Господин проснулся, жалуясь на боли в животе, — дрожащим голосом объяснял слуга, боясь поглядеть ему выше груди. — Я уговаривал Его Величество попробовать заснуть, однако ребёнок очень сильно беспокоил его. Тогда я предложил позвать лекаря, он не согласился и пошёл сам.       Выслушав эту чистой воды околёсицу, он хорошенько встряхнул парня. Чонсок испуганно сжал губы, но не пикнул.       — Что ты такое несёшь? Зачем ему проходить такой путь с болью в животе?!       — Я г-говорю Вам правду, честное слово.       Всё это казалось ему таким нелогичным, что зубы скрипели от раздражения. Слуга трясся в его руках крошечным листиком на ветру, и король, сжалившись, отпустил его.       — Иди отсюда.       Позже Шин порекомендовал Лиангу остаться в кабинете, чтобы не напрягаться лишний раз походами по коридорам и лестницам. Чимин, конечно же, остался, просидев всю ночь рядом, омега, отвернув лицо к стене, мирно спал. Утром они вместе вышли, направляясь в собственные покои. Всю дорогу их сопровождало молчание. Король заботливо вёл супруга под руку, помогая идти. Едва они пришли, Лианг облегчённо прилёг на кровать, устраиваясь на боку, и ежесекундно поглаживал круглый живот. Решив, что время самое подходящее, Чимин лёг напротив, подкладывая ладонь под голову. Муж предсказуемо смотрел исключительно в окно позади него. Другая ладонь с короткими пухлыми пальцами ласково прикоснулась к животу, но омега даже не вздрогнул.       — Сейчас мне хотелось бы знать, что произошло этой ночью.       — Господин Шин сказал тебе.       — Правда ли, что ты решил идти к нему сам? — перебивает он, наконец встречаясь с ним взглядами.       — Я… проснулся, потому что малыш волновался. Впервые так сильно. А когда увидел, что тебя нет рядом, то совсем испугался. Сначала я хотел пойти и найти тебя, сказав Чонсоку о том, что иду к лекарю, но в итоге там и очутился. Почему тебя не было в комнате ночью?       — Перебирал бумаги в кабинете, потому что не спалось, — врёт он, не задумываясь. Мужчина берёт чужую руку в свою, мягко сжимая. Признаться, вина сжирала его изнутри. — Прости, что меня не оказалось с тобой в ту минуту.       Омега переворачивается на другую сторону, его ладонь выскальзывает из чиминовой руки.       — Уже неважно.       Чимин во многом сомневался, но в одном убедился точно. Лианг знает о Чонгуке. А если и не знает до сих пор, что маловероятно, то сомневается в его верности и обещании из-за существования южного крыла — наполненного прекрасными юношами гарема. В таком случае всё становилось на свои места, и была объяснима мания Лианга в постоянном наличии Чимина рядом любую секунду. Где же мог находиться король ночью? Проводил её в объятиях фаворита или ещё чего хуже — любовника — те два варианта, о которых мог подумать омега, неосведомлённый заранее о причине пропажи мужа из покоев.       Поэтому этим же днём Чимин зовёт Ёндже в кабинет. Слуга молчал, смиренно держа взгляд опущенным.       — Я подозреваю, что Лианг имеет какие-то сведения о Чонгуке. Он постоянно твердит о моём уходе, значит, он знает. И чем дальше, тем хуже, его состояние пугает всех нас. Ты — мои глаза и уши по всему дворцу. Тебе что-нибудь известно? Что-то, чего я не знаю?       — Разве я в таком случае не сказал бы Вам сразу?       Ёндже мало когда врал. Его слова король воспринимал с большей охотой, чем слова Чонсока, ведь бета предан ему и является самым независимым слугой, никогда не следующим приказам других. Повели кто-то замолчать — он едва ли послушает, сделав сказанное только в том случае, если посчитает нужным. И закон для него — лишь воля Чимина, единственного человека, которому он служит. Только если Ёндже не решит использовать правду в своих целях или вовсе разумно промолчит, храня чужие секреты до последнего для блага короля. Но прикрывать Лианга ему нет смысла, поэтому уже очень скоро он отпускает Ёндже работать.       Налаживать отношения с мужем — дело не из простых. Вот ещё несколько дней назад он спешил к нему, приходил в кабинет, тащил за руку в сад, теперь сидит молчаливо в покоях, развлекая себя едва ли не вышиванием. Лианг настолько стал другим, что Чимин начинает беспокоиться всё сильнее. Весь дворец будто опустел и чудная игра больше не доносится из музыкальной комнаты.       Он знал, что в том его вина, потому что муж наверняка устал таскаться за ним, делать счастливый вид, когда мысли об измене короля высасывают из него жизнь. И никак омеге не докажешь, что обещание Чимин держит. С одной стороны у него обиженный беременный супруг, с другой — Шин, который нескончаемо садится ему на уши, прогнозируя плохое, если он сейчас же не исправит ситуацию. Как быть Чимин не знал. И лишь папа старался помогать по-настоящему. Сталкивал их в различных местах, не оставлял омегу, окружая заботой, и подсказывал, как подступиться, чтобы Лианг сам убедился в честности и искренности его чувств к нему.       Со временем омега начал улыбаться, к нему возвращался здоровый аппетит, и лекарь безустанно хвалил за это короля. Вот только все улучшения оставались заслугами родителя, и едва Чимин появлялся на горизонте, настроение Лианга таяло, как снег. Отныне не он был причиной его улыбки, и альфу это более чем задевало. Король ощущал себя совсем чужим, все тяготы Лианг сносил, рассказывая кому угодно, но не мужу, словно считал, что тому это не нужно. Будто долгожданный ребёнок ничего не значит для Чимина. Он ходил как в воду опущенный, абсолютно неприкаянный, потерявший все прибежища. Чонгук оставался далёким, его трудным, судьбоносным испытанием, Лианг же стремительно отдалялся, потому что он потерял его доверие. Пытаясь в очередной раз сблизиться, Чимин вновь и вновь сталкивался с безразличием.       — Хочешь, чтобы я пошёл с тобой? — поинтересовался он как-то вечером, услышав, как Лианг попросил набрать слуг тёплую ванну.       — Нет, не надо. Я один.       И так каждый раз. «Я не хотел тебя утруждать, и господин Сё любезно помог мне спуститься по лестнице». «Нет, Чонсок проводит меня до господина лекаря». «Не беспокойся, Его Величество приглядит за мной в саду». «Ты опаздывал, поэтому мы уже поужинали в беседке».       Наблюдая вечером, как муж ложится в постель, поворачиваясь к нему спиной, Чимин испытывал укол. Последнюю неделю тот неизменно спит так. В очередной раз, отчаявшись, он неловко предупредил, что уходит в кабинет, дабы поработать с бумагами, на что получил только спокойное «иди». Вид Лианга так и говорил: «Мне всё равно».       Король ушёл, хотя вовсе и не собирался идти в кабинет. Ему всего лишь стало интересно, как на то отреагирует супруг, и, совершенно очевидно, его уже ничто не волновало. Бродя по коридорам до тех пор, пока они совсем не опустели, Чимин неожиданно для себя оказался у коридора с переходом в дальнее крыло. Неловко помявшись и с секунду поборовшись с желанием завернуть за угол по направлению к лестнице на второй этаж, он устремился туда, чувствуя, как сердце в груди неистово стучит с очередным шагом по территории западной части дворца. Поднялся по лестнице, слабо освещённой лунным светом, на втором этаже остановился у картины родителей, безмолвно ища совета свыше. Отец продолжал улыбаться с полотна, но уже не так, как раньше. Скупо, натянуто и неприветливо. Будто он как тогда сорвался в лес, будто соврал, в то время как отец знал правду. Стыдливо съёжившись, он неуверенно продолжил путь.       У дверей родных покоев стояло двое переговаривающихся слуг, приставленных бетой. Чимин затормозил, оставаясь в тени и наблюдая. О чём они говорили слышно не было, и вскоре оба двинулись по коридору, заставляя короля отступить в нишу за антикварной вазой. Но слуги его не заметили, о чём-то споря.       — Если господин Ёндже узнает, что мы оставили Чонгука, нам не поздоровится. Вдруг, что-то опять произойдёт?       — Не бойся. Мы всего на десять минут отойдём, это не так много. Вот увидишь, всё будет в порядке.       Их голоса удалялись, и разобрать слова больше было нельзя. Чимин, не теряя времени, приблизился к дверям, где за ними царила тишина. Дрожащая рука через сомнения легла на золотые ручки. Альфа застыл, сомневаясь в том, зачем вообще пришёл сюда. Кому станет лучше, если он войдёт? Лиангу? Чонгуку? Ждёт ли его мальчишка? Скажет ли ему «спасибо», когда после ночного визита он вновь исчезнет дальше жить другой жизнью? И не выглядит ли это эгоистично — пользоваться, едва становится плохо, лаской человека, что в любом случае не сможет никогда ему отказать? Чонгук — не мальчик для утешения, он не обязан сгорать, если Чимин не видит выхода, просто-напросто сбегая от проблем.       А Лианг… Он вовсе не достоин быть обманутым таким образом, когда всё, что делает — это и так страдает из-за него с самого первого дня их брака. Омега, всю свою жизнь обделённый теплом со стороны родителей, что видели в нём лишь идеальный товар — обученную лошадь, которую можно продать подороже, боролся с унынием и тоской до вестей о беременности. Он сносил его нелюбовь и измены, продолжая отдавать тело по ночам, хотя никто не спрашивал у него, хотел ли этого сам Лианг. Супруг плакал множество раз от его безразличия, одновременно вынашивая их ребёнка, а недавно едва не родил недоношенное дитя от испуга.       Если он сейчас войдёт, кому станет лучше, кроме него?       Взыгравшая, больно кусающаяся совесть не позволила ему толкнуть двери. Чимин схватился за голову, вороша волосы, и сорвался по коридору назад, проносясь мимо картины, на которой улыбка отца вновь стала прежней.

***

      — Будьте осторожны, Ваше Величество, не уроните. Вещь очень хрупкая.       Чимин принял с чужих рук небольшую, в ширину с его ладонь шкатулку. Этим утром к нему постучал помощник Квансу, сообщив, что подарок Чонгука готов. Он едва не ахнул, когда увидел её, хотя сам же описывал, что та должна из себя представлять. Никакой вычурности и драгоценной отделки — ларец был сотворён из хрусталя, чистотой и прозрачностью отражавшего чувства правителя. Но аккуратная шкатулка в форме сердца хранила ещё один секрет.       — Она музыкальная?       — Да, Ваше Величество, как Вы и приказывали.       Чимин кончиками пальцев прошёлся по единственному украшению — две соприкасающиеся веточки цветов на крышечке. Их стебли были изготовлены из золота вплоть до мельчайших прожилок на листиках, бутоны представляли собой необыкновенный розовый берилл. Он открыл шкатулку и улыбнулся, когда раздалась музыка. Её он написал сам, просидев за пианино не один час. Вспоминая их совместные дни и ночи, Чимин постарался сочинить такую мелодию, которая позволила бы Чонгуку окунуться в прошлое, наполненное печалями и радостями, и одно из них уже находилось в шкатулке.       При открытии крышки спрятанный рядом с музыкальным устройством крошечный молоточек приводил в жизнь механизм, выталкивающий наверх медленно вращающийся под музыку золотой постамент. На нём располагались две миниатюрные фигурки, что неспешно кружились в танце, одна из них трогательно держала ладошки другой, оставляя на тыльной стороне рук поцелуй. Этот жест хранит в себе намного больше, чем кто-либо может подумать.       Чимин многое помнит из юности, как совсем ещё мальчишкой внимал наставлениям отца, любовно похлопывающего сына по голове тёплой ладонью.       «Лишь тот, кто по-настоящему любит, не видит ничего постыдного в сокровенных поцелуях. Они — это желания двух людей, их намерения и подлинные чувства друг к другу. Поцелуй в губы — знак любви, поцелуй в руки — знак преданности. Каждый может решиться на первый, и не каждый на второй».       Только сейчас он до конца понимает эти слова. Такие поцелуи, которыми верные слуги одаривают господина, между возлюбленными как знак принадлежности, когда один признаёт другого выше себя, кем бы он ни являлся. Любовь не знает гордыни. И если ты не готов подарить поцелуй в руки, ознаменовав себя слугой, настолько ли она сильна, как преподносится? Но Чимин дарил. Сотни и тысячи раз целовал Чонгуку руки, зарывался носом в пахнущие цветами пальцы. Признавал его всегда и всюду выше себя, как вершителя своей судьбы. Нет больше значащего подарка, чем этот. Король знал, Чонгук поймёт, что он имеет в виду.       Музыка отыграла, и фигурки застыли, вновь дожидаясь заветного часа. Чимин закрыл шкатулку, полностью довольный работой мастера.       — Она более чем прекрасна, господин Квансу. Вы превзошли самого себя.       — Если бы, — скромно пожал старик плечами. — Мне много кто помог с механизмами, я лишь поместил их в шкатулку. Если бы не мои добрые друзья, она не была бы готова так скоро.       — Я щедро отплачу им и Вам за работу, — улыбнулся король. — Прошу Вас смастерить для неё коробочку, ведь это подарок.       — Конечно.       Он вложил ларец в руки Квансу, наблюдая, как улыбается тот, бережно относя его к столу. Старик садится на стул, и Чимин уже хочет уйти, но ювелир заговаривает.       — Господин Чонгук будет очень счастлив получить её. Только для него Вы вкладываете столько сил и любви в обычные вещи, делая их уникальными.       Они открыто говорили о Чонгуке как о возлюбленном короля, и старик никогда не глядел на него с осуждением, что сделали бы другие, узнав, что Чимин готовит подарок любовнику при живом муже. А Квансу только с радостью согласился работать над его идеей, уже зная, как щепетильно и деликатно он подходит к дарам, предназначенным мальчишке, ведь любил трудиться над особенными вещами.       — Я очень на это надеюсь, — ответил Чимин и вышел из мастерской.       Ему необходимо найти Лианга в это послеобеденное время. Их отношения всё ещё оставались неизменными, он уже не знал, как подступиться, чтобы омега вновь доверился ему. Единственная надежда на то, что он в конце концов сжалится над ним.       Лианг пребывал в музыкальной комнате, о чём ему сообщили слуги, но находился там не один — с папой. В последнее время они стали ещё ближе, чем были до инцидента. Подходя к комнате, Чимин услышал смех родителя, которого веселил муж игрой на пианино. Он предусмотрительно остановился, прислушиваясь, дабы понять, чем они там занимаются, и на удивление услышал звонкий голос, отнюдь принадлежащий не папе.

Умников как-то Готэмских трое В корыте заплыли в открытое море, И если бы крепче корыто попалось, То песня б длиннее моя оказалась.

      Папа вновь засмеялся, и Чимин решился заглянуть. Лианг сидел к нему спиной, наигрывая какую-то детскую песенку, пока старший омега восседал рядом у пианино на мягком стуле.       — Ты знаешь так много песен, — наконец-то отсмеявшись, сказал он.       — Это так, ведь музыка — вся моя жизнь, Ваше Величество, — довольно ответили ему. — Если бы не она, спасающая моё сердце от тоски, что бы сейчас со мной стало?       Они замолчали, сидя в уютной тишине. Вот папа поднимает взгляд и замечает его, скрывающегося за аркой, но ничего не говорит его супругу. Умно он решает использовать возможность.       — Почему ты не хочешь поговорить с моим сыном? — задаёт он животрепещущий для короля вопрос. Чимин с содроганием ждал ответа. — Дать ему ещё один шанс? Ты же знаешь, что он тебе не соврал.       — Ах, — вздыхает супруг, — если бы ему это было по-настоящему нужно.       Мужчина сжимает кулак, под взглядом папы понуро опуская голову. Конечно, ему нужно. Только бы Лианг дал доказать это, а не продолжал отталкивать, считая, что делает лучше для них обоих. После этих слов желание подойти ближе пропало, Чимин продолжал одиноко стоять за аркой, как выставленный за дверь любовник. В тишине раздавалась только ленивая игра на пианино.       — Тебе удалось меня рассмешить песнями, — переводит папа тему, тепло улыбаясь. — Спой мне ещё немного, хочу послушать твой прекрасный голос.       И Лианг выполняет его просьбу, сначала в задумчивости пробегаясь пальцами по клавишам, через мгновенье более уверенно вступает, вновь творя самую настоящую магию. Грустная мелодия греет и печалит сердце. Король сразу вспоминает тот самый день, когда омега сознался в чувствах.

Когда Вы рядом со мной, мой друг, Мне не страшен мир, что жесток и груб. Когда Вы рядом со мной, милорд, Тихо счастье во мне поёт… Давно летит по земле молва. Зеленеет древних холмов трава. Меняют деньги на любовь Зелёные рукава.

      Папа был прав — голос Лианга прекрасный, сладкой и звонкой патокой он льётся в уши. С волшебной мелодией его напев звучал как единое целое. Омега будто создан для игры, чья особенность не в сложности исполнения, а в её чувственности. Чимину не хочется думать, что бы с ним стало, если музыка в какой-то момент не стала его спасением.

Когда Вы смотрите на меня, Мир уже иной, я — уже не я. Я знаю, нам не по пути… Но как тяжело уйти! Давно летит по земле молва. Зеленеет древних холмов трава. Меняют деньги на любовь Зелёные рукава.

      Чимин не уверен, что слышал что-то более прекрасное, чем голос собственного супруга. Лианг никогда не говорил ему о том, что умеет петь, ни прямо, ни вскользь. И как получилось по итогу — самое сокровенное открылось не ему. Была ли в том заслуга воспитания родителей или это исключительный талант? Он наслаждается музыкой, голосом, замечая, что и папа полностью очарован красотой дарования омеги. И когда мелодия затихает, родитель блаженно вздыхает.       — Словно настоящий соловей.       Король замирает от этой фразы, понимая, какое чувство долгое время не давало ему покоя, едва он посмотрит на юношу. Лианг — самая дивная птица в клетке. От этой мысли ему на ум приходит одна ошеломительная идея, и он быстро уходит, уже зная, какой отдаст приказ Сё. Нужно торопиться немедленно, потому что день рождения омеги неуклонно близился.       Следующую неделю Чимин не отходит от него ни на шаг, вызывая у мужа смятение, но, тем не менее, тот молчит, позволяя быть рядом. Альфа более не спрашивает, желает ли Лианг, чтобы он сопровождал его и оставался поблизости. Он просто остаётся, следует, ухаживает. Омега никогда не скажет ему, чего хочет, ведь считает, что мужчине это не нужно, пока король сам не возьмёт всё в руки. Что он и делает, одновременно отвлекая супруга, чтобы тот ничего не заподозрил о его планах. Чонсок, папа и все остальные вокруг по настоятельству помогали держать всё в секрете.       Окружённый заботой, Лианг наконец-то подпустил к себе ближе, улыбка юноши становилась шире, но определённый барьер ещё ощущался. Будто он осторожничал и боялся довериться. Чимин искренне надеялся, что подарок смягчит положение дел, поэтому, когда наступил день рождения, ждал определённого момента.       После того как супруга поздравили все приближённые, а Лианг уже заметно надул губы, так и не получив подарка от него, чего ждал намного сильнее, король без слов взял его за руку. Они вышли из дворца, двигаясь в сторону фонтана, где Чимин предложил омеге завязать глаза. Тот неуверенно согласился и позволил вновь вести себя. Король аккуратно повёл его по дорожке, подбираясь к оранжерее, опустевшей по заранее отданному приказу.       — Скажи мне, что не так с этим местом? — взволнованно спросил Лианг.       — А что с ним?       — Я что-то… слышу, — сконфуженно произнёс он, сжимая маленькую ладонь от волнения.       Король ничего не ответил, загадочно улыбнувшись, хоть этого никто не увидел, и, прибыв на место, остановился, наслаждаясь тишиной, будто сам подарок хотел остаться в тайне до последнего. Встав позади мужа, он снял с него повязку, ощущая чужое волнение грудью. Лианг быстро заморгал, осматриваясь вокруг. Расчищенное свободное пространство в окружении цветов, которые он уже видел в оранжерее ранее, столик с чайным сервизом на поверхности, пара красных кресел, такой же мягкий диван на кованых ножках с подушечками. Довольно мило, но омега всё ещё не понимал, зачем это всё стоит здесь.       — Погляди вверх, — подсказывают ему на ухо и тогда он поднимает взгляд.       — О, Боги, — ахает Лианг, этим звуком поднимая цепную волну.       Под стеклянным потолком висело десятки, а то и сотни клеток с птицами внутри, которые, проснувшись ото сна, завели свою звонкую трель. Их песня журчала ручьём, растекалась жизнью по всегда молчаливой оранжерее.       — Этого не может быть! — пытался перекричать муж, пребывая в таком восторге, что не знал, улыбаться ему или плакать.       После слов папы в музыкальной комнате Чимин переосмыслил некоторые вещи, извлекая урок из прошлых ошибок. Лианг спел для многих, даруя счастье чудесным голосом, но никто ни разу не спел для него. Не дал почувствовать себя особенным.       — Во всём свете не найти талантливей моего мужа, — обнимая за плечи, шептал король. — И лишь соловей ему вровень.       Омега повернулся в кольце рук и несдержанно обнял, как делал раньше. Никто не произнёс, что Чимин заслужил прощения, но действия говорили громче, чем слова.

***

      «Сегодняшнюю ночь по праву можно считать самой странной. Я снова видел сон, мучавший меня к этому моменту уж как полгода. Всё то же розовое поле и бескрайний горизонт. Я не знал наверняка, просто отчего-то чувствовал, что иду по нему в последний раз, но достигнуть конца поля так и не довелось.       Из ниоткуда передо мной вдалеке возникла смутно знакомая фигура, расплывчатым пятном выделяясь на фоне цветов и высокого неба. Неизвестный протянул руку, чью тонкую кисть я будто видел множество раз до этого, и как же было велико желание подать свою, но тихий плач, донёсшийся с ветром откуда-то сзади, заставил обернуться. С тревогой я осматривался, не находя никого и ничего, вновь поглядел вперёд. Фигура безмолвно протянула руку настойчивей, в то время как плач стал ещё громче — кто-то нуждался во мне, взывая изо всех сил. Я в последний раз оглядел протянутую ладонь и неуверенно сделал шаг назад. С шумом встрепенулись спящие бутоны розовых цветов, повинуясь воле рассвирепевшего ветра, потемнело голубое небо. Фигура вдалеке изогнулась, закружилась волчком в ворохе из лепестков, что, срываясь со стеблей, вздымались облаком ввысь. Я попытался подойти, но по неведомой причине только отдалялся. Мир вокруг начал распадаться. Фигура разразилась измученным криком, пронзившим тишину над серым пустырём, и растворилась вместе с лепестками. Всё вокруг погрузилось во тьму.       Я проснулся от тревоги, долго смотрел в балдахин, мыслей в моей голове совершенно не было. Это ведь был правильный выбор?       До самого рассвета я пролежал на кровати. Сон ко мне так и не пришёл...»       Чимин не любил Лианга. Никогда не смог бы, ведь его сердце не способно принять кого-либо ещё. Его не хотелось целовать в губы, держать в объятиях по ночам, говоря о чувствах. Не тяготел к нему король как к любимому, но тяготел как к родному человеку. К кому-то, кто поддерживает, кто так же желает видеть его улыбку. Омега стал неотъемлемой частью семьи, привнося в неё особую жизнь, и представить, что его нет и никогда не было, уже сложно.       К Лиангу мужчина испытывал долю братского тепла и много уважения. Ещё девять месяцев назад он думал, что ошибся и поспешил, отпуская Чонгука, но теперь может уверенно заявить: он счастлив. Чимин немало раз делал других счастливыми, угождал, дарил им время и силы, шёл на уступки. Альфа старался стать лучшим сыном в глазах родителей, заботился о младшем брате, разрывался между мужем и любовником, чтобы всем досталось поровну. Однако он не пирог, который можно поделить между собой. Разве не самое время вспомнить о себе? Неудивительно, что первым об этом подумал лишь Чонгук, дав ему шанс обрести желаемое. Сам Чимин к принятию собственного счастья шёл слишком долго, но теперь он безгранично и по-настоящему счастлив.       Когда малыш реагирует на его голос, начиная пинаться. Когда он пытается что-то услышать, прикладывая ухо к круглому животу. Когда думает о вещах, которыми будет заниматься с сыном, едва тот появится на свет. Король был счастлив стать отцом, одна лишь мысль об этом приводила его в блаженную негу. Ему многому нужно научить и воспитать. В нём росла такая огромная любовь, что он не мог сопротивляться ей.       — Совсем скоро я смогу взять его на руки, — шептал он вечером, поглаживая живот мужа.       За окном ноябрьский ветер гонит листву по садовым дорожкам, но в душе Чимина тепло и уютно. Нет больше той осторожности и страха, сын давно стал самым главным сокровищем в его жизни. Он любил это дитя и ждал, окрылённый словами Шина о подходе срока родов, о чём осведомляли ложные позывы.       — Ты сам будто ребёнок, — посмеивался Лианг тихо, наблюдая за тем, как альфа прикладывает ухо к животу и прислушивается, забавно открыв рот.       — Вовсе нет. Правда, малыш? — ищет он поддержки у того.       — Малыш ещё не умеет говорить.       Он хохотнул, увидев, как Чимин смешно нахмурил нос. Нежная ладошка легла на щёку короля.       — Это совсем не плохо.       Красивые зелёные глаза таили в глубине нежность. Супруги давно достигли идиллии в отношениях, медленно идя к тому, что есть у них сейчас — доверие. Друзья не имеют общих детей, не целуются в губы, но они были точь-в-точь как приятели. Сокровенные беседы, секреты и потаённое прошлое — ничего не оставалось неозвученным. После хорошей встряски с отдалением мужа, Чимин осознал одно. Если хочешь доверия, открывайся в ответ, о чём он совсем не пожалел. Омега стал спасением во всём, с чем ему пришлось встретиться за последние три месяца, стал лекарством от давних обид, первым делом взявшись за него с папой. Отца не стало, брат далеко отсюда, единственный, кто у короля остался, это Его Величество Юнги. И Лианг неустанно толкал их навстречу друг другу, искренне веря, что всё упущенное можно наверстать: любовь проявить, ласку подарить, а о проблемах поговорить. Именно благодаря ему Чимин получал такую нужную поддержку, которую до этого ему никто никогда не давал. И ничто так не омрачало короля в их отношениях, как эта нежность на дне малахитовых очей, служившая напоминанием о совсем не дружеских чувствах Лианга по отношению к нему.       Омега съёжился, хватаясь за живот.       — Толкается? — удивился мужчина, ведь ещё несколько часов назад на ужине малыш мешал своему папе даже ложку ко рту поднести.       — Не всё время, не волнуйся.       Ребёнок часто не давал спать, пинаясь так, что Лианг подпрыгивал от неожиданности. Но это не являлось плохим признаком, куда хуже было бы, если дитя совершенно не давало знать о себе. Чимин переживал, что их с супругом проблемы в прошлом могли пагубно отразиться на нём, но лекарь успокаивал, говоря, что дети на то и дети, чтобы озорничать. В их случае, к сожалению, ребёнок выбирал дневному ночное хулиганство, отвечая пинками на вопросы сонного и пускающего на одеяло слюни у бедра омеги короля.       — Давай спать, — вновь съёжившись, произнёс омега устало, чему Чимин не смог не повиноваться. Если беременный муж хочет отдохнуть, то и он не прочь лечь пораньше.       Этой ночью Лианг спал беспокойно: пытался перевернуться на бок, чему мешал большой живот, комкал одеяло, каждые десять минут с его стороны доносились странные вздохи и тяжёлое дыхание. Умаянный бесконечными делами король сквозь крепкий сон не сразу услышал эти звуки, но, придя в себя, вскоре приподнялся на локте.       — Что такое?       — Ничего, — улыбнулись ему, аккуратно вставая с кровати. — Мне нужно в уборную.       Лианг отошёл в ванную, но по истечении пяти минут так и не вернулся. Чимин долго ждал, борясь со сном, как вдруг из-за двери, где скрылся муж, послышался грохот. Он, растеряв всю сонливость, быстро побежал на звук. На мраморном полу валялись мыло и разбитые склянки с маслами, на бортике резервуара, прислонившись, восседал омега, дрожащей рукой поглаживающий свой живот.       — И всё же ты соврал. Что с тобой, где болит? — кружился он над сдавленно выдыхающим мужем.       — Это сейчас пройдёт, — неизвестно кого успокаивал тот. — Такое уже было. Господин Шин сказал, что так моё тело подготавливается к родам.       И тут же вопреки словам он сдавленно замычал, впиваясь ногтями в ладонь.       — Это не пройдёт, Лианг. Сколько ты так уже терпишь?       — Может быть, три… четыре часа… Я не знаю, потому что привык и уже не реагирую на это! — растерянно гундел он, впадая в панику.       — Четыре часа! — вскрикнул король.       — Перед сном у меня потянуло живот. Я подумал, это ложное и ничего тебе не сказал.       — Да ты с ума сошёл! Я немедленно пошлю за лекарем.       Слуга по приказу быстро понёсся к Шину, а он помог омеге дойти до кровати, усадив на неё. Лианг схватил его за руку, утыкаясь носом в ключицу. Король взволнованно поглаживал супруга по голове, беспокоясь ещё сильнее, когда тот заговорил.       — Больно, — только слышалось стоном с потрескавшихся губ, как в бреду. Словно мантра, это продолжалось бесконечно: — Больно… Больно…       — Потерпи, сейчас прибудет лекарь.       В ту секунду, когда Шин вошёл в покои, Лианг уже загнанно дышал, пот стекал с его висков крупными бусинами. Старик, в отличие от Чимина, быстро собрался, спрашивая, может ли он отойти, чтобы позволить осмотреть мужа, но юноша, не зная как справиться с болью, вцепился в его руку намертво. Не став бороться с беременным, Шин оглядел насколько это было возможно, слушая сбивчивую речь о том, что подобное продолжается уже слишком много часов. Внезапно лекарь остановился и слишком спокойно попросил помочь ему доставить Лианга к себе в кабинет и попросил ближайшего слугу дойти до личного помощника.       — Ты можешь объяснить, что происходит? — вышел из себя король.       Многозначительно тот лишь указал на покрывало, на котором незаметно в какой момент разрослось огромное влажное пятно.       — У Его Величества начались схватки. Ребёнок пожелал родиться сегодня.       Услышав это, мужчина остолбенел. Когда перед сном он сказал, что скоро возьмёт малыша на руки, Чимин не ожидал, что это случится настолько скоро.       — Тогда я понесу его, — твёрдо произнёс он, но Шин быстро отклонил эту идею.       — Нельзя, Ваше Величество, роженикам необходимо ходить. Это позволит плоду опуститься быстрее.       По настоятельству лекаря они медленно бредут по коридорам, мужчина в мыслях отчаянно сокрушается из-за того, что не может никак облегчить чужую боль. Она нарастала, усиливалась и с каждым разом становилась продолжительнее. За этот короткий путь им пришлось остановиться не менее пяти раз в ожидании, что спазмы стихнут, и они дальше смогут продвинуться хотя бы на несколько метров. Лианг сжимал челюсти вопреки словам Шина, потому что не мог расслабиться. После очередной просьбы прекратить сжиматься альфа был готов либо умолять мужа перестать это делать ради всего святого, либо рычать на старика, чтобы тот не повышал голос на его омегу. Но он старательно сдерживал инстинкты, так как здравым умом понимал, что Шин хочет сделать как лучше.       К тому времени пока они добрались, Лианг еле ходил.       — Можно хотя бы присесть? — умолял он.       — Потерпите, Ваше Величество.       Шин отдавал приказы помощникам. Застилалась белоснежной тканью кушетка, подогревалась вода, растирались в ступке какие-то травы, поджигались благовония. Чимин в растерянности осматривался, удивляясь всеобщему спокойствию. Они давно приготовились к родам, обсудив детали, но даже так ему тревожно, пока в его руках продолжало вздрагивать безвольное тело.       На часах стрелка давно перевалила за два часа ночи. Двери открылись, являя папу, облачённого в шёлковый халат поверх спальных одежд. Он быстро осмотрел комнату, приближаясь к ним. Чимин не знал, как выглядел в тот момент, молчаливо удерживая за плечи мужа, который хныкал и стонал, но родитель, посмотрев в испуганные глаза сына, мягко взял ладошку Лианга в свою.       — Не бойся, — успокаивающе заговорил он, давая ту самую поддержку, которой омеге не хватало. — Всё будет хорошо.       Он мог понять его лучше, мог понять как никто другой в отличие от короля. И когда Шин просит положить измученного омегу, он первый тянет того к кушетке. Растерявшийся альфа так и остался стоять на месте.       Воздух уже был полностью наполнен дурманом тлеющих коры кедра, лаванды и мелиссы, чашечки с благовониями слуги располагали вокруг Лианга, сосредотачивая их у его головы.       — Сейчас мы омоем Ваше тело, чтобы облегчить боль.       Шин спокойно смочил какую-то ткань в тазу с тёплой водой, куда ранее слуги добавили масло из склянок. Омега сжался, едва он попытался провести ею по руке, задрав рукав сорочки.       — Послушай меня, Лианг, — Его Величество Юнги нежно убрал светлые пряди со вспотевшего лба. — Ты должен расслабиться. Помоги малышу родиться.       Тот беспомощно кивнул, позволяя слугам окружить его на следующие несколько часов. Они омывали его тело водой, разминали руки, чтобы помочь справиться с болью, которая заставляла Лианга скручиваться в крике. Взгляд зелёных глаз затуманивался, на измученном лице проступал лихорадочный румянец, дрожащие ноги упирались пятками в кушетку. Казалось, боль сводила юношу, мечущегося по кушетке, с ума. Омега умолял оставить его, плакал, что не переживёт, но папа держал тонкую руку, не переставая успокаивающе поглаживать. Чимин был готов рвать волосы на голове, он даже представить не мог, какую боль испытывал муж во имя него и их ребёнка.       В очередной раз вскрикнув, Лианг почти согнулся пополам.       — Папа, — звал он срывающимся голосом, не сдерживая плач. — Папочка… Где же ты?!       Король застыл, исподлобья осматривая мужа, и вновь, как тогда в музыкальной комнате, ему защемило сердце. Совершенно один, вырванный из дома навсегда, Лианг сталкивался с самым важным и трудным испытанием в жизни. Здесь не находилось того, кто мог бы поцеловать его нежно в лоб, дать ощущение родного тепла, не было рядом дорогих ему людей. Каково это, когда ты один в чужом краю? Когда ты нуждаешься в поддержке родных? Пусть даже те всю жизнь воспринимали тебя исключительно как вещь, мечтая поскорее выставить на торг.       И вдруг Чимин удивлённо заметил, как родитель, которого он в прошлом упрекал за чёрствость, обижаясь на выскобленную хладнокровность, крепче сжал чужую ладонь.       — Тише-тише. Я рядом, — вдовствующий король посмотрел Лиангу в глаза. — Ребёнок готов появиться на свет. Послушай меня сейчас, хорошо? Когда придёт время, и я скажу дышать, ты будешь дышать, когда скажу расслабиться, ты расслабишься.       Омега судорожно закивал в знак согласия. Ждущий Шин, получив разрешение Его Величества Юнги, присел перед кушеткой, задирая прикрывающую нижнюю часть тела ткань.       — Вы же помните? Подбородком к груди и напрягаемся. Тогда, начинаем.       И наконец-то услышав первый, самый настоящий пронзительный крик, Чимин больше не мог смотреть, скорым шагом покидая кабинет. Родитель поглядел вслед, но обернуться назад было выше его сил. Он ушёл далеко, чтобы не наблюдать самой ужасной для него картины, как всегда солнечное лицо Лианга омрачается неудержимой гримасой боли. Этот полный чувств крик следовал за ним попятам, будто застыв в ушах, сколько бы он не отходил дальше, тот не становился тише.       Перед глазами то и дело вспыхивали недавние сцены, как Лианг, жмущийся к его боку, испуганно осматривается, как боится чужих прикосновений. И так непривычно было видеть его растерянным, будто потерявшимся, до уродливых шевелений в груди. Ему страшно узнать, что муж окажется не способен пережить роды, о чём не раз они с Шином говорили наедине, что малыш может не родиться здоровым и крепким. Произойти могло всё, хоть в их роду никогда не встречалось никаких недугов, а папа немало уделил времени на изучение именно этого аспекта, подбирая супруга.       Он полюбил своё дитя, и теперь ему страшно думать, что что-то может пойти не так.       Остановившись, Чимин прислонился к стене, медленно оседая на пол и закрывая лицо ладонями. Прилипчивый страх не желал уходить из галдящих наперебой, как птицы, мыслей. Король не ведает, сколько сидел в тишине, надеясь, что страдания мужа пролетят как одна минута, пока не почувствовал тёплые пальцы на замёрзших ладонях. Нашедший его в бесчисленных коридорах папа присел рядом, убирая руки от побелевшего лица. За его спиной, в окне у горизонта рдело подступающее утро.       — Всё хорошо, — прошептал он тепло, опровергая мысли короля о взрослости. Под этим взглядом Чимин всегда ощущал себя ребёнком, сколько бы ему ни было лет. — Всё уже закончилось.       Поглядев в тёмные усталые очи, где в уголках скрывалась кроха родительской заботы, он не сдержал всегда таимых чувств, падая в родные объятия. А те раскрылись, принимая в себя после длительного скитания заплутавшего в обидах любимого сына.

***

      Чимин много видел красот: как рождаются нежные краски рассветов, как распускаются дивные цветы, бутонами прячась в зелёных листиках, как улыбается самый дорогой ему человек. Но ничего не было прекрасней маленького чуда, которое король принял в дрожащие от волнения руки.       Он не мог вымолвить ни слова под пристальными взглядами папы и лекаря, совсем не скрывающих улыбок, те даже не надеялись чего-то от него услышать. В голове только и крутилось: «неужели это то, что испытывал отец, когда взял меня на руки?». Испуг напополам с восторгом, острое, неудержимое умиление, взбалмошное торжество, когда хочется кричать и прыгать от радости. Всё в нём бурлило подобно ключу, клубилось в шар, готовый вот-вот взорваться в груди.       «Хочу любить». «Хочу не отпускать». «Хочу защищать».       Три желания, которые обрела его душа от одного только взгляда на сына, чьи опухшие глазки до сих пор ещё не открылись. Ребёнок засопел носом, пытаясь потянуться во сне, и только тогда Чимин улыбнулся. Руки дрожали, но он надёжно прижимал к себе свёрток, одновременно боясь надавить больше нужного. На такую кроху страшно дышать. От представления, что в этом малёхоньком тельце бьётся ещё совсем небольшое сердечко, у него больно кололо в носу.       — Ваш муж сейчас отдыхает, понадобится много времени и сил на восстановление, — слышится где-то вне его кокона голос Шина. — О принце позаботятся слуги, покормят его, не волнуйтесь.       Лекарь кивнул стоящим рядом юношам, те тихо подошли ближе, чтобы забрать младенца. Чимин неосознанно крепче вцепился в свёрток, вынуждая слуг замереть.       — А можно… мне ещё подержать? — неуверенно спросил он у папы и Шина, хотя и так было понятно — он не готов и не отдаст малыша так сразу.       Старик замешкался, на что родитель тому улыбнулся.       — Конечно, можно, это ведь твой сын. Я думаю, его довольно хорошо покормили до этого, так что нет причин для беспокойства.       Услышав это, Чимин отвернулся, уже незаинтересованный в каких-либо разговорах, продолжая любоваться малышом. Тогда Его Величество Юнги тактично попросил всех удалиться, выходя из детской последним. Кидая взгляд на него перед тем, как двери тихо закрылись, он распознал на тонких губах улыбку и задумался о том, заметил ли папа его желание остаться с ребёнком наедине. В любом случае он был благодарен за это, потому как уже едва мог сохранять серьёзное лицо.       Мужчина аккуратно сделал шаг к окну, где стоял небольшой диванчик, передвигаясь так тихо, лишь бы не разбудить младенца. Он не намеревался оставлять его в кроватке, испытывая непреодолимую жажду держать до тех пор, пока руки не отсохнут. Присев на край в полумраке у занавешенного наполовину портьерой окна, чтобы дневной свет не мешал малышу, Чимин ласково потёр указательным пальцем его личико у подбородка, поражаясь тому, какая мягкая на ощупь детская кожа. Король не мог отвести взгляд от носика-кнопочки и сжатых губ, по-доброму усмехаясь. Какая забавная особенность! Девять месяцев спать в животе, чтобы родиться и дальше предаваться блаженным снам на чужих руках.       Он пах исключительно сладким запахом из всех, пах его единственной любовью и родным теплом, пах всем, что альфа полюбил в одну секунду до беспамятства. Чёрные тонкие волосики выбивались из-под белоснежной ткани, укутавшей нежное тельце, гладкие щёчки-яблочки мило розовели младенческим румянцем. Пухленькая ладошка с милыми пальчиками едва могла бы обхватить отцовский мизинец, сам малыш ничего не весил, будто Чимин держал лёгкое облачко. Слишком, слишком крошечный, размером в две пяди, хрупкий и беззащитный перед любым взрослым человеком, что когда-либо захочет причинить ему вред.       Его самое настоящее маленькое счастье через столько испытаний, страхов и сомнений так мирно посапывает, не ведая ни о чём. Сколько трудностей ляжет на эти плечики в будущем, сколько горестей узрят невинные глазки. Не такой жизни Чимин хотел бы сыну — уже расписанной по полочкам без права выбора, под гнётом тысячи людей, коим ты вечно должен и обязан. Но теперь он себе клянётся, что не позволит другим решать, как ему жить и кого любить, всеми способами предотвратит повторения собственной судьбы.       Вспоминая свою прошлую жизнь, он понимает, что никогда ещё не был таким счастливым. Он настолько полон, будто потерянная в прошлом часть его души вернулась. Не сдержав колючих чувств, что неприятно кусали грудь, он наклоняется, оставляя мимолётный поцелуй на детской коже, говоря «спасибо» небесам за этот шанс почувствовать дитя на руках. Почему-то лишь сейчас, после долгих месяцев, на него обрушились воспоминания и тяжесть совести. Страшные сцены из прошлого, неконтролируемые сознанием, проносились перед глазами: крики о помиловании, летящие из-под лезвия гильотин головы и предсмертные хрипы повешенных людей в самом начале его правления. Пусть совершили те непростительные поступки, нарушив ряд законов, когда-то безразлично сносящий смерти из-за застелившей очи ненависти, творимой во имя отца, теперешний Чимин благодарил богов. Ему, содеявшему много ошибок, причинившему боль каждому, кто был с ним рядом, вопреки всему даровали самый лучший подарок.       Оставленный в одиночестве, наедине с собой, он беспомощно уткнулся носом в белоснежную ткань у румяной щёчки, и зарыдал от облегчения и радости. В нём столько лет и по сей день сидело огорчений: потеря отца — примера подражания, обида на папу и сказанные ему в пылу слова, за что вовек не вымолить прощения, расставание с родным братом, неподъёмная вина перед Чонгуком — любовью всей его жизни. Ко всем ним Чимин питал нежные чувства, в отличие от Лианга, отношение к которому изначально было холодным. И сколько бы омега на него не обижался, чтобы рассчитаться, главным уроком, что муж преподал ему, стала эта ночь. Ночь, когда на небе зажглась новая звезда, а король обрёл новый смысл дальнейшего существования. Он отныне навсегда тому обязан. Но никогда Чимин не говорил, как тяжело сносить ему золотую судьбу — предмет мечтаний многих. Он старался постигать других, но замученной души никому не открывал, в ответ никто не стремился этого сделать, и тогда он научился молчать. И всё, что так свербело на сердце, от ощущений хрупкости в руках таяло, как залежалый снег в конце марта. Этот ребёнок станет его спасением и единственной отдушиной, подарив покой.       Просидев с младенцем на руках долгие часы, Чимин переосмыслил свою жизнь и поступки. Он вспоминал и плакал, радовался и печалился, не понимая почему, давая невинной душе шанс попасть на бренную землю, открывая для неё врата в неидеальный мир, так хочется молить прощения за грехи.       Король вдыхал запах сына, горчивший ароматами еловых шишек и влажного дёрна, еле уловимый, затерявшийся на коже меж крошечных пальчиков, и не мог держать в себе светлых чувств. Подобно отцу, носившему дух летнего леса и древесной смолы, он был идеальным его продолжением, лучшей частью, напоминавшей лёгким дуновением приход проливающей чистые слёзы осени. Но не только это стало для всех приятным удивлением.       «Он так сильно на тебя похож», — сказал папа перед первой встречей отца и сына, пока вёл Чимина в детскую, где слуги уже давно позаботились о новорождённом.       От пухлых щёк и глаз до выразительных губ — всё ему досталось от короля. Впечатлительный Шин был глубоко поражён таким сходством, будто снова как двадцать восемь лет назад взял маленького Чимина на руки. И даже пошутил что-то про породу их семьи. Ребёнок был чудесным, самым лучшим, что он видел в жизни, его счастье, его радость, его долгожданный сын.       — Мой малыш, — не удержался он, зная, что всё равно никто не услышит.       Наклонившись ещё раз, поцеловал его в носик, переживая, не разбудит ли, но всё равно не смог сдержаться. Тем не менее крошка продолжал крепко и беспечно спать, словно чувствуя, что находится в надёжных руках отца. И это так — Чимин никому не позволит обидеть сына, кем бы он ни был, оберегая детский сон с особенной любовью.       Теперь он ведал, каково это — обнимать самого родного человека. Если бы только отец был здесь! Смог увидеть это маленькое чудо, взять за пухленькую ладошку и прижать к груди. Осознать, какой замечательный и милый у него родился внук, поддержать и дать Чимину напутствие как отцу. Король ощущал себя полным, но всё ещё одиноким, потому что не мог поделиться этой отрадой с тем, кто понял бы его лучше всего. Светлая грусть щемила сердце, где всегда живут воспоминания об отце.       И когда двери под вечер открываются, он поворачивается к вошедшему папе, не стараясь скрыть покрасневшие глаза, лишь закусывает пухлые губы, чтобы стерпеть.       — Намджун, — голос его хрипит. — Я даю ему имя Намджун. Как у отца.       Ребёнок на руках ворочает головкой в желании потянуться, но сковавшие хлопковые ткани мешают такой вольности, вызывая массу недовольства в виде кряхтения. Чимин не скрывает улыбки, оставляя лёгкий поцелуй у него на щёчке. Стоящий поодаль омега мягко опускает взгляд, абсолютно согласный с решением сына.

***

Потоком мои слёзы льются с ваших родников. Я изгнан навсегда, позвольте мне скорбеть об этом; Где чёрный ворон в ночь печально распевает вне оков, Там одиноко мне позвольте жить не под запретом. Впредь никогда уже мне не облегчить своих бед Лишь потому, что жалость и сочувствие бежали Все слёзы, вздохи, стоны утомлённых лет Блаженных радостей меня всегда они лишали. С самой высокой башни удовлетворённости Вы моё счастье сбросили, оно вовек там сгинуло; Безликий страх и горе, боль за измождённости — все упования, когда надежда навсегда уже покинула.

      Спотыкаясь о свои же ноги, он бежал по дорожке, изо всех сил пытаясь нагнать ускользающее время. Не хватало сил и выносливости, чтобы преодолеть огромную территорию возведённого в саду зелёного лабиринта, но ничего, кроме бега, не оставалось. На востоке давно проглядывалась звезда, как сигнальный огонь оповещающая о нужде в возвращении, и никто не виноват, что он слишком поздно это заметил.       Вот виднеется спасительная дверь, скрытая от глаз остальных расположением по западную сторону дворца, куда помимо слуг никто не забредает. Вбегая в неё, он как можно тише крадётся по узкому коридорчику, прислушиваясь к доносящимся с кухни звукам. Повара давным-давно готовы подавать ужин, но, очевидно, что-то очень их задерживает. В проёме — единственном препятствии на пути к главным залам дворца, плясали отсветы от огня в камине, тени взволнованных слуг то и дело мельтешили в освещённом кусочке этого коридора. Остановившись, он тоскливо поглядел вперёд и, взволнованно выдохнув, метнулся стрелой. К счастью, никто не заметил его, увлёкшись работой.       Воровато оглядываясь, он преодолел этот путь, радуясь улыбнувшейся удаче, едва нога переступила порог покоев. И, не особо располагая временем, сразу кинулся к шкафу, быстро сменяя уличную тёмную одежду на присущий ему костюм из изумрудного бархата. На вечернюю трапезу всегда необходимо появляться только в лучших нарядах, независимо от обстоятельств и причины ужина. Зеркало исправно показывало элегантно обтянутое тканью тело и наскоро, но аккуратно уложенные гребешком волосы. Посчитав всё идеальным, он зашагал на выход, чтобы проследовать в столовую.       Там, за длинным дубовым столом, восседали члены его семьи, вид прямиком с фрески именитого художника. Свечи, изысканное кушанье, красивые люди, но центральное место пустовало в который раз. Окинув взглядом папу и брата, не поднявших даже головы при его появлении, он тихо опустился на стул рядом со вторым, замечая, какой напряжённой была спина омеги.       — Отца не будет? — прозвучало робко из его уст.       — У него важные дела, — донеслось с другого конца стола, сидящий рядом с ним юноша даже не отреагировал, продолжая смотреть в свою тарелку.       Проглотив чужую холодность, он так же приступил к еде. В тишине изредка стучали приборы о посуду. Такие ужины не в новость, но почему сердце продолжало тревожно колотиться в груди, как тогда в саду? Никто не кинул на него даже взгляда, папа продолжал спокойно трапезничать.       — Как твои уроки? — задал родитель привычный вопрос.       Всего на секунду ему показалось, что нож в руке брата дрогнул.       — Хорошо. Учителя говорят, что я делаю успехи, — не обратил он внимания на это.       — Славно.       И больше ничего. Стандартный разговор, без которого не обходился ни один вечер, хотя уже ему он был рад. Не могла его семья похвастаться задушевными беседами, следовало поблагодарить и за это. В дальнейшем остаток ужина проходит в тишине, лишь на секунду ладонь рядом сидящего омеги под столом накрывает его руку. С виду брат в выражении не поменялся, но пальцы продолжали сдавливать кисть, пока папа не видел.       Когда все расправились с едой, родитель первым встал из-за стола.       — Пойди, найди Кори, — отдаёт он приказ брату.       Тот уходит, оставляя их, после и ему рукой указывают на выход, непременно следуя за ним. Явно предстоял какой-то разговор. Но вопреки ожиданиям всю дорогу до его покоев они оба молчат, и лишь когда показываются родные двери, папа решает заговорить.       — Ты же знаешь, мы с отцом возлагаем на тебя огромные надежды.       Конечно, знал, но в отличие от родителей так же понимал, что ожидать от родных детей многого, это всё равно, что обманываться. Чем больше ожиданий, тем горче вкус разочарования. Но он не позволяет себе произнести это вслух.       — Да, папа.       — Мы хотим для тебя лучшего: образования, счастливого будущего.       Сердце горестно сдавило в тисках. Неважно, как родители хотят… Никогда не будет лучше, пока это противоречит его желаниям и мечтам. Однако так же приходится согласиться.       — Но иногда… — ноги разом задеревенели от этих двух слов, — … мне кажется, что ты не хочешь принимать это.       — Хочу! — взволнованно воскликнул он. — Очень хочу, правда!       — Тогда почему?       Они остановились у дверей его покоев. Брови на выхоленном лице надломились в таком разочаровании, что стало не по себе. Он совсем не понимал, к чему движется этот разговор, но чувствовал сердцем тревогу.       — Почему твоё поведение настолько далеко от образцового?       — Нет, папочка, это не так! Если в чём-то повинен, я прошу у вас с отцом прощения. Что бы я ни сделал, этого больше не повторится!       Холодная ладонь легла на щёку, на которую вот-вот были готовы покапать слёзы.       — Нет, сынок, ещё как повторится, — безразличный взгляд скользит куда-то за его спину, и он сразу же испуганно оборачивается. — Думаю, я вынужден принять крайние меры.       Из угла выходит кто-то, в ком сразу же можно узнать чопорного гувернёра Лима. Ноги прирастают к полу от одного вида на уродливые, по-крысиному тонкие, сейчас строго сжатые губы слуги. Куда хищнее выглядели их всегда приподнятые уголки. Из-за этой особенности за глаза многие зовут этого человека «Всегда улыбающийся Лим».       — Нет… — шепчут задрожавшие губы.       Тот хватает его, запуганного до смерти оленёнка, за руку и насильно затаскивает в комнату, пока он безутешно пытается схватиться за дверные косяки.       — Папочка, не надо!       В покоях уже находилось двое дожидающихся слуг, которые без слов забирают юношу из рук Лима, поворачивая лицом к родителю, неспешно заходящим за ними следом.       — Я больше не буду! Больше не буду! — как заведённый кричал он, до сих пор не понимая, чего не будет делать.       На его слёзы смотрят без капли сочувствия и кивком головы дают негласный приказ. Слуги тащат к кровати, укладывают на спину, перехватывая брыкающиеся конечности. Руки оказываются за головой, пригвождённые к постели, ноги поднимаются высоко над полом.       — Нет! Не надо!       Лим оголяет ступни, кидая обувь куда-то рядом, в руке гувернёра угрожающе лежит тонкий бузинный хлыст. Но ещё больше его сердце сковывается ужасом, едва он замечает, как в комнату заходят ещё два человека. Брат от страха не смотрит в глаза, держа за плечи маленького мальчика, обхватившего ручками тряпичного медвежонка.       — Братик! — взволнованно восклицает малыш, порываясь сорваться к кровати.       — Держи крепче, Туан, — отдаёт приказ родитель дрожащему брату.       Слёзы застилали глаза, в то время как будто в пустоту звучали отчаянные молитвы остановиться, но он понимал, никто из них не сделает этого. Для папы первостепенным всегда было обучение детей, и то лишь очередной урок из всех остальных. Поэзия или хлыст — не имеет значения. Этот урок родитель рассчитывает преподать навсегда, и не только ему, раз привёл сюда братьев полюбоваться.       Лим замахивается и не сдерживает сил для удара, тонкий прут жгуче хлещет по голым ступням. Он бил без остановки, безразлично, не обращая внимания на вскрики. Бузинная веточка со свистом рассекала воздух, багровыми дорожками полосуя нежную кожу.       — А-а-а, папа! Папочка, больно!       — Вспомнят ли отныне твои быстрые ножки тропинки из дворца?       Он плакал, не в силах сдержать криков от острой, пронизывающей боли, постепенно перетекающей в невыносимую. Ему казалось, что ноги уже давно рассечены, но Лим — самый искусный в этом деле человек — мог бить так очень долго, контролируя удары в кровь, пока всё уродливо не опухнет и не лишит возможности передвигаться самостоятельно, чтобы заставить его ощутить себя ничтожным и зависимым от чужой помощи. Уголки тонких губ были издевательски приподняты, будто в улыбке. Но ни это, ни безразличие родителя, к которому давно привык, пугало его. Больше всего было страшно поглядеть на маленького мальчика, что проливал детские слёзы вслед за ним, и белеющего всё сильнее старшего брата, готового вот-вот свалиться в обморок. Он отвернул голову, чтобы не пугать восьмилетнего малыша слезами.       Через какое-то время папа приказывает остановиться, и слуги отступают.       — Найдите её!       Как гончие псы, они принялись рыться в ящиках и зашелестели одеждой, надеясь что-то отыскать. Он устало поднимает голову, чувствуя колючее жжение в распухших ногах, борясь с желанием подтянуть их к груди в защите, но с ужасом замечает, как Лим лезет под его подушку и замирает. Гувернёр вытаскивает оттуда искомый предмет, который он запрятал по прибытии, протягивает прямо в руки родителю.       — Отдайте… — сипло просил он, пытаясь встать на покалеченные ступни. — Прошу вас, отдайте!       Папа поднимает на уровень лица небольшую деревянную свирель, заставляя зайтись в вое, соскальзывая на колени, чтобы молить вернуть инструмент. Но тот с прорезавшим уши хрустом, достигшим самого сердца, переламывает её на две части, кидая к ногам.       — Ты глубоко разочаровал меня, поэтому её ни капли недостоин.       Папа кладёт ладонь на плечо старшему брату, вздрогнувшему от этого жеста, и настойчиво подталкивает на выход. Младший всё ещё рвётся к нему, но подоспевшие слуги быстро уводят его из покоев.       — Возьмись за ум, мой мальчик, — даёт напутствие родитель, когда никого, кроме них, не остаётся.       Он наблюдает за ним, ползущим на коленях к сломанной свирели — дорогому сердцу подарку. Трясущиеся ладони подбирают остатки, прижимая к груди.       — А не возьмёшься, я прикажу казнить того мальчишку, и ты никогда больше не выйдешь из этой комнаты.       Красивые руки родителя поднимают его голову за подбородок, чтобы посмотреть в заплаканные зелёные глаза.       — Ты останешься один, Лианг-и… Навсегда.       Ионглианг подскакивает на постели, глубокими вдохами наполняя лёгкие. Крупные капли пота текли по вискам, спине и шее. Взволнованный взгляд не фокусировался ни на чём, в груди тревожно билось напуганное сердце. Стены, кровать и вещи были другими, утренняя комната отличалась от той вечерней, окрашенной огоньками свеч, поэтому омега роняет голову на ладони, успокаивая себя.       Это всего лишь сон. Один из многих таких же — обычные воспоминания из детства, которые, к счастью, уже никогда не повторятся. Ему давно не тринадцать, дворец, где когда-то родился, больше не его дом. Здесь безопасно и тепло, тут он обрёл пристанище, никто впредь не сможет причинить ему боль или заставить подчиняться своей воле. Но почему-то голос из прошлого всё ещё продолжает звучать в голове.       «Ты останешься один»       «Один»       «Навсегда останешься один»       «Один»       «Лианг-и»       — Лианг, — перекрывает голос чей-то зов.       Он дёргается в сторону, замечая подле кровати Его Величество Юнги. Старший омега непринуждённо восседает в мягком кресле, положив ногу на ногу, его губы растянуты в спокойной и дружелюбной улыбке, рядом молчаливо стоит преданный Чжоу, скромно направивший взгляд в пол.       — Снова дурной сон?       — Ничего серьёзного, — отвечает он, усаживаясь на кровати.       Глаза непроизвольно зажмуриваются от солнечного луча, проникшего в окно. В комнате только они трое, за дверьми никакого шума. Наверняка Его Величество позаботился о его сне и отдыхе.       — Какой сейчас день? — сконфуженно интересуется Лианг, скользя ладонями по шёлковому покрывалу.       — Сегодня прекрасное субботнее утро.       — Уже суббота? — вырывается недоумённо.       Прошло уже пять суток. Пять дней как не стихают разговоры, а на центральной площади гордо развеваются королевские полотна с изображённой на них коронованной колючим венцом змеёй. Пять суток как народ празднует появление наследника. Взгляд скользит к окну. За его стёклами удивительно тёплый ноябрь и пробивающее лучами дождевые осенние облака солнце. Бог Солнца явно благоволил им последние пять дней. Но ему всё ещё не давал покоя выжженный на подкорке сознания кошмар с папой.       — Чимин заходил к тебе?       Он только кивает. А как же? Заходил поинтересоваться его самочувствием, волнуясь по причине нахождения мужа в этой комнате. Уже пять дней как господин Шин по просьбе Его Величества Юнги лгал королю об осложнениях после родов и настаивал на дальнейшем проживании омеги в отдельных покоях, чтобы быстрее восстановить силы. После долгих уговоров раздражённому Чимину позволили войти сюда вчера вечером, когда лишь некоторым слугам, самому Шину и старшему омеге разрешалось находиться здесь, чего альфа категорически не понимал.       — Он не отходит от младенца ни на шаг, — с улыбкой произносит Его Величество, витая где-то в своих мыслях. — Кружится вокруг малыша лебедем. Сё совсем не может утащить его в кабинет. Ты сделал моего сына бесконечно счастливым. Не припоминаю, когда ещё видел его таким, — задумчиво шепчет тот себе под нос. — Разве что…       — Что?       Вдовствующий король, нахмуривший тёмные брови, снова улыбнулся.       — Ничего.       Если он не желает говорить — не нужно, юноша не станет настаивать. Между ними повисает молчание.       — Лианг-и…       «Лианг-и», — вновь оживает воспоминание в голове, но он настойчиво старается отогнать его.       — Шин уже сказал мне этим утром. Что с тобой происходит?       — Ничего! — сразу же отрицает он то, чего боялся больше всего в этом разговоре, хотя понимает, что ничего уже нельзя изменить.       — Ты же понимаешь, такие вещи не случаются, не имея за собой весомой причины. У тебя пропало молоко, ты уже не можешь вскормить своё дитя, которое нуждается в этом. Как долго мы ещё будем врать? Я едва могу смотреть в глаза сыну.       Он трясёт головой, не желая слушать.       — Ты совсем перестал есть, оказался прикованным к постели. Если Чимин узнает…       — Нет, — охваченный паникой, Лианг рвётся с кровати и стискивает намеревающиеся подхватить его ладони. — Не говорите ему. Не надо.       Его Величество помогает ему сесть, но рук не отпускает, молящими глазами взирая на омегу.       — Ты же знаешь, что я не могу. Намджун совсем не спит по ночам, слугам едва удаётся его накормить. Он болеет вместе с тобой, не ест, не пьёт. Чимин уже подозревает неладное. Я переживаю за внука, за тебя.       Лианг молча плачет, сжимая ладони человека, заменившего ему папу. Который стал опорой и поддержкой, поняв как никто другой. И как же он не хотел использовать эту помощь зазря, пошатнуть чужую веру в него. Ладонь с тонкими пальцами, напоминавшими хрупкие веточки вишни, гладила по голове в утешении до тех пор, пока спина не перестала вздрагивать.       — Могу я увидеть сына? — просит он тихо.       — Я сейчас же отдам приказ.       Ладони трясутся перед встречей, собственное дитя ему довелось взять от силы два раза, больше почему-то не позволяли. Лианг часто слышал, что Чимин буквально не спускает Намджуна с рук, и желал делать того же не меньше, надеясь на чудесное выздоровление. Вот только день ото дня ему лучше не становилось, потому что причина крылась глубоко в недрах сознания, и пока он не был готов столкнуться с ней лицом к лицу.       Когда младенца заносят в покои, омега не сдерживает дрожь. Он принимает малыша на руки, слуги заботливо помогают ему прислониться к стоящей у изголовья подушке. Намджун хлопает чёрными глазками, не издавая ни звука недовольства, ведь чувствует настоящее родительское, совсем не поддельное тепло, и он не выдерживает, принимаясь оставлять поцелуи на сладких щёчках.       Его Величество Юнги улыбается, счастливый хорошим расположением духа внука, всё утро кричащего до тех пор, пока в детскую не пришёл Чимин. Он успокоил сына, уложив в кроватку, но вдовствующий омега понимал — Намджуну необходим не только отец, но и папа, его любовь и забота. Между малышом и Чимином никогда не образуется такая связь, моментально возникающая между малышом и Лиангом. Она невидима, неощутима, но её невозможно не проследить.       — Тебе нужно вернуться, Лианг. Выйди уже из этой комнаты.       — Чимин уйдёт, — отрезает он, уткнувшись носом в пахнущую еловыми шишками шею младенца.       Юнги моментально приказывает прислуге выйти, в комнате они вновь остаются втроём.       — Что…       — Он уйдёт к нему, и Вы это знаете, — зелёные глаза колко стреляют в застывшего омегу. — Его больше ничто не удержит.       «Ты останешься один»       — Я останусь один…       «Навсегда»       — Навсегда.       Они замолчали на мгновенье. Намджун заворочался, словно отражая смятение родителя.       — Поговорите с ним. Вы же можете.       — Лианг, — Юнги был до глубины души шокирован просьбой, — послушай себя. Никто не может заставить человека остаться, если он желает уйти. Я уже совершил однажды ошибку, и ничего хорошего из этого не вышло. Живи ради сына. Один раз ты почти потерял его. Напомнить ли тебе ту ночь?       Омега поджимает губы. Ему не следует напоминать, он и так всё прекрасно помнит. Когда проснувшись, не обнаружил Чимина рядом и испугался, что тот ушёл к любовнику. Да, они сокрыли правду о той ночи, в которую он выбрался из комнаты, дабы отправиться в дальнее крыло прямиком к покоям, что сторожат ночью доверенные слуги. Разъярённого Его Величество остановили прямо у дверей, где от тревоги он едва не свалился на пол от боли в животе.       — Ёндже согласился поддержать нашу легенду, но только ради Чонгука, а не кого-либо из нас. Забудь об этом, подари любовь тому, кто в этом действительно нуждается.       Лианг судорожно вздохнул, Намджун, натужно закряхтев, заплакал на его руках. Юнги подскочил с кресла, придерживая заваливающегося на бок юношу. Голова омеги раскалывалась, с этой болью, мучавшей его уже несколько дней, он не мог справиться. Его Величество попытался взять ребёнка, но вцепившиеся в свёрток руки не дали забрать младенца.       — Лианг, прекрати! Ты навредишь сыну!       И лишь тогда тот ослабил хватку. Юнги аккуратно прижал малыша к груди, стараясь успокоить, Чжоу помог скорчившемуся омеге лечь. Он с жалостью поглядел на взволнованно осматривающего ребёнка юношу, который не мог контролировать своё состояние, о чём твердил обеспокоенный Шин. Оставил поцелуй на лбу ещё больше закричавшего Намджуна, вновь оторванного от родного папы, волнуясь о младенце сильнее, чем когда-либо вообще волновался.       — Я попробую. Но ничего не обещаю.

***

      Забота о ребёнке — трудная задача, но Чимин хочет научиться, пусть все вокруг твердят, что это исключительно омежьи хлопоты. Лианг сейчас по состоянию здоровья не имел возможности находиться рядом с недельным отроду малышом, а его сын никак не может остаться один. Не тогда, когда у него поблизости есть надёжный, пусть пока и неуклюжий в уходе за младенцами отец. Любовь к прелестному чуду ни с чем несравнима. Она — это цветы, что, распускаясь, становятся только краше. Настолько безграничное чувство мешало спать по ночам, что король воистину становился курицей-наседкой, которая всё крутится и крутится у яйца.       Как же там без него его малыш? Покушал? Спит? Или, да не допустят того Боги, плачет? Расторопные и опытные сиделки уверяли: маленькие детки всегда плачут, и ничего в этом страшного нет, но попробуй растолковать это Чимину, у которого сердце в груди буквально разрывается от малейшего звука из люльки. Его оставили без присмотра! Не покормили! Обидели! А из-за отсутствия Лианга малыш плакал всё чаще, и никто не мог ничего с этим поделать. Весьма нередко его насильно выпроваживали из детской, если приходило время пеленания, потому что невозможно было больше глядеть на напуганного альфу, наблюдающего, как чужие руки быстро и ловко поворачивали младенца туда-сюда.       Никого вокруг не существовало, пока он влюблённо смотрел на спящего Намджуна, держа в руках его милую ладошку. Сына жутко хотелось обнять, но косточки того настолько хрупкие, что его даже страшно взять на руки самому, для чего он часто просил помощи у слуг. Пусть о нём всегда заботились сиделки, укладывал спать малыша исключительно отец. Качал его осторожно, аккуратно целовал пальчики и после ещё долго любовался, беззвучно хихикая над носиком-кнопочкой.       В очередной раз, скоро закончив дела в кабинете и оставив там Сё с дёргающимся от нервов глазом, он поспешил к сыну, но по пути встретил папу. Улыбнувшись, тот попросил пройтись с ним.       — Но как же…       — Успеешь ещё накачаться, — усмехнулся омега. — О нём есть, кому позаботиться, не волнуйся.       Они зашагали в сторону восточного крыла, где располагался белый зал, в котором немало состоялось королевских церемоний как бракосочетаний, так и коронаций.       — Я сегодня был у Лианга.       — Как его самочувствие? Когда я заходил к нему, мне показалось, будто он сильно похудел, но не стал ничего говорить. Его синяки под глазами выглядят… устрашающе.       — Чимин, я должен кое в чём признаться.       Папа отводит взгляд, нервно вздыхая. Он долго молчит, не решаясь говорить, но всё же ему приходится это сделать.       — Нет никаких осложнений. Я приказал Шину солгать об этом, чтобы скрыть истинную причину.       — Почему-то я догадывался о чём-то таком, — задумчиво тянет король.       Муж уже довольно долго находится в заточении, к нему никого не пускали, ребёнка кормили исключительно сиделки. Это всё выглядело слишком странно и породило у него сомнения.       — Лианг не хотел, чтобы я говорил тебе. Но даже он сам не совсем понимает, что с ним происходит.       Чимин резко останавливается, непонимающе нахмурив брови.       — Что ты имеешь в виду?       — Когда он проснулся у Шина в кабинете после родов, отказался брать Намджуна на руки. Весь день пролежал молча, мы не знали что делать, думали, тяжёлые роды так повлияли, а на следующий день он отказался от еды. Два дня назад у него пропало молоко. Ты был слишком счастлив, никто из нас не решился рассказать об этом.       — Хочешь сказать, Лианг перестал принимать пищу?       Альфа ошарашенно хлопал ресницами. Он и представить не мог, каким будет этот разговор. Папа впервые выглядел таким взволнованным, что и ему становилось не по себе.       — Мы пытались кормить насильно, но его рвёт почти от всего, — родитель поднял на него бегающий взгляд напуганных чёрных глаз. — Чимин, последний раз он ел два дня назад. Если так продолжится… — он замолчал, сглатывая. — Его мучают кошмары и истязают неконтролируемые головные боли, он всё меньше реагирует на кого-то, смотрит в окно и молчит. Всевышний, да он едва не навредил Намджуну! Мы не даём Лиангу видеться с ребёнком, и они оба страдают от этого. Шин ничего не может сделать, — папа взял его за руки, глядя в глаза. — Чимин, я не хочу лгать тебе. Я решился на этот разговор, потому что больше не собираюсь повторять ошибки. Лианг болен, высыхает с каждым часом, и его проблема не упадок духа или отсутствие аппетита, а Чонгук.       Король недоумевал, как юноша может быть причастен к состоянию чужого здоровья. Он надеялся, что паранойя мужа осталась в прошлом, но та каким-то образом возвратилась в их жизнь снова спустя долгие месяцы, и отчаяние в глазах родителя громко кричало о том, что всё стало намного хуже.       — Он знает, что ты уйдёшь, постоянно говорит об этом, умоляя меня о помощи. Знаю, что недостоин того, чтобы ты прислушался ко мне, что я не тот, кто должен просить о таком, но я умоляю тебя повременить, хотя бы пока Намджун не перестанет быть полностью зависимым от него. Сделай это не ради меня или мужа, ради сына, ему вы нужны оба. Он же ещё совсем маленький, я больше не могу держать его вдалеке от Лианга, который, уже не различая кошмар и действительность, может ненароком причинить ему боль.       Чимин ничего не отвечает, совсем не понимая, почему небеса вновь поступают с ним так. Почему всегда нужно выбирать? Почему все его близкие постоянно находятся под угрозой? Действительно ли самое тёмное время перед рассветом или его ночь бесконечна и неумолима?       — Я больше не хочу никого терять, — последние слова, что сказал сдерживающий слёзы родитель, разбитым и усталым видом вонзаясь ему в глотку когтями.       Этой ночью король не сомкнул глаз, восседая у люльки со спящим сыном. Детские реснички часто дрожали — Намджун спал беспокойно, куда хуже, чем до этого. И причина, как оказалось, заключалась в одном-единственном человеке.       Лианг всегда боялся оставаться один, не любил ложиться спать без него, отказывался есть за пустым столом, окружал себя людьми на прогулке и по прибытии во дворец до помолвки уже выбрал свадебный подарок — разрешение принять вместе с ним лишь Чонсока, личного слугу, скрасившего бы его одиночество. Ему нравилась шумиха вокруг, когда люди интересовались им, когда он кому-то был по-настоящему нужен. Чимин не обращал внимания на это, думая, что любой омега жаждет внимания, тем более балованные принцы. Но его супруг не знал от родителей такой благосклонности, и причина крылась вовсе в другом, глубоко сидящем чудовище, питающимся чужими потаёнными страхами. Он медленно и верно высасывал из Лианга желание жить.       «У меня никого нет, кроме тебя. И без тебя я погибну»       Была ли виновна в том особенность северного воспитания в его родном королевстве, но единственным утешением для Лианга стал он, показавший ему иную жизнь. Омега неукоснительно шёл по страшной тропе туда, откуда после выхода не отыскать — прямиком в пасти к безумию. И лишь Чимин мог подать мужу руку помощи, надёжную, теплу чьей он сможет довериться.       Намджун спал, даже не подозревая, как его отцу хочется выть от безнадёги.       «Эх, Чимин-а. Ты поймешь, когда у тебя будут свои дети»       Он понимал. Глядел на младенца и едва сдерживал плач.       «Когда ребёночек увидит свет, Ваше сердце примет его со всей любовью, и уже ничто не сравнится с этим чувством»       Боль в груди казалась невыносимой. Будто сердце готово было разорваться напополам, потому что не могло в нём ужиться две любви одновременно. Если бы кто-то мог сказать, как ему поступить, как сравнять две стороны без последствий. В голове роились разного рода мысли. Была ли любовь Чонгука от самой души? Конечно. Верил ли ему Чимин? Несомненно. Знал ли мальчишка, как сильно он дорог королю? Альфа надеется, что да, потому что время ускользало подобно песку сквозь пальцы. Прежде чем решить, он хотел сделать одну вещь напоследок.       Поутру мужчина просит слуг предупредить Ёндже, чтобы тот немедля прибыл в детскую. Вскоре взволнованный бета наблюдал, как рука молчаливого короля задумчиво перебирает в ладони крошечные пальчики, но в глаза ему никто не посмотрел.       — У меня есть одна просьба, — на что слуга послушно кивнул.       Часом позже, поцеловав проснувшегося малыша в лоб, он оставил того на сиделок, и не спеша направился в покои. Там надел тёплую накидку и побрёл на выход из дворца, приказав вовремя появившемуся в коридоре Сё следовать за ним. Тёплая погода — божественный подарок свыше — вновь сменилась на холодную с приземистым, промозглым ветерком. Поблёкло небо, посеребрили землю первые заморозки. Ноябрь вновь выказывал всё уныние. Не ждал его заблагоухавший в Чимине май, как не ждала и ожившая в груди надежда. Кручина эта сердцу и душе — незваный друг.       Король не раскрывает карт, Сё не спешит спрашивать, они бредут вдоль обглоданных осенью деревьев, пока не приходят на место — погрязший в тишине пионовый сад. Чимин вдыхает поглубже пропитанный ароматом приближающейся зимы воздух.       — Ты уже сказал Ёндже о чувствах?       Он не видит, но буквально спиной чувствует исходящее от помощника волнение. Слышит, как тот нервно топчется на месте.       — Нет.       — Хорошо, что не отрицаешь, что их совсем нет, — усмехается Чимин, оборачиваясь к нему. — Ты амбициозен, уверен в себе, знаешь толк в своём деле как никто другой, но становишься несведущим мальчишкой, едва речь заходит о нём. Этот мальчик в тебе слишком неловок. Да, жизнь не кончается завтра, но и время тебе не товарищ, в один миг может оказаться поздно. Если ты ему к сердцу — наберись смелости, если нет — добейся.       Сё неловко опустил взгляд, его щёки слегка зарделись. Альфа не был любителем откровенных разговоров, потому что часто не мог скрыть смущения, а у него образ. Невозмутимый королевский помощник.       — Я… постараюсь договориться с этим мальчиком.       — Стань уже счастливым.       Человеку нужен человек. Чимин уверен, Сё часто чувствует, что одинок. Пора этой нескончаемой тоске прекратиться, а помощнику обрести того, кто станет о нём заботиться.       От раздумий отвлекают две фигуры, прогулочным шагом движущиеся к застывшему во времени летнему фонтану. До самых кончиков пальцев на ногах пробирает мелкая дрожь. Сё поражённо застывает, замечая тоже, переводит на него взволнованный взгляд, будто он бесстыже его обманул, заманив в ловушку.       Двое юношей тихо разговаривают, пряча озябшие руки в карманах плащей, идут по гравийной дорожке мимо зелёных туй и оранжереи. А бедное сердце в груди Чимина в десятый раз обливается кровью, больно ухая вниз. Непослушный каштан волос, видневшихся из-под капюшона, скромная походка — он узнал бы Чонгука из тысячи. Пальцы неприятно впиваются в кору старого липового дерева, он прячется за его широким стволом, как мальчишка, что своровал в хозяйском саду яблоки.       Было ли правильным это решение Чимин подавно не ведает, жадно прослеживая движение Чонгука и беты по территории дворца. Их шаг нетороплив, как при настоящей прогулке, для юноши она и является таковой. Где-то внутри у короля разражается воем зверь, готовый сорваться с места в ожидании прижать любимого к груди. Кого-то, кого он считает своим, не собираясь признавать остальных. Скольких усилий ему стоило не раскрыть себя. Сё молчит, не осмеливаясь прервать, потому что понимает каково скучать вдали от любимого. Это будет их общим секретом, одной из сотни других тайн, что необходимо сохранить.       Ёндже аккуратно косится в их сторону, собираясь подвести Чонгука чуть ближе, как и велели. Он о чём-то говорит, привлекая к себе внимание альфы, который поворачивает голову, сражая короля наповал. Те же огромные глаза, мягкие на вид щёки и розовые губы — всё в нём было родным, пусть он повзрослел. Его мальчик всё ещё прекрасен, как пионовый цвет. Как хотелось Чимину вдохнуть дурман с его волос, поцеловать нежные, красивые руки, чьей прелести вовек не испортит никакая работа.       Наконец, бета подводит Чонгука достаточно близко, чтобы наблюдатель остался незамеченным, но имел возможность видеть. Их голоса уже можно было разобрать, хоть и с трудом.       — Так почему мы здесь? — слышит альфа недоумённое и улыбается — мальчишка часто надувал губы, когда чего-то не понимал. Его привычки сквозь время оставались такими же очаровательными.       — Ах, неблагодарный, я любезно пригласил тебя на прогулку со мной, а ты задаёшь такие вопросы, — возмущается Ёндже, заставляя Чонгука виновато улыбнуться. — Друзья могут прогуливаться и просто так!       — Ну, не бухти, — мягко подталкивает он его локтем, как бы прося прощения. — Я не хотел тебя обидеть. Конечно, мы можем прогуляться без причины, мой ненаглядный.       Бета показательно корчит лицо от этого прозвища.       — Во имя всех Богов замолчи. Какой же ты противный, когда пытаешься казаться милым!       Чонгук не сдержал задорной улыбки и, поглядев на Ёндже, неудержимо захохотал. Этот звонкий звук нашёл отклик в виде приятной щекотки у него в животе.       — Ты явно жаждешь моего особого подзатыльника.       Пусть бета строил из себя строгого, Чимин видел, с каким усилием тот сжимал губы, чтобы не засмеяться. Отсмеявшись и успокоившись, Чонгук поглядел в небо, вздыхая.       — Зима приближается, — мягко говорит он. О, Боги, как он мог забыть, насколько сладкозвучен этот всегда спокойный голос? Чимину так хотелось утонуть в нём, как в одеяле из лебяжьего пуха.       Опустив голову, Чонгук замечает одиноко лежащий на пожухлой траве листик. Тот, вопреки всему, как весеннее чудо посреди декабря, огненным пятном горел на потемневшем ноябрьском покрывале. Мальчишка поднимает рыжий листочек, заинтересованно разглядывая, и подносит к носу, вдыхая. В ту же секунду ветер рывком дует королю в спину, шаловливо срывая капюшон с каштановой головы.       — Странно, — резко отпрянув, хмурится Чонгук, с сомнением прожигая листочек взглядом, — смолой пахнет…       Ёндже воровато поглядел на дерево, где затаился Чимин, дрожащей рукой вцепившись в ворот плаща, и решает увести альфу, пока тот не обнаружил слежки.       — Похолодало, — зябко поёжился старший слуга. — Идём обратно, заболеешь.       Чонгук покрутил листик в пальцах и решил забрать с собой. Они ушли той же дорогой, но у фонтана альфа остановился. Чимин заметил, что тот собирается повернуться, быстро спрятался, прижимаясь спиной к липе, с несколько секунд подождал, после чего выглянул снова. Мальчишка уже глядел под ноги, лицо его было слишком задумчивым и ничего не понимающим. Его плечи дрогнули, словно их обладатель усмехнулся над собой, и, покачав головой, он возобновил путь, утыкаясь носом в рыжую диковинку.       Не в силах сдвинуться с места, король сжимал до боли кулаки, переживая настоящий хаос, потому что эти ничтожные пятнадцать минут истерзали ему сердце вдоль и поперёк. Затихший Сё, понимая, что становится свидетелем того, чего мужчина никогда бы не хотел показать кому-то, тихо ретировался, оставляя его наедине с трещащим хладнокровием. Ветер задувал под ткань тёплого плаща, пробирая до самых костей, но никто этого не даже не чувствовал.       — Просто дождись меня, — прозвучало тихо в пустоту.       Оставалось лишь надеяться, что эта мольба достигнет кого нужно. Чимин продолжал стоять под сенью липового дерева, до последнего одиноко провожая взглядом удаляющуюся спину.

***

      «...Этим письмом к тебе иду я будто на заклание. Сегодня днём мне довелось принять людей с далёких стран, чьи головы обуревали мысли о родных краях. Их путь тяжёл, извилистой дорогой он пролёг по песчаным барханам и закованным в лёд холмам. Но мне, не повидавшему ни бескрайних пустынь, ни снежных гор вдали от дома, их колея знакома. В своих стенах я стал немил, и сердце моё, оторванное от самого дорогого, нескончаемо плутает, словно на чужбине...»       Летели дни и недели своим чередом, за окном снежными шапками росли декабрьские сугробы. Ещё буквально вчера необыкновенный жар теплил грудь, но уже сегодня холода сковали сердце ледяными морозами. За прошедший месяц неведомая хворь Лианга отступила, но на долго ли, никому не было известно. Вернулось всё на места, оберегаемый им Намджун заметно окреп под родным крылом, не переставая радовать их. И только король продолжал жить воспоминаниями, возвратившись на десять, а то и полсотни шагов назад. Вот как тогда он тот же Чимин, неустанно перебирающий бумаги в кабинете, живущий от аудиенции до встреч тет-а-тет, и нет в его жизни радости, кроме горячо любимого сына.       Ни волк, ни лев, ни тигр, запертая в клетке собачонка.       Больше Чимин не наведывается в сад, позабыта им дорожка в конюшню. Ноги из раза в раз несут его в оранжерею, где под соловьиную трель он сидит долгими часами, не думая ни о чём. Этих птиц он преподнёс супругу в качестве подарка. Так почему ему кажется, что сам запер себя в клетку вместе с соловьями и вручил Лиангу ключи? Но, смотря в зелёные глаза, мужчина понимал — это не омега виноват во всём, а он. Остаться с мужем на неопределённый срок лишь его выбор, который совершил ради дорогого сына. Чимин знает, каково расти без папиной любви, сколько слёз может быть пролито из-за её отсутствия, и не хочет, чтобы Намджун испытал на себе такие тяготы. И пусть бремя выбора лежит на плечах невыносимым грузом, нужно оставаться здравомыслящим до конца, не пытаясь обвинить кого-то другого.       Усугубляло ситуацию то, что Чонгук, решив пристыдить, приходил к нему во снах. Но он смотрел на него с улыбкой, будто совсем не обижен, ударяя именно этим под дых. Множество раз Чимин набирается смелости спросить о возлюбленном у беты, который продолжал молчать, но в последний миг трусил, как самый настоящий лжец или убийца. И вскоре одной ночью ему снится странный, отличный ото всех остальных сон.       Он стоял по пояс в реке, чья вода настолько чистая и прозрачная, что можно было различить каждый камушек на дне. Решив окунуться, Чимин доплыл до середины, немедля погрузился в воду с головой и достиг никем не населённого дна, почти сразу выплывая на поверхность. На губах осталась влага, и он слизнул её языком, поражаясь тому, какая та солёная. Со стороны берега раздался странный звук. Чимин повернул голову, замечая Чонгука, нежная улыбка растянула его губы, но через несколько секунд исчезла. Юноша стоял в тонкой рубашке и штанах, его голые ступни скрывались под водой. Не сразу, но король понял, что не так, когда сверкнувшая дорожка покатилась по щеке, следуя вниз по подбородку. Чонгук плакал и плакал, не утирая крупных капель, они скатывались по щекам, со звоном падая в реку, та полнилась, начиная выходить из берегов. Чимин выкрикнул имя мальчишки и заметил, как тот опасно качается, подобно тонкой осоке на ветру. Поплыв в испуге назад и надеясь успеть, в последнюю секунду он протянул руки в стремлении поймать чужое тело, но то, соприкоснувшись с крепкой грудью, обратилось солёной речной водой, окропляя альфу брызгами. В руках Чимина осталась лишь одежда, как в тот же момент прозвучала оборвавшаяся первая нота знакомой ему мелодии, запрятанной в хрустальной шкатулке.       Мужчина вскочил на кровати, озираясь по сторонам и уверяя себя, что это лишь сон. А утром задумчивый Ёндже во время уборки разбил статуэтку в кабинете.       Этот звук ещё долго звенел в голове, пока бета извинялся, при помощи Сё собирая осколки, только не потому Чимин так щурился. Слуга сжимал губы, стараясь не смотреть ему в глаза, после чего молчаливо ушёл, чтобы не отвлекать от работы. Помощник тенью стоял у стола, не поднимая взгляда. Был ли связан как-то странный сон с их поведением, он не ведал, но позже к нему вновь наведался Ёндже с единственной просьбой.       — Я знаю, что позволяю себе слишком много, но, Ваше Величество, когда Вашу душу настигнет печаль, прошу, не приказывайте мне снова выводить Чонгука на прогулку. И подарков, пожалуйста, больше не нужно. Не давайте ему ложных надежд, пока не будете полностью уверены в том, что не причините боли. Поверьте, Чонгук дорог не только Вам, и о нём всегда было и есть, кому позаботиться, но ещё раз собрать его сердце мне окажется уже не под силу.       Он спустил ему это с рук, потому что такова натура Ёндже. Бета мог понять две стороны сразу, оценивая ситуацию с определённой баррикады, мог поддержать и подарить веру, пристыдить одним только взглядом. Но, будучи практически никем в сравнении с ним, Ёндже оставался тем пластом, на котором держалась большая часть забот Чимина, поэтому он уважал его слова, даже если тот порой мог перейти границы. И впервые он похерил глупую идею самопожертвования во имя будущего сына, потому что готов за Чонгука грызть другим глотки, только не может позволить себе так высказываться в сторону короля. Хотя строгое молчание беты говорило куда красноречивей слов.       Ёндже скрылся за дверьми, но Чимин после ещё долго сидел, как прикованный, бесцельно направив взгляд в стол. Неужели Чонгуку пришлась не по душе музыкальная шкатулка? Неужели он потерял веру, послав бету, чтобы сказать об этом? Король не может узнать, потому что страх, что тогда всё единственное, связывающее их, растворится дымом в воздухе, душит его. Почему всегда так? Почему боязно делать шаги? Почему боязно просить прощение, когда провинился? Почему эта череда из дней молчания тянется, а откровения откладываются на завтра? Пропасть между ними растёт, и каждый из них боится встретиться друг с другом. Вдруг ему уже не нужно? Вдруг уже не любит? Если конец, что тогда с ними станет? Может пройти неделя, месяц, год в этом слепом страхе и молчании, просто потому что вовремя Чимин не одумался, а теперь ему кажется, что поздно идти с мольбами о помиловании. Слова Ёндже, как знак, что пора перестать, время остановиться сейчас и не мучать.       В тот день разбитый Чимин, возвращаясь в покои, молился, чтобы муж позволил отдохнуть, потому что знал: там, куда ведут коридоры уж на века пропитанные запахом масляной краски, он ожидает его, не оставляя надежд. В последнее время по вечерам с приходом короля шёлк его ночной рубашки скользил с плеч, падая к ногам, оголял благоухающее девственными нарциссами тело. Но Чимин молча доставал из комода тонкую, хлопковую сорочку, заботливо облачая в неё замершего супруга. Не тянулся к нему взгляд, как не испытывало тяготение занятое сердце.       Только никто не внял мольбам, и по приходу альфа узрел знакомую картину: Лианг расслабленно восседал на кровати, его шёлковая сорочка красиво оголяла острое плечо. Он пожелал пройти мимо, чтобы улечься под одеяло, но муж, быстро подобравшись, положил руки на грудь. Его ладони заскользили вниз, дыхание защекотало ухо, проворные пальцы почти коснулись пояса штанов.       — Лианг…       — Ничего не говори, — шептал омега с прикрытыми глазами. — В последнее время ты выглядишь очень уставшим.       — Да, поэтому я лягу спать, если ты позволишь.       — Я могу тебе помочь расслабиться, — его пальцы прошлись по краю штанов, игриво легли на пах и резко замерли. Он отстранился, заглядывая в глаза. — Не говори, что не хочешь. Ты не можешь не хотеть!       Муж отошёл, гневно сверля альфу взглядом. Очевидно, отсутствие твёрдости там, где нужно, когда мужчина возбуждается, разозлило его до такой степени, что весь флирт сошёл на «нет», интимная атмосфера изрядно испортилась, как скисшее молоко.       — Оказывается, могу, — пожал он плечами, на что Лианг рывком дёрнул ворот сорочки, прикрываясь.       — Сколько можно уже? — внезапно кричит юноша, нервно выхаживая туда-сюда. — Почему ты так со мной поступаешь?       — Интересно, как это? — тоже раздражается альфа. Он ведь желал уснуть после тяжёлого дня, вместо того, чтобы выслушивать чужие нотации.       — Я кручусь вокруг уже столько дней! Как униженный, едва не ползаю на коленях. Всё для тебя! Что ещё надо?!       Чимин старался держать себя в руках, но не выдержал.       — А ты изначально спросил, что необходимо мне? Может, мне вообще это всё… — он находит себя кричащим и замолкает, опомнившись.       — Что? — вскрикнул Лианг. — Ну же, говори!       — Не нужно, — тихо заканчивает он.       За следующую секунду тишины Чимин проследил столько чувств в зелёных глазах, сколько ещё не видывал в одном человеке сразу. Боль, обида, стыд, неловкость, злость. Муж выдаёт странный звук, искрививший розовые губы, и берётся за голову, с силой оттягивая белые локоны. Он кладёт ладонь на живот, будто его слова пробили в нём сквозную дыру, и в изнеможении идёт к кровати, еле таща ноги. Там присаживается и не сдерживает больше рыданий, сгибаясь в три погибели. Он хватает свою подушку, замахиваясь, и швыряет её в одиноко стоящего посреди комнаты мужчину.       — Уходи! — кричит он во всю глотку, сминая в ладони покрывало. — Я не хочу тебя видеть!       Неловко постояв, Чимин выходит из комнаты, не проронив ни слова. Он пытается давить вину, говорит себе, что не причём, но та оседает на сердце пеплом. Спать в кабинете непривычно, но выбора не остаётся, хотя сном это назвать никак нельзя, когда все мысли забиты переживаниями. Он боится дальнейшего развития событий, хоть и не считает, что сказал лишнего. Под утро альфа садится на кушетке, решив, что прошло много времени, и он достаточно остыл, как и Лианг соответственно, набирается смелости и идёт в покои.       Но, открыв двери, мужчина сталкивается взглядом с супругом, резко остановившемся у до сих пор лежащей на полу подушки, будто Лианг ранее собирался сорваться из комнаты, но не успел. Тени под его глазами говорили о бессонной ночи, как и ни разу не помявшиеся хлопковые одежды. Они с секунду поглядели друг на друга, после чего первым не выдержал омега. Он ожил, подбегая к нему, и обвил шею, утыкаясь в неё носом, Чимин позволил обнимать, оборачивая руки вокруг дрожащих плеч. Ему, признаться, самому не по себе от воспоминаний, где они кричат друг на друга.       — Прости меня, — бормочет муж куда-то в воротник. — Ты так занят, что я начинаю сходить с ума от тоски.       — Так было и раньше, понимаешь? Работы больше не стало.       Лианг быстро-быстро кивает и обращает на него мокрый взор.       — Я больше никогда тебя не упрекну, только не оставляй меня. Иначе я…       — Погибнешь, — обрывает он его на полуслове, — знаю. Эх, что ж мне с тобой делать? — вздохнул король, мягко приглаживая светлый торчащий волос. Малахитовые очи смотрели с безграничной виной, чего Чимин не мог вынести. — Пойдём-ка спать.       Муж сразу же отвечает радостным угуканьем, хватая за ладошку. Эти обиды им ни к чему. Они слишком сильно подрывают пока хрупкое внутреннее состояние Лианга, разрушают его тщательно оберегаемый мир, где всё безмятежно. Он срывается, гневается, потом жалеет тысячи раз, проливая в подушку слёзы и вымаливая прощения. Та душевная болезнь легла жирным отпечатком на сознание: порой ему хочется никого не видеть из-за апатии и лежать на кровати, прячась под одеялом, его мучает бессонница, потому что он боится видеть сны, чьих секретов не раскрывает по сей день, обескураживает частым отсутствием аппетита. Если Чимин случайно нагрубит, Лианг может не брать плачущего Намджуна на руки, дабы успокоить, потому что постоянно находится в себе, искренне переживая из-за того, что король перестал быть с ним чутким. А иногда он не выпускает сына из объятий, словно не видит без него жизни. Папа просил терпеть, и альфа мирится со всем этим на благо семьи, хотя прекрасно замечает крадущегося за ним по пятам Чонсока.       Прислушавшись к словам мужа, Чимин решил больше проводить времени с сыном и Лиангом именно вечером вместо того, чтобы справляться с личной утратой. Они устраивались на кровати по обе стороны от малыша, Намджун хлопал глазами-пуговицами и кряхтел, потому что ему не нравилось быть завёрнутым в пелёнки, как в кокон. Но ничего не поделать, ведь, ещё не полностью осознавая своего тела, он мог испугаться даже собственной дёрнувшейся руки. Зато каким кроха казался родителям забавным. Он уже так подрос, совсем незаметно его щёки стали пухлее, и если раньше король боялся прикоснуться, то теперь спокойно брал сына на руки. Чимин любил часы, когда они оставались втроём, присутствие ребёнка значительно упрощало темы для их с мужем разговоров.       На какое-то время всё стало как прежде, Лианг не настаивал на близости, давая дышать. И лишь вид Ёндже темнее тучи волновал его сильнее, чем когда-либо. Сё так же с беспокойством наблюдал за бетой, словно понимал в чём дело.       — Как он? — однажды нерешительно интересуется Чимин, даже не надеясь на отклик.       — Если так боитесь услышать ответ, — Ёндже смотрел в саму душу, наверняка заметив, как тряслись его руки, — зачем спрашиваете?       Король спрятал взгляд, вжав голову в плечи. Как и можно было ожидать, бета не станет говорить.       — Я вижу, что Вас держит муж и любовь к дитя, а Вы слишком совестливы, чтобы оставить первого и предать второго, — без труда затрагивает Ёндже эту тему. — Передо мной Вы можете не играть человека, что трезво и самостоятельно выбрал этот путь. Когда поймёте, что готовы сбросить оковы, сообщите мне благие вести.       Мужчина сам себя не понимал и, как пристыженный ребёнок, старался не глядеть в глаза напротив.       — Если я сейчас скажу Вам, как он на самом деле себя чувствует, что-нибудь изменится?       Чимин не нашёлся, что ответить. Ёндже прав. Он не убежит и не сорвётся, продолжит страдать в оковах ещё сильнее после правды. Это намеренная травля, как кусок мяса перед носом голодной собаки, которая неизвестно когда его получит. И получит ли вообще в конечном итоге?       Тишина после ухода слуги не хуже доброго друга. Он воспроизводит в голове лицо Чонгука на той прогулке в ноябре и понимает, что после этого скучает куда сильнее. Какую цель он преследовал, отдав Ёндже приказ вывести Чонгука на прогулку? Это не дало ему каких-то сил для дальнейшего испытания, лишь истощило.       «Из всех моих ошибок, которые я только совершил, эта была самая большая», — оживает голосом Тэхёна где-то на задворках сознания. Они действительно с ним похожи куда сильнее, чем думают.       Чимину нужно было научиться выживать в таких условиях. Либо их с Чонгуком отношения, где страдают папа, муж, любимый сын, репутация королевской семьи; либо спокойная жизнь, где страдают лишь он и мальчишка. На кону стояло слишком много и не всё могло пройти без последствий. Он выбрал второе, зная, что Чонгук поймёт как никто другой, простит, потому как Чимин жертвует собой во имя будущего. Поступается счастьем, принципами, личными желаниями, свободой выбора. Играет в рисковую игру, чтобы по окончанию вновь взять его за руку.       Он невольно вспоминает Чонгука, с интересом вдыхающего запах с рыжего листочка. Наверняка тот лежит между страниц какой-нибудь книги сухим гербарием как напоминание, что и в пору увядания случается чудо. Чимин уверен, с ними оно тоже произойдёт. Только сейчас короля озаряет идея, и он достаёт из ящика в столе давно позабытый подарок Чонгука. Он забросил над ним работу в тот день, когда Лиангу стало плохо, и они едва не потеряли ребёнка.       Альфа оглядывает плоды трудов. На самом деле, осталось совсем немного, пара-тройка штрихов и презент доделан. Именно он даст мальчишке понять о том, что Чимин вернётся, принесёт ему надежду, вдохновит и подарит родное присутствие. Рука несмело ложится на перо, и макает его в чернильницу. Он закончит свой подарок, ради которого не спал столько ночей.       Несмотря на слова Ёндже ему необходимо преподнести вещь Чонгуку, и тогда за работой он забывает о муже, не вспоминает о работе и проблемах, представляя, как мальчишка улыбнётся, когда получит это. Любая деталь была важна, требовала осторожности, руки постоянно находились в напряжении, лишь бы линии и буквы получились аккуратными и не смазались. Чимин очнулся к утру, прикрыв веки.       Он планирует передать подарок через Сё, когда увидит его, устало потягивается в кресле, не сумев сдержать зевка. Настолько отвлекаться за делом ему давно не приходилось, вот и тяжело с непривычки, но результат превзошёл все ожидания. Пальцы коснулись плотной бумаги, погладили выведенные красивым каллиграфическим почерком буквы. Возможно, это самый значимый подарок, который он сотворил за всю свою жизнь. Чимин счастливо вздыхает и встаёт, чтобы размять затёкшие ноги, идёт к камину, чувствуя прилив сил, несмотря на бессонную ночь. Пусть во дворе воцарилась зима, в душе цветут прелестные пионы. За весь этот месяц покой и умиротворение впервые вошли в его сердце.       В кабинет открылась дверь. Чимин не успевает даже повернуться, дабы поприветствовать пришедшего, как вокруг его торса мягко обвились руки, на плечо опустился подбородок. В воздухе повеяло запахом нарциссов.       — Ты вчера так и не вернулся в покои, — тихо говорит Лианг, но без какого-либо подвоха или проскользнувшего подозрения.       — Всю ночь работал здесь.       «Но ты это и так знаешь», — с ухмылкой думает он про себя, потому что уверен, что Чонсок сторожил за углом до утра.       — Без тебя было так одиноко.       — Как Намджун? — игнорирует он откровение, чтобы между ними не повисла тишина.       Лианг сразу же отступает, убирая руки, наверняка поняв намёк. Король не видел выражения лица, наблюдая за огненными языками пламени, но чувствовал спиной с усилием дрожащую на губах улыбку.       — Хорошо. Количество слуг вокруг его больше не пугает, думаю, он привык.       Чимин усмехается, вспоминая, как малыш в первое время не понимал, что за люди кружатся рядом с ним, широко раскрытыми глазами провожая мелькающие силуэты. Зато сразу узнавал отца, так как альфа не спускал сына с рук, и хныкал до последнего, прося взять его. Пусть сложно было заставить перестать ребёнка плакать, едва тот оказывался вновь в кроватке, и уйти из детской, Чимин гордился в те моменты, когда Намджун желал рядом именно отца. Согретый воспоминаниями, он решает навестить сына перед завтраком.       Послышавшееся шуршание и восклицание удивлённого супруга отвлекает его от раздумий.       — Какая красота! Ты сделал это сам?       Король недоумённо поворачивается, и сердце в груди тотчас ухает вниз. Лианг заинтересованно вертит в руках подарок Чонгука — тёмную планисферу из чёрного бархата с золотыми тесёмками.       — Это удивительно! Как долго ты готовил её? Учитель рассказывал, что на изготовление звёздной карты уходят целые месяцы, — он метнул на него взгляд сверкающих глаз. — Так вот почему тебя всё время не было в покоях по ночам.       — Лианг, — Чимин на деревянных ногах пытается шагнуть к нему, но муж подбегает первым.       — Пожалуйста, скажи, что она для меня! Я так долго мечтал именно о такой сфере!       — Она ещё не закончена, — испуганно тараторит он, лишь бы не дать мужу разглядеть крохотные послания на подвижном круге карты. — Мне ещё многое нужно в ней доделать.       — Для меня она идеальная.       Его тонкие пальцы скользят по поверхности, усыпанной звёздами. Каждая точка и скопление собирались в небесные созвездия знаков зодиака. Чимин отметил всё, о чём рассказывал Чонгуку в легендах и сказках, в углу карты гордо красовалось созвездие Андромеды — самое любимое мальчишкой из всех существующих. Мужчина помнит, как шёпотом признавался тому на ушко, что он, как и Персей, не сумевший противостоять красоте прекрасной Андромеды, оказался пленён его очарованием, а Чонгук смущённо прикрывал красные щёки. Звёзды сопровождали их всюду, и сами они считали свою встречу судьбой, дарованием небесных светил, сошедшихся в один миг, когда Андромеда начинала восходить с севера. Чимин хотел, чтобы возлюбленный, глядя на карту, вспоминал о нём и знал, как выглядело звёздное небо в самые важные и сокровенные моменты их жизней.       — «День, когда я впервые поцеловал тебя», — произносится вслух, взгляд скользит по кругу с названием месяцев, после чего раздаётся растерянный смех. — Ммм… Май? Мы же в феврале…       Как во сне он наблюдает за тем, как кончики пальцев застывают, сердце делает последний больной удар и ухает в пятки. Лианг тяжело поднимает голову с поразительной проницательностью в зелёных очах, отчего Чимину мигом хочется спрятаться.       — Она не для меня, да?       Он поджимает губы, не желая больше разглядывать подарок.       — Лианг, не делай поспешных выводов.       — А как мне ещё поступать? — чёрная планисфера как огромная стена разделила пространство между ними, когда он с горечью потряс ей перед его грудью. — Ты не желаешь меня принимать, в тайне готовишь кому-то подарки! О чём здесь ещё можно подумать?       — Успокойся, — просил Чимин, — тебя могут услышать.       — Боишься, что все узнают, какой благонравный перед своими подданными король на самом деле лжец?       Чимин так много сделал для Лианга, добровольно склонил свою голову во имя всего, что они построили за долгие месяцы. А муж абсолютно его не понимал, в какой-то момент подавал руку помощи, в какой-то — продолжал топить и так утопающего. Король не видел света в конце пути, потому что когда он шёл вперёд, его безжалостно тащили за ноги назад. Почему это так несправедливо?       — Я тебе не лгал, — цедит он, стараясь проглотить комок в горле.       — Ты прямо сейчас это делаешь, смотря мне в глаза! — кричит зло муж. — Я знаю, для кого она! Как ты не понимаешь, что пятнаешь честь нашей семьи, унижаешь меня в первую очередь? Я больше не могу так! Весь дворец смеётся надо мной, слуги ни во что не ставят! Продолжай и дальше закрывать глаза на это, мечтай оказаться рядом с любовником, и тогда потеряешь всё!       Омега разъярённо всплёскивает в чувствах руками и маленькая, обтянутая бархатом вещица выскальзывает из его рук. Лианг в ужасе прикрывает рот, глуша испуганный вскрик. Чимин в ступоре наблюдает, как планисфера летит прямо в камин, в объятия к жадному огню; она мгновенно плавится, некрасиво обгорая с концов, уродливо бугрится. Альфа кидается вперёд, пытаясь вытащить подарок голыми руками, но мгновенно обжигается, и судорожно ищет что-то, чем можно было бы достать его из камина. Огонь лижет написанные каллиграфическим почерком послания, съедая буквы одну за другой, стирает всякое их воспоминание. Андромеда в углу полностью погружается во тьму.       — Я не хотел, — тихо шепчет Лианг позади. — Я, правда, не собирался кидать её туда.       К моменту, как Чимин достаёт кочергой планисферу, все послания на подвижном круге сгорают маленькими искорками. И только единственное «Ты стал моим мужем» сохранилось, покрывшись копотью. Все звёздные скопления, которые он отмечал на протяжении нескольких месяцев, оказались стёрты буквально за полминуты под жаром углей, словно их и не было. Нет той любви, нет того труда во имя неё, нет ничего, что он вкладывал в подарок, что должен был стать Чонгуку подсказкой.       — Прости меня, я не хотел, чтобы так получилось. Я не знаю, как это вышло.       Чимин сминает ломкую планисферу в руках, чувствуя, как дрожит грудь. Эта дрожь отдаётся во все конечности, он не мог взять тело под контроль, заставить себя обуять злость.       — Не знаешь? — тихо рычит альфа, поднимаясь на ноги.       Лианг вжимает голову в плечи, когда он возвышается над ним, в угрозе нахмурив брови. Его бьёт крупная дрожь от внезапного крика:       — Да что ты вообще знаешь?! Что ты можешь знать обо мне?!       Он наступает, и омега пятится назад, боясь посмотреть мужу в глаза. Ещё немного и Чимин, кажется, свернёт ему шею.       — Я делаю для тебя всё! Переступаю через принципы, вбиваю себя в грязь. Как ты не понимаешь, что я тоже имею чувства, имею гордость и достоинство?       Путей для отступления больше не остаётся — поясница врезается в край рабочего стола, дрожащая рука опрокидывает стоящую на краю чернильницу. Короля он совершенно не узнавал — со сжатыми, готовыми для удара кулаками кто-то другой угрожающе нависал, прожигая его ненавидящим взглядом.       — Тебе кажется это пустяком, но чтобы понимала твоя дурная голова, я загнан в угол, из которого мне никогда уже не выбраться! Пожелай ты мне сдохнуть, и я сдохну! — под этот оглушительный рёв его резкий удар сбивает кипу бумаг совсем рядом со взвизгнувшим от страха Лиангом.       Кулаки альфы с громким стуком опускаются на поверхность стола, намертво пригвождая омегу к месту. Чимин загнанно дышит ему в грудь и медленно поднимает голову, чтобы заглянуть в мокрые зелёные глаза.       — А я жить хочу, — он сдерживает злые слёзы, стискивая челюсти, отходит на шаг. — Нет, ты не не знаешь, просто не желаешь видеть. Да если бы ты только представлял, о скольком я жалею.       Лианг после этой фразы замирает, его розовые щёки теряют всякие краски. Окативший супруга будто чаном ледяной воды, Чимин сокрушённо отступает, погрязнув в мерзостных мучениях о содеянных им поступках, совершенно не замечая состояния омеги. Но до тех пор, пока тот вновь не дал знать о себе лишённым эмоций голосом.       — Так если это правда, почему я всё ещё здесь?       Только в этот момент Чимин понимает, какую глупость совершил. Когда температура в комнате падает всё ниже, когда поздно оправдываться, что случайно оговорился.       — Не лучше ли мне исчезнуть навсегда? Возможно, тогда ты наконец-то сможешь делать всё, чего так жаждешь.       Абсолютно пустые глаза глядели сквозь, их туманный, словно сонный, взгляд невидяще мазнул по его лицу. Чимин вмиг пожалел о словах, потому что всеобщими усилиями достигнутую уравновешенность оказалось легко уничтожить в пух и прах. За секунду Лианг вновь стал прежним, как умолкают марионетки в кукольном театре по окончанию игры, некрасиво сваливаясь с выкрученными в разные стороны конечностями.       — Ты неправильно понял, — растерянно забормотал король, делая неловкий шаг вперёд, однако тут же останавливается, когда чужие плечи вздрагивают. — Я не то имел в виду…       — Он был прав, — запуганный им до смерти, Лианг незаметно попятился в сторону выхода, не позволяя подойти к себе. — Мне нужно взяться за ум. Я должен принимать любой урок с присущей мне… благодарностью, как и всегда. Но почему же это так трудно? — он почти подобрался к двери, сдерживая горящие на глазах слёзы. — Почему твой урок такой жестокий, Чимин?       — Подожди!       Мужчина рвётся вперёд, надеясь ухватиться за ладонь, но Лианг дёргает золотую ручку, в последний момент выбегая из кабинета. Чимин успевает только со всего размаху влететь в захлопывающуюся дверь. Сжатые кулаки летят куда-то в стену, яростно ударяя ту несколько раз, но он не чувствует боли, продолжая разбивать руки в кровь.       Нет того, кто будет вечно прав, в этой жизни каждый ошибался. Только это знание ни капли не успокаивает. Когда-то давно в его груди проросло семя ненависти, которое, он надеялся, не взойдёт, однако оно, подпитываемое безнадёгой, точно водой, пустило корни в землю. Из крошечного ростка выросло крепкое дерево, послужившее расцвету дремучего леса. Чимин ходил по его краю, в судорожном метании то ступая ближе, то делая твёрдые шаги назад. А теперь он со всего разбега бросился в зовущие дебри, не видя солнца над головой. Ничто больше не могло остановить его от ненависти к себе.       Его тело словно жило отдельной жизнью, пока он крушил кабинет, как соломенный домишко. Как он мог подумать, что всё может однажды наладиться? Когда все пути отныне навсегда закрыты и нет сил вдохнуть, потому что душит собственная рука. На шум прибегает испуганный слуга, осторожно заглядывая, и едва успевает закрыть дверь, прежде чем тяжёлая металлическая чернильница разобьёт любопытный нос.       — Дьявол!       Чимин кричит, не зная, как справиться с навалившейся реальностью. И откуда в нём взялось столько самонадеянности? Ему, последнему трусу, не заслужить прощения Чонгука, и все эти подарки абсолютно не сделают его благосклонным, пока он не сможет быть с ним рядом, как бы много любви они не несли. Разве Ёндже не достаточно намекнул об этом? Какой реакции он ожидал добиться от того, кто больше вовек не желает его видеть?       Загнанный, подобно цирковому зверю, король в запале чувств достаёт из ящика стола стопку помятых писем, аккуратно перевязанных золотой тесёмкой. Руки дрожат от её тяжести, хотя, казалось, та не весит почти ничего. Чимин прижимает дрожащие губы рукавом сорочки, не отрывая взгляда от посланий, которые он написал сам, нетвёрдой рукой выводя строки. Каждую букву в них он оторвал от сердца.       Король вытягивает из стопки последнее письмо, мутным взглядом пробегаясь по его содержанию. Помятый пергамент, о скольком многом бы ни хотел поведать мужчина, скромно хранил в себе несдержанные, написанные корявым почерком от спешки две фразы. Кроме них ему больше не о чем было поведать.       «Пожалуйста, не ненавидь меня»       На ослабших ногах он идёт к камину. Чимин не плакал, но плакали его дрожащие ладони и неприкаянное сердце. Оно, словно чужое, рвалось наружу, больше не в силах тесниться в скованной груди. Губы вымученно кривятся в подобии усмешки.       В судьбе альфы появился кто-то, во имя кого он теперь обязан жертвовать. Отныне, какие бы решения он не принял, те пронесутся сквозь года, через десятки лет и нагонят их, когда того совсем не ожидаешь. Как крошечная капля волнует озеро, расходясь кругами по воде, эта рябь достигнет того, кому бы он никогда не хотел причинить зла. Его жизнь изначально не принадлежала ему, и глупо было надеяться изменить этот удел.       Поздним вечером Чимин выйдет из кабинета абсолютно другим человеком, скорым шагом отдаляясь от места, где принял последнее решение. В тишине рьяно будет реветь камин, разъедая пронизанную чувствами стопку писем и последнее из них, где кричали отчаянные десятки и сотни:       «Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя…»