Робость любви, как пиона цветение

Не станет светлым мир, покуда будут зло и тьма Не обернуться льду огнём, а лжи правдивым словом, И как не стать вороне звонкою синицей, Так и другим не стать мне никогда.

      — Гук, можешь принести чистые простыни из прачечной?       Чонгук поднимает голову, натыкаясь взглядом на омегу, и откладывает влажную тряпку.       — Конечно, Мейс. Подожди, я скоро.       Он вытирает чуть влажные пальцы о штаны, откидывает чёлку со лба и отправляется выполнять то, о чём попросили. В коридорах прохладнее, в отличии от комнат, где душно так, что пальцы непроизвольно тянутся расстегнуть пуговички у горла. Всему виной жаркий май, уже доживающий свой срок. Он давит горячим воздухом в окна, открытые на проветривание, и заставляет тело покрываться испариной, а ведь они убирают в день множество комнат, летая ласточками, чтобы успеть.       В прачечной, как всегда, много людей, он лавирует между ними к полкам с чистым постельным бельём, попеременно здороваясь со знакомыми. Те доброжелательны и спрашивают о свободной минутке во время обеда, чтобы вместе выпить по чашке отвара, улыбаются положительному ответу и обещают подойти к столику во время перерыва. Чонгук ищет простыни и находит их на самой верхней полке но, собираясь уже уходить, слышит разговор.       — Видите вон того?       — Да.       — Помните, я вам говорил о королевской подстилке? — тихо говорит первый, получая на это взволнованные охи. — Советую держаться от него подальше — тот ещё подарочек.       — А по виду и не скажешь.       — Ха, ещё бы! Поговаривают, что на короля позарился больше дозволенного, тот узнал, да сбил с него спесь. Выскочка, возомнил о себе невесть что.       Чонгук вздохнул. Снова этот омега работает над новенькими, пришедшими всего неделю назад. Над прошлыми он тоже изрядно поколдовал, да так, что те бегут, если на горизонте его увидят. Отчего люди такие глупые?       Он поворачивается, устремляя взгляд на говоривших, которые даже не подождали момента, пока он уйдёт. Ну, точно, стоят себе в сторонке: старший с самым умным видом пакостит, младшенькие мотают на ус эту ерунду со священным ужасом на лице. Чонгук незаметно приближается.       — Снова распускаешь слухи, Джихё? Гнилой ты человек.       Тот поворачивается, замечая его, стоящего в нескольких метрах, и строит свою обычную гримасу.       — А тебе-то какая разница, Чон? Или колется, что Его Величество бросил тебя, как ненужную шавку?       Снова пытается давить на больное. Раньше трусил и молчал, теперь, когда они находятся на равных условиях, решил отыграться по полной. Ну что ж, если так.       — А тебе колется, что Его Величество не тебя пригрел? — ехидно парирует он, замечая гнев на чужом лице. — Ты вправе иметь свою правду о моей жизни, но не стоит навязывать её другим. Занялся бы ты делом вместо того, чтобы запугивать новеньких. В нашей работе твой язык бесполезен.       — Не вздумай указывать мне, маленькая потаскушка. Теперь у тебя нет покровителя, значит, ты не больше чем пыль, так что советую… А-а-а-яй!       Он прервался на крик, вцепившись в руку, схватившую его за ухо и потянувшую вверх, что мочка, казалось, оторвётся.       — А знаешь, что я тебе советую? — спокойно спросил Ёндже, наклонился, касаясь губами ушной раковины, и взревел: — Идти работать, бесполезное хамло! — он отталкивает омегу и взирает на затрясшихся новеньких, повышая голос ещё больше. — А вы что стоите? Все сегодня без обеда и ужина! Кто не работает, тот не ест! Пришли сюда бездельничать?! Быстро за работу, иначе я вас, ртов, впустую переводящих продукты, вышвырну из дворца!       Чонгук переглянулся с жертвами, кивнул, намекая, что нужно немедленно бежать. Те, беспрестанно кланяясь бете, вылетели из прачечной кто куда. Ёндже на взводе потащил его на выход, не замечая, как постельное бельё опасно скользнуло в руках.       — Господь Всемогущий! Ну почему ты не можешь молча пройти мимо этого скандального омеги, Чонгук?!       — Извини, — нудят ему в ответ.       — Ты что, не помнишь, что было месяц назад? Хвала всем Богам, я тогда успел! И сейчас тебе повезло.       Да, он прекрасно помнит, что было в тот день, и хорошо, что всё-таки Ёндже успел, иначе в штате слуг стало бы меньше на одного человека. И речь далеко не о Чонгуке.       — Как ты оказался поблизости?       — У меня были дела здесь.       Крыло восточное являлось полной противоположностью западному, именуемому дальним. Здесь оживлённо, потому как оно предназначено для работников дворца, в отличии от второго, где лишь одна комната была пригодна для проживания.       — Ты шёл к господину помощнику?       Сё жил на самом верхнем этаже, в отличии от обычных слуг, занимающих два нижних этажа.       Ёндже шикнул, резко останавливаясь и осматриваясь на наличие лишних ушей.       — Слишком громко! — нетихим шёпотом запричитал он в совершенно пустом коридоре — у всех рабочий день, что неудивительно. — И вообще, я столько раз просил не говорить вслух это словосочетание в одном предложении со мной!       Чонгук извиняющимся тоном хихикнул. Ёндже становится таким забавным, когда речь заходит о Сё. Но произносить такое он не готов, так как бета даёт слишком больные подзатыльники.       — Я рад, что вы наконец-то перестали ходить вокруг да около.       Бета весь нахохлился, волком на него воззрившись.       — Ничего не вокруг да около!       — Полтора года, Ёндже. Полтора.       — Иди уже! — нахмурился бета в защите. — Иначе и ты получишь за бездельничество. Я уверен, простыни заждались.       Шутливо поклонившись, Чонгук увернулся от поднявшейся руки и бегом скрылся от Ёндже, который тоже опаздывал. Улыбка на лицо просится сама, стоит только вспомнить о двух влюблённых, но в упор этого не замечающих взрослых людях, казалось бы. Но так о них можно отзываться в последнюю очередь, потому что вечный бег друг от друга и красные, упорно скрываемые щёки сложно было назвать больше, чем ребячеством. Каких только ситуаций не возникало, но любой смех над ними жестоко карался крепкой ладонью на затылке, и уже после третьего раза Чонгук боялся даже моргнуть.       На самом деле сложно поверить, что всё это продолжалось полтора года ровно с начала декабря, когда Чонгук переехал в восточное крыло. Вся адаптация к месту и окружающим людям, как друзьям, так и к недоброжелателям, скрашивалась занимательной историей парочки детей. Ощущение, что это происходило словно вчера, не желало отпускать, воспоминания были такими яркими, и Чонгук может поклясться, что помнит каждое из них. Потому что, помимо работы, это стало его единственной отдушиной. Всё это время он жил чужой жизнью и активно в ней участвовал, чтобы забыть, что у него когда-то была своя.       Более ни новостей, ни слухов он не желал знать, чтобы не забивать голову неприятными мыслями, и только весть о первенце Хосока год назад он принял с огромной радостью. Теперь существовали время и действия, в коих он участвовал, называемые его жизнью, где он спал на маленькой койке в отдельной комнатушке, выданной ему Ёндже. Был вкусный отвар, сытный суп с мягкой булочкой и потрёпанный старый томик замечательных стихотворений его ближайшего милого соседа-беты по коридору. Всё как у всех слуг, но по-своему дорого.       Чонгук давно не ходил ни в библиотеку, ни в конюшню, ни в дальнее крыло. Всё, что было связанно с его прошлым, благополучно забылось, потому что никому не было нужно. Дворец огромен, восточное крыло — второе по величине, оно постоянно заполнено хаосом, будто отдельный мир, со своими героями и злодеями, правилами и историями. Каждому было, что рассказать, значит, ему было, что послушать, а лишние вопросы Чонгук хорошо научился игнорировать, да так, что люди вокруг быстро теряли интерес. Теперь лишь Ёндже, изредка ни в чём не повинный помощник Сё, добрый Мейс, с которым они работают вместе, противный Джихё и всё такие же приветливые старые знакомые с дальнего крыла, живущие этажом ниже и иногда встречающиеся за обедом. Ничего лишнего. Лишь время от времени бессонница и порывы ностальгии, упорно захороненные столько, сколько нужно раз так глубоко, что можно задохнуться, если попытаться нырнуть самому.       Привычный мир меняется благодаря весне. В оранжерее иногда не хватает рук и Ёндже постоянно берёт его с собой, когда ходит туда. Ухаживать за прекрасной оранжереей и цветами в ней было мечтой каждого, потому желающих оказывалось много, но пойти позволено не больше десяти слугам.       В очередной такой день Ёндже выбирал из толпы рук, сразу подозвав его к себе. Бета никогда не выбирал одного человека дважды, чтобы все могли поучаствовать в процессе, лишь только Чонгук из раза в раз отправлялся вместе с ним, дав другим повод для зависти. Больше всего злился Джихё. Кто вообще мог в этом сомневаться?       Оранжерея сияла на солнце, оставаясь прекрасной даже издалека, перед ней неизменно возвышался величественный фонтан с низкими бортиками в окружении каменных дорожек. Ряд зелёных туй радовал глаз, как и сама видневшаяся зелень за стеклянными стенами.       Чонгук стёр пот со лба, время не обеденное — всего десять утра, но пекло не хуже чем в разгар летнего дня. Внутри их небольшую группу сразу же окутали запахи цветов и ощущение свежести, исходящей от местной оросительной системы. Навстречу вышел мужчина средних лет приятной наружности, он подпёр руками бока, приветливо улыбнувшись.       — Вы вовремя, господин Ёндже, — бета кивнул, передавая их в подчинение мужчины. — Моё имя Лука для тех, кто не знает, — он взглянул на Чонгука, его частого гостя. — Для начала я отберу некоторых из вас для обработки кустарников во дворе, остальные помогут другим садовникам с прополкой клумб здесь. Всем всё ясно?       После небольшого формирования групп некоторые отправились за мужчиной, Чонгук же с несколькими слугами остался в оранжерее, потому как Лука оценил его прошлый труд в посадке молодых деревцев за дворцом в жару и решил дать в этот раз задание легче. Работа продвигалась спокойно и совсем недолго, благодаря опыту садовников, дело стояло за поливкой и вскоре их отпустили.       Время обеда подгоняло слуг, но Чонгук не хотел спешить, наслаждаясь дуновениями свежего ветра,разыгравшегося к полудню. Он не знает, как Ёндже определяет те моменты, когда ему хочется вырваться из дворца после бесконечных перепалок с Джихё, непрекращающейся уборки и одиночества маленькой комнатушки, но каждый раз он попадает в цель.       Пусть Чонгук пытался забыть многое, но как бы сложно ни было признать, это получилось плохо. Невозможно отречься от куска памяти, представляющего его второго, воскресшего и возродившегося из ада, сотворённого господином Хёком. И эта насильно забытая часть просится обратно для занятия законного места, а Чонгук не хочет её возвращения, мучая себя до странных позывов рвоты и головной боли.       Впервые за долгое время ему хочется побродить вдоль каменных дорожек, ощутить влагу фонтана на пальцах, вдохнуть сладкий аромат ранних цветов за стеклянными стенами — всё то единственное, что он хочет помнить от старой жизни. Ёндже наверняка забеспокоится, не найдя его в группе вернувшихся, и пойдёт за ним, но Чонгук продолжает любоваться сочной зеленью в красивых клумбах.       В какой-то момент покой нарушается то ли слишком сильным порывом ветра в лицо, то ли разговором садовников, стоящих за зелёным кустом, то ли далёким смехом. Искренним и чистым, совершенно невинным.       Юноша, как и в первый визит, прячется за зелёной туей, но уже с осторожностью выглядывает, потом кидает взгляд назад, опасаясь, что кто-то может заметить. Смех всё ближе, и вскоре возле фонтана появляется маленькая фигурка, сверкающая на солнце белыми одеждами. Походка совсем неуклюжая, как у косолапого медвежонка, руки в стороны, маленький рот широко открыт в счастливой улыбке.       Чонгук дёргается всем телом, сильнее сжимая в руках тонкую зелень растения, замечая следом ещё две фигуры. Никто иной, как Его Величество Ионглианг, всё такой же хорошенький, в сопровождении личного слуги не спеша движется в сторону скамейки под деревом чуть поодаль от фонтана. Рядом никого, но из-за ряда туй мелькают ещё две фигуры вдалеке. Двое медленно шагают в их направлении, отвлечённо что-то обсуждая между собой. Сердце Чонгука стучит в немой борьбе. Застать всю королевскую семейку в такое ранее для их прогулки время не входило в его планы, но больше всего оно стучит от страха быть пойманным в этой нелепой слежке.       Он боится сдвинуться с места, грудь быстро вздымается от осознания, что он совсем близко, всего в пятнадцати метрах от своего страшного сна, а вдалеке движется его самая страшная смерть. Он мечется загнанным зверем, не понимая как поступить. Уйти сейчас, скрываясь в зелени оранжереи, вдруг привлечёт внимание, или остаться здесь, но вдруг заметят.       Однако все мысли вмиг улетучиваются, когда он понимает, что грозит развернуться прямо на его глазах. Ионглианг со слугой заняты разговором, сидя под тенью дерева, король с родителем находятся далеко, они также отвлечены, а маленький принц уже минуту подозрительно всматривается в воды фонтана с опасно низкими бортиками. В голове едко заседает мысль, что меньше тридцати секунд понадобится времени, чтобы вода заполнила его крошечные лёгкие.        Ай-ай-ай. Как же так. Неужели никто не сможет помочь этому маленькому прелестному малышу? Славному милому ребёнку, за смерть которого покатится чья-то белокурая голова по доскам эшафота. Источники всех чонгуковых бед и несчастий могут исчезнуть с лица земли, порождая чью-то нужду в утешении и ласке.       Ребёнок тянет руку ближе к воде, Чонгук не сводит взгляда, ожидая. Он словно попал на страницу трагикомедии, и сейчас все актёры этой замечательной сцены на своих местах и готовы вжиться в роль. Он возлагает на это произведение большие ожидания.       Будет прекрасно, если принц захлебнётся, пока никто не заметит. Чонгук бы посмотрел на лицо Лианга, когда тот начнёт искать своего милого ребёнка, и как его отвратное лицо исказится гримасой необузданной боли, такой, что его сердце лопнет. Как Его Величество Юнги наконец-то получит по заслугам за мерзкие деяния и потеряет себя, опадая после обычной грудой мешка из костей и мяса на землю, взывая к Богам. А будет ли Чонгук рад, когда увидит, как Чимин заплачет, прижимая своё счастье к груди? Как он будет кричать, проклиная никого, кроме себя?       И сквозь комок туманных мыслей выбивается одна, самая страшная:       «Ничего. Поплачет и перестанет».       А Чонгук разве не плакал? А Чонгук разве не желал стать счастливым? Он ненавидел себя, проклятый запах, чёртового господина Хёка, ненавидел своих жертв за то, что их нужно было убить, ненавидел завистливых слуг, провожающих его взглядами, ненавидел колкие слова, слетающие с губ Его Величества Юнги, Игою, Лианга и этого ребёнка. Чонгук ненавидит. И он хочет, чтобы каждый, кто причинил ему боль, страдали, как страдал он. Ему никто не помог, ему никто не внимал, и в своё время он не познал справедливости. Этот ребёнок разрушил его построенную заново жизнь и новое сердце, за что обязан поплатиться. Почему только Чонгук один должен глотать боль, вспарывающую ему желудок по ночам?       Чимин был неправ, когда говорил, что он хороший. Он, прежде всего, убийца. Многих Чонгук забил до смерти, ломая кости и череп, утопая коленями в лужах крови. Так чего ему стоит вновь убить кого-то лишь молчанием?       Руки подрагивают от картины забирающегося на бортик фонтана ребёнка — он вновь опасно наклоняется к воде, теряя точку опоры. Сердце Чонгука ухает вниз.       — Лианг! Намджун!       Всего доля секунды, в которую Его Величество Юнги срывается на крик, Чимин бежит в попытках спасти любимое чадо, Ионглианг подрывается на месте, кидаясь к фонтану. Он в ужасе, его глаза расширены. Он не успеет.       Какая жалость.       Но ещё больше он в ужасе, когда чужие колени сдираются о землю, а руки рывком погружаются в воду.       Какая жалость, что всё это происходит с ним.       Какая жалость, что Чонгук не может позволить кому-то умереть.       Малыш кашляет, обливаясь слезами, крепко хватается за ткань форменной рубашки. Он испуганно кричит, пока Чонгук в таком же испуге качает его на руках, в успокоении поглаживая по спинке дрожащей ладошкой. Ребёнок поднимает голову, сражая его наповал: тёмные прямые бровки, нос с горбинкой, пухловатые губы, большие мягкие щёки и глаза, суженные до щёлочек. Чонгук поражён и сломлен, потому что чадо Чимина — его точная копия. Маленькое, нуждающееся в защите чудо, совсем недостойное ненависти и зла.       Лианг с дикими глазами тянет руки, и он аккуратно передаёт ребёнка ему, замечая полное смятение во взгляде, его личный слуга открыл рот. Где-то вдалеке в таком же полном неверии несётся Чимин с ошарашенным Его Величеством Юнги.       — Чонгук!       Ёндже действительно пошёл его искать, ну, разве не мило? Он подбегает, поражённый картиной ещё издалека, поднимает за руку, оглядывая грязные штаны и мокрые по локоть рукава рубашки, с которых течёт вода. Затем кидает взгляд куда-то назад и тянет, не допуская даже возможности оглянуться.       — Мы уходим! Сейчас! Идём! Идём!       Он слушается, переставляя ватные ноги в быстрой ходьбе, граничащей с бегом. До самых дверей выхода для слуг он так и не позволил себе обернуться.       

***

      В руках чашка горячего отвара, приятно обжигающего горло, лёгкая накидка на плечах. Рубашка давно в прачечной, как и штаны, случайно порванные на коленке. Он колупает свежую, только полученную рану пальцем; та неприятно саднит и щиплет, но это кстати для того, у кого удивительно пусто внутри.       Чонгук задумывается над тем, почему он это сделал. Можно подумать, будто ему стало жаль или он решил выделиться, но всё совсем не так. Он не мог позволить умереть этому малышу и дело не в том, что это чей-то ребёнок и не в том, что он задумался о чужих чувствах — Чонгук действительно не мог позволить этому случиться. Даже если является убийцей, на счету которого множество погубленных жизней.       Чонгук ненавидел это дитя из-за посланной самой судьбой несправедливости, беспрестанно сжигающей отвыкшее от её обид сердце. Принц живёт лучшей жизнью из всех жизней в королевстве, вдобавок отняв его желание, причину и саму жизнь, тогда как он будет гореть в адском огне, так и не повидав рая на земле. Чонгук не желал думать, что ребёнок не виноват, так ему было легче.       Просто два года, проведённые с Хёком бок о бок, всё ещё иногда снятся ему по ночам. Все те грязные ночи, полные похоти и разврата, его жертвы, тянущие к нему руки и горько плачущие, и тот бета. Он снится чаще всего и с тихой печалью окидывает его взглядом, растворяясь во тьме.       «В ту ночь я принял твою судьбу».       Чонгук от этого не раз просыпался в поту. И даже если он отпустил старую жизнь уже давно, она сама всё ещё не даёт ему покоя, и началось это тогда, когда он стал спать в кровати один. Одно только присутствие Чимина оберегало его от ужасов прошлого, и стоило тому уйти, призрачные руки Хёка вновь дотянулись до него. Но во снах он не участвует в действиях, лишь наблюдает со стороны за тем шестнадцатилетним мальчиком, прошлым собой, и ничем не может помочь, дрожа в бессилии. Ему хотелось знать, что кому-то сейчас так же больно, как ему, что куда более весомая боль возможна, и именно она дала бы ему повод обесценить свою. Но никто не обязан страдать только потому, что ему не хочется быть самым слабым.       Но так ли он слаб, как сам считает, если принял эту правду?       Чонгук с дрожью представляет, как всё-таки позволяет утонуть в фонтане маленькому человечку. Его долго молчавшее сердце искренне болит.       За дверью раздаётся шум. Ёндже, ушедший довольно давно за одеждой, проходит внутрь, кладёт вещи на кровать, садясь рядом.       — Я всё видел, — юноша кивает на слова, мол, зачем ты это говоришь, я и так знаю, но тот вводит в ступор: — Как ты наблюдал за деревом в то время, как принц стоял у фонтана. Ты понял.       Чонгука неконтролируемо потряхивает, и бета аккуратно забирает из трясущихся рук чашку с отваром. Он чувствует, прожигающий взор, но не может повернуться.       — И я рад, что ты поступил правильно. Нет. Я бы даже сказал, что не сомневался, что ты так поступишь, и рад именно этому.       Он поворачивает голову, всматриваясь в глаза, наполненные теплотой и спокойствием.       — Людям свойственно испытывать отрицательные чувства, неприятные и даже отвратительные для собственного понимания. Многие поддаются ненависти и зависти, жажде отомстить, — цепким взглядом бета будто смотрел сквозь него, куда-то глубоко, по крупинке разрушая напускное спокойствие. Чонгук всегда чувствовал себя маленьким и беззащитным перед этими глазами. — Но не ты. Ты тоже борешься с тьмой, она стремится овладеть твоим разумом каждый божий день, но в конечном итоге ты всегда одерживаешь победу. Никогда прежде я не встречал таких людей. Ты действительно особенный: в том, как мыслишь, какие решения принимаешь и остаёшься им верным. Этим ты мне нравишься, и не только мне. Даже неприятелей заставляешь задуматься об отношении к тебе. И по завершении очередной твоей борьбы я хочу сказать, что счастлив, но не удивлён.       Чонгук не может поверить. Неужели это и есть то самое?       «Ты особенный, Чонгук-а».       Но с той же осознанностью приходит и страх. Тяжёлый вздох срывается с его губ, и он наконец-то позволяет себе признаться:       — Я боюсь этого. Боюсь того, как люди могут воспользоваться этим. Я хочу злиться или ненавидеть в той или иной степени, но даже так я прощаю. Прощаю Его Величество Юнги за то, через что заставил меня пройти, прощаю Ионглианга за то, что появился, — он замолчал, впиваясь ногтями в запястье, — и Его я тоже прощаю. Потому что в их хаосе ими движет любовь, и я сразу нахожу оправдания их поступкам.       — Может быть, поэтому ты всё ещё тот, кем был полтора года назад?       Рука Ёндже гладит по голове, нежно и ласково, словно будь он его ребёнком. И как хочется прижаться к нему, такому тёплому, сказать спасибо за всё, что он для него сделал, но бета встаёт, кивая на вещи.       — Извини, есть кое-что, что я должен сделать, Чонгук.       Ёндже просит идти за ним. Проходя по коридорам, он всё ниже опускает голову, потому что каждый взгляд в их сторону для него вдруг какой-то презрительный, но вокруг всё как прежде. У всех свои заботы и жизни. Но у Чонгука её больше нет, не стало ещё с холодного ноября. И пусть никому не признается, он всё ещё ждёт.       Кто-то скажет, что это глупо, одни поднимут в удивлении брови, другие покрутят пальцем у виска, но какая ему до этого разница? Чонгук и сам думает, что это нелепо, как детская мечта в волшебство, однако всё равно чего-то ждёт, даже если сам старается не думать об этом.       По коридорам блуждают слуги, они шепчутся и охают на разные тона — обед закончился два часа назад, и всем уже известна печальная история о наследнике, едва не утонувшем в королевском фонтане. О ещё одном участнике никому не известно. Чонгук думает, что это даже хорошо, ведь какая бы увлекательная история получилась. Бывший любовник повелителя спас его ребёнка, рождённого от законного мужа. Потеха, не иначе как редкие шутки среди слуг в их шепотках.       Пока он ощущал себя под давлением окружающих, жизнь во дворце шла своим чередом. По пути они встречают юношу, совсем ещё молоденького, с первого этажа, он рождён во дворце, поэтому вынужден жить здесь, но нисколько не жалуется, даже если желал иной для себя судьбы. А вот тот рыжий парень, давно работающий в этих стенах и живущий в пяти комнатах от него, известен печальным прошлым: когда ещё омег продавали, как скот, работорговцы, он прошёл через многое — на его счету около пяти хозяев, так что его ничем не пронять. За углом перед ними возникает знакомый мальчишка, очень трудолюбивый. Он — любимец Ёндже, работающий в дальнем крыле.       Чонгук резко останавливается и наконец-то осматривается. Неудивительно, что он не помнит, ведь его здесь давно не было. Ёндже не замечает чужие метания, и альфа не решается что-то спросить, лишь неуверенно смотрит через плечо, ища предлог для того, чтобы уйти, но показавшиеся знакомые резные двери унимают пыл. Возле них никого, что существенно отличается от того, что было полтора года назад, словно это место, как и тогда вначале, неживое.       Он паникует, не понимая, чего собирается Ёндже добиться, приведя его сюда, но что бы это ни было, он не хочет, дабы было вновь больно. Однако задавать вопросы уже ни к чему и Чонгук мысленно ругает себя, что не решился раньше. У дверей бета остановился. Альфа чувствует напряжение, хотя тот совсем не напряжён. Ёндже поворачивается к нему боком и делает шаг назад, освобождая проход.       — Иди. Тебя там ждут.       Знает ли кто-нибудь чувства долго ожидающего человека? Ожидающего утром, за обедом, вечером перед сном и даже в самом сне. Где ожидание сочится из всех приветствий ожидающего, из каждого незначительного разговора, из его очередного прощания. Где тоска в холодных простынях, в каплях на чашке, в не меняющихся знакомых лицах и наступающем вечере. Где каждый шорох ковра кажется знакомым шагом, а каждый смех кажется родным. Где он стремится увидеть невозможное и услышать желаемое. Где каждый день он пытается с многочисленных попыток чисто дышать, без надрыва, без тревожно вздымающейся груди.       Сердце не бьётся в ускоренном темпе под каждую секунду, тревожа хозяина. Оно как будто испугалось того, что его ждало.       Не верит.       «Это шутка?», — думает он про себя.       Смотрит недоверчиво на стоящего сбоку юношу, но тот предельно серьёзен, уголки его губ даже немного приподняты. Отрицание, от которого волосы встают дыбом.       Он хочет прикоснуться к золотым ручкам, но рука совершенно не ощущается. Ему хочется осесть на ковёр и наконец выдохнуть, прикрыть глаза ладонями и шептать как умалишённому о том, что дождался.       Дождался.       Бета не говорит идти вперёд или назад, не торопит его ступить к дверям, не отталкивает в сторону коридора, обратно. И Чонгуку действительно тяжело от осознания того, что у него есть выбор уйти. Даже такой вариант рассматривается. Чимин действительно дал ему выбор, перед самыми дверьми, перед самой встречей.       Чонгук ждал и хочет получить то, чего заслуживает. В полном предвкушении он толкает бесшумные двери, но всё ещё не верит.       Здесь ничем не пахнет, ни пионами, ни тягучей древесиной, от того грустно, но вот тонкий шлейф густого запаха тянется к нему и какое блаженство его вновь вдохнуть. Он слышит шаги от окна к центру комнаты, но всё так же стоит у дверей, боясь шелохнуться. Чонгук не чувствовал собственного тела, его сковало по рукам и ногам. Понадобилось, наверное, всё бесстрашие королевства, чтобы поднять взгляд.       Чёрные знакомые глаза смотрят на него. Чимин удивлён, даже слишком, осматривая его, сильно повзрослевшего. Ну да, Чонгук давно перестал быть мальчишкой: плечи стали шире, бёдра крепче, его лицо утратило детскую припухлость, заострившись в скулах, сам он прибавил в росте не меньше полголовы.       — Здравствуй, — в ответ лишь несмелый кивок. Чимин растягивает пухлые губы в приветливой улыбке. — Ты так вырос, Чонгук. Стал ещё краше.       Челюсти не размыкаются. Он боится наговорить лишнего.       — Спасибо.       Мужчина осматривает комнату, как всегда, идеально убранную: с кроватью, где на покрывале ни складки, с книгами без единой пылинки, сами они одна к одной, в чётком порядке.       — Здесь довольно прохладно, — делает вывод он.       Верно, её давно не прогревали. Король вновь поворачивается к нему.       — Я не заметил твоих вещей.       Чонгук устремляет взгляд на полочки туалетного столика, где всегда стояли эфирные масла, — ни единой бутылочки, всё чисто.       — Они, скорее всего, испортились. Полагаю, слуги их выбросили, — мужчина непонимающе сводит брови на неуверенный тон, и Чонгуку точно нужна медаль за спокойное пояснение, но выходит даже как-то смущённо: — Я больше не живу здесь.       Он действительно не видел смысла в этом, как и носить подаренное украшение. Стало вдруг не по себе от мысли, что прислуга наблюдает за этим стыдом. Если бы Чонгук продолжал делать эти вещи, то выглядело бы это так, словно он глупец, ожидающий самого короля.       — Как давно?       — Больше года.       Чимин бледнеет и сконфужено замирает на месте. Его грудь сдавливает от произнесённых с лёгкостью слов и непринуждённой улыбки.       — Я… не знал.       Лицо юноши даже не меняется в выражении, из-за чего правителю становится жутко неловко.       Взгляд Чимина неуловимо перемещается. Чонгук сначала не понимает, почему тот не моргает, но вскоре непроизвольно ёжится, когда осознаёт, что он рассматривает правую мочку, где отсутствовала серьга.       — Почему ты здесь?       Он сам не верит, что спрашивает это. Потому что даже если надеялся, что мужчина пришёл к нему, чтобы вернуться, он не может показать себя слабым, когда это окажется не так. И звучало это, словно он не надеялся на то, что Чимин придёт к нему вообще. Будто бы он устал надеяться. Удивительно, как уколов себя под рёбра этой фразой, он с точностью уколол и короля.       — Я хотел сказать спасибо за… то, что ты сделал. Мы все хотим.       Почему-то Чимин не может сказать «за моего ребёнка» именно юноше. Так ему кажется, будто он предатель.       Чонгук же каменными усилиями удерживает на лице невозмутимость. Внутри ураган, сносящий всё на своём пути, но он не позволяет то узреть. Ему кажется, что если он сейчас оступится, то уже не встанет с колен. Чимин действительно пришёл не к нему.       Глупый. Всё такой же глупый мальчишка, которым был полтора года назад. Всегда же говорил себе: не хочешь расстраиваться — не ожидай.       — Да, — на большее и сил не хватит. — Если это всё — я пойду.       Чонгуку больно до крика, но он уйдёт. Возможно, упадёт в комнате на кровать и не встанет до завтрашнего дня, или, возможно, поскользнётся на ступеньках и испустит последний выдох, лёжа поломанными костями в конце лестницы. Он ещё не решил.       — Подожди.       Тормозит. Боги, почему мужчина сказал ему остановиться, неужели он зарыдал прямо здесь? Чимин подходит ближе и ему страшно, что он не выдержит такой близости.       — На самом деле я хотел кое-что сделать для тебя. Но это далеко отсюда. Если хочешь, мы можем поехать вместе или в разных каретах. Но выезжать нужно сейчас.       — Хорошо.       Чонгук в смятении выходит за дверь, не дожидаясь короля, незаметно сжимающего кулаки.       «— Я так испугался. Прости меня, это моя вина. Я готов принять любое наказание… Это было так глупо, я не должен был оставлять его без присмотра, но, пожалуйста…       Лианг нервно сжимал пальцы на грани истерики, наблюдая, как Чимин задумчиво качает задремавшего ребёнка на руках, прислонив его лицом к груди.       — Чимин, пожалуйста…       Правитель молчал, побуждая нервничать даже Его Величество Юнги, сидящего на кушетке.       Альфа поцеловал сына в лоб, ласково поглаживая по голове. После всё же удостоил вниманием мужа.       — Успокойся, — мягко и задумчиво произнёс он, наконец. — Я не виню тебя.       — Спасибо…       Его Величество Юнги встал, протягивая руки к внуку, и Чимин передал Намджуна ему.       — Благодари Всевышнего, Лианг, за то, что Чонгук успел. Представить себе не могу минуту, в которой его там не оказалось.       Папа унёс ребёнка в детскую, оставляя их наедине. Чимин был задумчив, будто бы позабыв о том, что в комнате не один, омега всё ещё напуган, чтобы давать о себе знать. Прошло порядка двадцати минут, прежде чем Лианг решился прервать повисшую тишину.       — Думаешь о нём? — голос дрогнул, когда омега продолжил: — О Чонгуке?       — С чего ты взял? — спросил альфа, игнорируя то, что муж понимает, о ком говорит.       Взгляд Лианга был странного выражения, его усмешка пропитана болью.       — Ты всегда о нём думаешь. Постоянно и везде. Твоя жизнь — это сплошные мысли о нём. Каждую ночь, ложась с тобой в постель, я надеюсь, что ты проявишь ко мне внимание, мне и физическое — радость. Но я тебе не интересен, даже во время течки я не привлекаю тебя. Говоришь о работе и уходишь. Мне горько думать о том, что ты никогда меня не полюбишь так же.       Чимин не отрицает. Лианг стал ему дорог как член семьи. С рождением Намджуна альфа был очень благодарен ему и счастлив, но не более.       — Я смирился, но… Скажи мне, — супруг смотрел на него, не контролируя накатывающуюся на глаза влагу. — Неужели я настолько ужасен?       — Нет…       Он не утешает его, пока тот пытается дышать. Его ничто не сможет утешить. Лианг берёт себя в руки не с первого раза, но он пытается. Ему тоже больно, потому что он влюбился ещё сильнее в короля за полтора месяца до вестей о беременности.       Мужчина был заботлив и любвеобилен, уделял много времени, откладывал работу и выполнял все желания. Всё, чего он хотел, и даже то, что Чимин всегда делал только с другим. Омега говорил, что хочет объятий, в то время, как муж должен читать ему сочинения великих поэтов — сотни стихотворений, наполненных откровениями о любви и нежности к возлюбленному. Чимин терялся, но всё равно читал отстранёно их, его и Чонгука, любимый томик в кожаном переплёте. Ему было горько, ведь чтение всегда являлось для них слишком личным, так как стихотворения, прочитанные по очереди, были их способом признаний в любви друг другу.       — Все эти месяцы меня интересовало только одно, — омега выдохнул и как-то странно, словно с надеждой, спросил: — Почему ты не вернулся к нему?       Чимин хмыкнул. Почему?       — А что мне оставалось делать? — Ты — главная причина счастья и здоровья нашего сына. Мне хотелось, чтобы вас не тревожили никакие заботы.       То, для чего требовались все силы, было на кончике его языка, готовое сорваться.       — Ты спросил, ужасен ли ты. Нет. Нисколько. Ты можешь быть его противоположностью, а можешь быть похожим на него.Но правда в том, что ни такие же черты лица, ни одинаковый характер не смогут заставить меня полюбить кого-то другого.Пусть похожий, но всё же чужой, а он — мой, понимаешь? Прости, но я действительно не люблю тебя, — разрушая всё, мужчина ломал своего супруга. — Всё, что я делал до этого момента, было лишь для Намджуна. Я бесконечно благодарен за сына и уважаю тебя как члена моей семьи, но на этом всё.       Лианг встал, спокойно отходя к окну, его глаза блестели от слёз, что он попытался скрыть, и Чимин сделал вид, что не заметил. Ведь так будет проще. Так не нужно будет говорить утешительных слов о том, что всё в порядке, потому что это ложь. Лиангу не нужна эта фальшь и притворная улыбка, которая лишь заставит его обманываться. Но и то, чего он был достоин, Чимин не мог ему дать.       — Знаешь, теперь всё, что стану делать я, тоже будет лишь для сына, — он старался звучать как можно убедительнее и твёрже. — Мне всё равно никогда не заставить тебя полюбить меня — больше я не буду пытаться, — ничего, кроме горечи, в его тоне не угадывалось. — Ты свободен. Можешь делать, что угодно. Оставайся уверенным, Намджун будет в порядке. А сейчас... Не мог бы ты... оставить меня одного?       Чимин кивает и уходит. Прижавшись лбом к дверям, он слышал, как внутри Лианг тихо плакал, но, переступив через себя, пошёл от покоев прочь, потому что ему нечем помочь».       

***

      Ехать в разных каретах было бы слишком странно, но и ехать в одной было не лучшей идеей. Неловкость так давила на них, что Чонгук захотел расстегнуть верхние пуговицы на рубашке, так ему было душно, но он боялся двинуться. Всю дорогу он не мог смотреть на Чимина, когда тот в свою очередь кидал взгляды всё чаще. Неловкости было место быть не только из-за ситуации, в которой они находятся, но и потому, что раньше они всегда ездили бок о бок в тёплых объятиях.       Сейчас же они сидели друг напротив друга по разным углам. Непривычно. И слишком много воспоминаний, вызывающих ностальгическую грусть. Чонгук боялся повернуть голову, Чимин опасался быть пойманным за подглядыванием. Дорога была долгой, по крайней мере так казалось юноше, который всё не мог дождаться приезда. Раньше он хотел вывернуться наизнанку, чтобы побыть с мужчиной рядом, но сейчас в его груди болело от этой близости.       Чимин не вернётся. Возможно, он вообще его больше не любит.       От таких мыслей хотелось выть и выйти из кареты подальше отсюда, а не глотать горький ком из смешавшихся красок. Больше, чем через час настало ощущение чего-то знакомого, он нахмурился, рассматривая дорогу из небольшого окошка, и почему-то взволнованно выдохнул, уставившись на собственные руки на коленях. Но внезапно карета остановилась.       — Приехали, — как-то мягко сказал правитель, заглядывая в его глаза.       Он заволновался ещё больше, стоило тому выйти из кареты. Осторожно шагая по ступенькам, альфа сошёл, оглядываясь. В нос ударил запах чего-то знакомого, и Чонгук ещё раз осмотрелся, замечая на себе сочувствующе-тёплый взгляд короля. Двухэтажный домик с небольшим палисадником справа, сзади росли молодые деревца на небольшой полянке в окружении диких цветов. В двадцати метрах от них на корточках сидел малыш, собирая, видимо, до этого упавший из ручонок букет жёлтых цветов. Они, с маленькими лепестками на тонком стебле и редкими крохотными листиками, напоминали лекарственные растения.       Мальчик поднял голову, вгляделся и открыл рот.       — Его Величество! — он сорвался с места в сторону ближайшего дома, сверкая пятками, белая свободная рубашечка развевалась за его спиной. Он вновь крикнул: — Его Величество и Чонгук-и приехали!       Чонгук повернул голову к королю, откровенно ничего не понимая, и вновь взглянул на вход, где скрылся мальчуган. Казалось, весь его мир перевернулся, когда по крыльцу он узнал собственный дом. Он пошатнулся, чувствуя чужую ладонь на плече, не давшую ему упасть.       В проёме двери показалась знакомая фигура, из-за которой выглядывала ещё одна.       — Чонгук!       Дрожь сковала всё тело, руки затряслись, колени подводили его, подкашиваясь. Папа с отцом спустились с крыльца, спеша навстречу, но всё, чего хотел Чонгук, это упасть в обморок.       — Папочка… — шептал он себе под нос чуть слышно, и сам едва слышал свой голос. — Отец…       Родители, поседевшие у висков, с уже ставшими более глубокими морщинами у рта и с заметно тусклыми от возраста глазами, бежали к нему. Папа плакал, хватаясь за ткань рубашки у сердца, и он почувствовал, как сам начинает трястись. Его забило с такой силой, что челюсти застучали, ему думалось, что ещё секунда и он рассыплется в труху.       Словно в предупреждение он выставил руки, будто прося остановиться, и в эту же секунду его, беспомощно осевшего на колени, разразило безудержным рёвом. Чонгук закрыл ладонями глаза, пытаясь, наверное, их вдавить в глазницу. Всё то, что так давно держалось в нём, текло сквозь ладони, широкими дорожками катясь по его лицу.       Пяти лет должно было быть достаточно, чтобы без стыда взглянуть на родителей, да вот только сердцу не прикажешь.       Чимин отошёл подальше, освобождая место, пока господа Чон молча садились рядом с сыном, обнимая его. Они не произнесли ни звука, моча рубашки и щёки слезами. А после так же вдвоём поднимали на ноги трясущегося Чонгука, чьи челюсти всё ещё стучали от истерики, как при холоде. Альфа опять попытался осесть, но заботливые родители ему не дали, направившись в дом.       Там заварили успокаивающий отвар и травы от головной боли, потому что у него раскалывалась голова после самой масштабной истерики в его жизни. Родители всё никак не могли нарадоваться, тиская своего взрослого ребёнка, и с ними он действительно был малышом.       Они целовали его опухшие щёки, обнимали и держали за руки, не отпуская. За столом пододвинули к нему стулья и сели с обеих сторон, хоть Чонгук всё ещё стыдился посмотреть им в глаза. У Чимина у самого потеплело в груди от картины встречи после долгой разлуки, ведь он сейчас сам налаживает отношения со своим оставшимся родителем, и теперь уже не представляет себе жизни без него.       — Чонгук-и, как же ты вырос, — папа снова был на грани плача, но держался, понимая, что если начнёт, то закончат они втроём. — Я так рад, что ты вернулся. Не зря мне сегодня снились розовые пионы у нас в саду.       Они разлили чай из трав по чашкам. Чонгук озадачился словами родителя, но отец пояснил:       — Мы знали, где ты и что с тобой. Через месяц после того, как ту злосчастную таверну сожгли, к нам приехал человек с бумагой — на ней стояла королевская печать. Его Величество послал нам письмо.       Чонгук кинул взгляд на Чимина.       — В нём говорилось о тебе, о твоём самочувствии, о том, что ты теперь живёшь во дворце.       В невероятном неудобстве Чонгук смотрит на отца исподлобья.       — Получается, вы всё это время знали. Мне стыдно за то, что я не вернулся домой сразу же.       — Сынок, — папа улыбнулся, беря его ладонь, и положил голову ему на плечо, — мы не обижены, и, тем более, не злы. Ты не представляешь, как мы были счастливы, когда узнали о том, что с тобой всё в порядке — нам, как родителям, было этого достаточно. Тебе нужно было время, мы всё понимаем. Главное — ты сейчас дома.       — Ваше Величество, — позвал отец, — возьмите яблочный пирог, — он же Вам так нравится.       — Благодарю, господин Идон.       — В тот раз Вам так понравились яблоки, — папа, у которого опять дрожали губы, подхватил слова, чтобы отвлечься, и поднёс к правителю тарелку ближе. — Поэтому я добавил в этот раз побольше.       — В тот раз? — Чонгук осмотрел короля, охотно поедающего папин пирог прямо руками.       — Его Величество часто навещает нас. Это такая честь! Каждый приезд — большой праздник!       Набивший щёки, мужчина застыл, виновато улыбнулся ему и дальше продолжил жевать, будто это не он два с половиной года наносит визит его родителям.       — Ваш тёплый приём не оставил меня равнодушным, — милая улыбка топит папино сердце, и он, растроганный, подкладывает тому ещё один кусок. — Моя воля — остался бы здесь жить.       — Боги! — отец хлопает в ладоши со счастливой улыбкой. — Для нас такие слова от самого короля — лучшая похвала на свете!       — Как ваша мастерская? — невзначай и легко произносит Чимин, запив пирог чаем из чашки. — Что насчёт расширения?       Папа раскладывает сладкие печенья на тарелке и пододвигает к Чонгуку его чашку ближе. За углом мелькает белая тень, которую он краем глаза замечает, и альфа отклоняется в сторону, но там никого не оказывается.       — На это требуются большие деньги, — папа наконец-то садится на стул.       — Готов вложить столько, сколько потребуется.       Чонгук округлил глаза.       — Ну что Вы, Ваше Величество, не нужно. Вы и так нам очень помогли — мы в вечном долгу Вашей милости. На нас уже все соседи косо смотрят — понять не могут, откуда такие деньги.       — Не переживайте, господин Идон, это не так много, в конце концов здесь слишком радушно.       Удивляться было некуда, но Чонгук всё удивлялся и наконец-то подал голос:       — Только не говорите мне, что Его Величество помогал вам с деньгами.       — Мы, честное слово, отказывались, хоть и было неудобно, — папа приложил руку к груди, в неловкости кидая на него взгляд, — но в какой-то момент мы приехали и узнали, что у нас, оказывается, меняют крышу. Нам всё ещё неловко.       — Мне не в тягость, поверьте, — он снова отпил невозмутимо из чашки. — Мне лишь хочется сделать приятно жителям этого дома. Собственно, о жителях… — куда-то в сторону. — Может, уже выйдешь, дружок?       Чонгук нахмурился при вопросе и посмотрел туда же, куда и король, поймав детский взгляд. Стоящий малыш, увиденный ими на улице, засмущался, прячась за стену, и аккуратно высовывался, чтобы посмотреть на него.       — Чан-и, иди сюда.       Мальчик замялся и подошёл к омеге, но взгляд его оставался прикованным к Чонгуку. Его вьющиеся волосы обрамляли лицо, ребёнок был черноглаз и пухлощёк. Маленькие ладошки схватились за рукав взрослого, и детским тоном, высоким и тонким, он спросил:       — А почему Чонгук-и не обнялся со мной? Братик меня не любит, папа?       Если бы Чонгук мог, то тотчас бы осел, но, уже сидя на стуле, он просто открыл рот. Родитель поцеловал ребёнка в лоб, и посмотрел на него нечитаемым взглядом, понимая, что всего-навсего забыл рассказать об этом, но малышу он сказал совершенно другое:       — Он ещё не привык, понимаешь, солнышко?       — Но я так ждал братика! Я даже собрал все свои игрушки, чтобы показать ему.       Его нижняя губа причудливо надулась в обиде. Чонгук встал со стула, обходя папу, присел и взял маленькую ладошку в руки, от которой приятно пахло сладкими мандаринами.       — Сколько тебе, Чан-и?       Ребёнок думает и показывает четыре пальца. Альфа шумно вздыхает, чувствуя комок в горле, и крепче сжимает маленькую ручку. Сзади раздаётся голос отца.       — После того, что произошло, — он тяжело сглотнул, — буквально через неделю мы неожиданно узнали, что Сон беременный. Чан-и родился первого мая.       Чонгук ошарашенно поворачивается к отцу. У него, оказывается, всё это время был младший брат, о котором Чимин знал. Обиженный взгляд направляется на короля, но следом тёплый на младшего брата. Он был милый и смотрел с надеждой в больших глазах.       — Пойдём смотреть твои игрушки?       Тот подпрыгивает козочкой, кидаясь на шею, и тянет за руку на второй этаж.       — Да! Да! Пойдём скорее!       Он жил в комнате Чонгука и, на удивление, у него было много игрушек. Ребёнок рассказывал по одной очень увлекательной истории на каждую, смешно при этом глотая окончания слов и иногда путая буквы. Больше половины были куплены Чимином, но в особенности ему нравилась деревянная игрушка белоснежного коня, и брат мило прощебетал, что его зовут «Лигель».       Над его кроватью, на которой раньше спал он, висел старый портрет его самого, сделанный когда-то на заказ художником. Там ему было пятнадцать, как раз перед тем, как его запах впервые проявился. Чан-и, видимо, много раз рассматривал картину, раз сразу и без труда узнал его.       На полках находилось много детских книг, и все они были также куплены мужчиной. Чан-и делился тем, что ходит в школу, где его учат письму крючочками и даже буквам. Он не умел пока читать, говоря, что обещал Его Величеству прочесть все подаренные книги, но он знал, как выглядят слова «отец», «папа» и «Чонгук-и».       — Его Величество сказал, что я должен знать, как пишется твоё имя, потому что оно, — Чан-и замолчал, прикладывая палец к губе и по-детски задумался, — кла… Кр-р-расивое.       А сердце Чонгука каждый раз болело, стоило малышу начать рассказывать, как «Его Величество» к нему добр, и часто привозит ему сладкие и большие апельсины из далёкой солнечной страны.       Но детская радость вскоре подняла и его настроение, и уже Чонгук трепал брата за пухлые щёки, щекоча до громкого смеха. Тот всё носился вокруг него, плюхался на коленки и постоянно звал по имени, таская за палец.       За окном вечерело и Чонгук, держа брата на руках, спустился вниз. Кроме родителей, в доме никого не было, и он в панике завертел головой, что заметил отец.       — Его Величество ждёт на улице, — его голос и взгляд были слишком проницательными, и альфа поёжился.       — Ты уже уходишь? — запаниковал ребёнок на руках. — Не надо! Я хочу, чтобы ты остался! Пожалуйста, братик, я так долго ждал!       — Тише, я никуда не ухожу.       — Обещай! — вскрикнул он, строя глазёнки.       — Чан-и, — позвал отец и забрал ребёнка себе, окидывая его взглядом, — не надо.       А с кухни высунулся папа — он, как и отец, провожал сына глазами до самой двери.       Чонгук вышел на улицу, замечая Чимина у повозки, на которой они приехали, и направился к нему. Вот и всё — сейчас они расстанутся. Мужчина привёз его домой и сейчас должен уехать к своей семье. А ведь он даже с Ёндже и господином помощником не попрощался.       Чимин задумчив, смотрит в чистое небо и опускает на него взгляд, едва он приближается. Они стоят в тишине, которую прерывает мужчина.       — Прости, что не сказал о том, что наведываюсь к твоим родителям, и за то, что смолчал о младшем брате. Я хотел подождать момента, когда ты будешь готов.       — Всё хорошо. Я рад, что это происходит сейчас — раньше я, правда, не был готов к такого рода новостям.       — Теперь ты дома. Надеюсь, это было выше всех твоих ожиданий, когда я сказал, что хочу сделать что-то для тебя.       — Да, — Чонгук боится, но всё равно говорит: — Теперь у каждого из нас есть, куда вернуться.       Чимин кивает, но молчит. Чонгук пытается понять его. Неужели он на самом деле больше его не любит? Юноша волнуется, но они не могут стоять здесь вечно.       — Скажи, — взгляд угольно-чёрных глаз устремляется на него, — стоит ли мне отступить?       Лицо Чимина напряжённое, он серьёзен и смотрит прямо в глаза.       — А ты хочешь?       — Нет, — такое чертовски правдивое.       Жар поднимается к его груди, надувая её, и та всё грозится разверзнуться всплеском задушенных им самим чувств. Правитель выдерживает паузу, за которую сердце готово было сломать рёбра.       — Глупо это спрашивать у меня. Ты сам волен решать, как тебе поступать.       — А ты хочешь, чтобы я боролся?       — А за что именно ты желаешь? — отвечает мужчина вопросом на вопрос.       Чонгук не думает ни секунды.       — Всё, чего я желаю, это ты.       Глаза горят от набежавших слёз, губы дрожат от признаний, впервые за полтора года прозвучавших. Так непривычно, но нужно именно в эту минуту.       — По той же причине я всё ещё здесь.       Они рвутся навстречу одновременно. Чонгук неуклюже ступает по земле, впиваясь пальцами в чужую спину, чувствуя как волосы на затылке сминаются крепкой ладонью, пока его разворачивают. Он несильно бьётся о качнувшуюся карету и ловит пухлые губы, сладко его целующие. Жар пульсирует в низу живота, циркулирует по телу, взрываясь где-то в голове. Он желал эти губы, они сочные и бесконечно мягкие, язык за ними скользкий и проворный.       Чимин давит своим напором, как и Чонгук, сталкиваясь зубами в порыве жажды, и наслаждается влажными звуками, стоная еле слышно в такой же стонущий рот. Они сминают одежду друг друга, сжимая кожу под ней, и стараются не упасть вдвоём на колени из-за слабости в ногах.       — Как же я соскучился, — король обхватывает ладонями чужое лицо, шумно дыша в растерзанный рот, колено скользит меж юношеских бёдер. — Мой мальчик, мой Чонгук-и. Люблю тебя, слышишь? Едем домой, малыш?       Чонгук безостановочно кивает и скулит, когда его вновь целуют, но нежно и легко. Он даже не представляет, что пришлось испытать извозчику, всё это время смиренно молчавшему.       — Но родители… Что я им скажу?       — Они знают, — пугает его мужчина, в то время, как раздаётся звук открывшейся двери, на который Чонгук поворачивает голову. — С того самого момента, когда подошли близко, потому что ты пахнешь мной. И сам подумай, я ухаживал за тобой во дворце, помогал всё это время твоим родителям и приехал сюда с тобой вместе. Что ещё они могли подумать?       Чимин отходит на метр сам и посылает господам Чон улыбку. Те спускаются с крыльца, и первым к ним бежит самый маленький.       — Ты уезжаешь? Я так и знал! Братик Чонгук-и опять уходит. Не надо, — прижимается к нему, севшему на корточки, и взвывает: — Отец, скажи, чтобы он остался.       — Прости, Чан-и, но мне нужно уехать.       — Малыш, — Чимин тоже садится на корточки и прикладывает ладонь к пухлой щёчке, — брат будет приезжать к тебе в гости так часто, как только сможет.       Младший брат думает и тянет с грустью:       — Точно?       — Даю слово.       Они прощаются. Отец тяжело смотрит на короля, призывая к чему-то, папа отдаёт остатки пирога и целует его в обе щеки. Они всё никак не наобнимаются вчетвером, папа едва не плачет, отчего у всех глаза на мокром месте и, напоследок обняв, отходит. Они провожают их до самого конца, пока карета не скрывается из виду.       «Я вижу, ты полон уверенности в том, что делаешь. И если это так, а ты счастлив, то и мы счастливы».       Чонгук задумывается над словами отца, пока в карете принимает чувствительные поцелуи в шею, сидя на чужих бёдрах.       

***

      Вещи в беспорядке разбросаны по ковру, не такому уж чистому после того, как вчера ночью на него было пролито красное вино, зеркало запачкано следами от рук в дополнение покрывшееся капельками воды из-за горячего дыхания. Покрывало, скомканное и запачканное белесыми высохшими пятнами, лежит у кровати, брошенное со вчерашнего вечера.       — Чёрт, я готов умереть от жажды, — Чимин лежит звёздочкой на простынях, пытаясь отдышаться, и целует взмокший висок уставшего Чонгука, лежащего на его левой руке.       Юноша с усилием поднимает туловище и встаёт в поисках графина с водой, набирает чашку и возвращается обратно. Распутно раздвинув ноги, он усаживается на голый торс, набирает в рот воды и скользит рукой по влажной вздымающейся груди. Он останавливается напротив губ, что заранее раскрылись, и накрывает их, вливая в рот воду и позволяя утолить жажду.       — Ещё.       Чонгук усмехается и опять набирает воды, ощущая движения ладоней на своей пояснице. Между ягодиц липко, чужая сперма ещё вытекает из разработанной дырочки, пачкая живот мужчины. С первого раунда всё ещё пылает в месте проникновения между бёдрами, которые король решил опробовать. Чимин гладит талию, липкую от пота, и перемещает руки на упругие ягодицы, любовно сжимая и раздвигая в стороны.       — Ты словно искусство — готов любоваться тобой часами.       Чонгук смущён, но отставляет чашку на столик у постели и садится ровно, пока король оглаживает окрепшие бёдра, смотря ему прямо в глаза.       — Твои бёдра, — шепчет он ему, поднимает руку и надавливает на пухлую нижнюю губу, чувствуя, как кончик чонгуковского языка облизывает его подушечку пальца, — они больше, чем просто красивы.       Он опускает взгляд вниз и нежно ведёт пальцами по его шее и груди, доходя до низа живота. И смотрит он так, словно мальчишка для него действительно живое искусство во плоти. Чонгук без раздумий льнёт в родные объятия, когда король протягивает руки.       — Иди ко мне, я хочу твоих объятий.       Чимин стискивает его, укладывая на грудь и устало откидывает волосы назад, рассыпая их по подушке.       — Слишком нежно. Что с тобой?       — Тебя не было два дня — я соскучился.       — Это же всего лишь двое суток, не так уж много, тем более, когда дело касается визита родителей.       — Ты уехал на один день, а в итоге остался там ночевать!       — Чан-и попросил меня побыть с ним. А он — такое милое создание.       — Да, дети удивительны, — и хнычет, утыкаясь Чонгуку в волосы носом. — Не хочу никуда идти.       — Ты сам как ребёнок, — Чонгук смеется, поглаживая лицо возлюбленного, пока тот, как довольный кот, мурчит.       Раздаётся стук в дверь. Ёндже заходит внутрь, не поднимая головы, ему хочется сморщить нос от стойкого запаха пота и спермы, вперемешку с запахами пиона и древесины. Они неплохо вчера развлеклись после долгой разлуки, разбудив, наверное, весь дворец.       — Ваше Величество, Ваш сын желает Вас видеть.       Чимин сразу же подскакивает с постели, сверкая голыми ягодицами, из-за чего Чонгук смеётся, удобно укладываясь на подушке.       — Уже иду.       — Ваше Величество.       — Что такое? — занятый поиском вещей в полном бардаке, мужчина останавливается возле смеющегося Чонгука и решительно тянет его за руку, стаскивая с постели.       — Простите за грубость, но Вам не мешало бы принять ванну.       — Ты прав, — охает он, поднимая альфу с пола на руки, и сдерживает смех, в отличие от Чонгука, в голос хохочущего от неловкой ситуации. — Пусть этим займутся.       Едва они остаются наедине, Чимин садится на постели, устраивая возлюбленного у себя на коленях, проводит носом по его шее и вдыхает у метки свой запах.       — Ты готов?       Чонгук наклоняется к нему, целуя щёку.       — Конечно.       После ванны они вместе выходят из покоев. Чонгук уже как три недели снова живёт там вместе с Чимином и больше не стесняется ходить с ним рядом по дворцу, прилично этим выводя из себя Джихё. Где он только не работал, но теперь вновь переведён в дальнее крыло, что сделано, в первую очередь, для удобства. Они выходят из дворца, направляясь к беседке, где завтракают Его Величество Юнги и Ионглианг.       Чонгук взволнован, когда маленький принц замечает отца и, счастливо взвизгнув, бежит навстречу. Чимин срывается к своему чаду, подхватывая того на руки, осыпая поцелуями пухлые щёки. Сидящие в беседке поворачивают головы. Лианг напрягается, но молчит — ему всё ещё нужно время. Альфе его жаль, на секунду он даже сомневается в том, зачем вообще пришёл. Омеге тяжело, и появление Чонгука здесь является поступком эгоистичным, но всё же это когда-то должно было произойти. Его Величество Юнги сначала улыбается сыну и поднимает взгляд на него. Чонгук делает поклон, получая кивок в ответ.       — Чонгук, иди сюда, — зовёт Чимин и опускает ребёнка на землю, сам присаживаясь на одно колено.       Он несмело подходит, замечая на себе взгляд Лианга, сидящий рядом с ним старый омега спокоен, хотя раньше ни за что бы не позволил даже приблизиться к внуку. Чонгук садится на колени, улыбаясь крохе, несмело протягивает руку.       — Здравствуй, малыш, — через сомнение тот всё же протягивает свою маленькую ладошку, забавно наклоняя голову набок. Чонгук смеётся. — Он замечательный.       — Все зовут его Джун-и, но я зову его Нам-и, и это никому не нравится. Считают, что это не совсем удачное сокращение от имени, — передавая ему ребёнка, Чимин счастливо улыбается .       Тот спокойно прислоняется к альфе, смешно выгибая брови, как это всегда делает его отец. Чонгук хихикает, мягко прижимая маленькое тельце, сладко пахнущее детством.       — Это мило! — и тянет на пробу: — Нам-и.       Ребёнок поднимает голову, тут же охая. Потянув ладошку к его правому уху, он берётся за серёжку, притягательно для него сверкающую на солнце из-за тонких завитков золота и необычной огранки камня. В ухе Лианга тоже находилась серьга с алмазом, но ничем не отличающаяся от украшения остальных членов семьи.       Они сидят недалеко на траве — Чонгук бы ни за что не согласился сесть в беседке, альфа уже вовсю тискал ребёнка, удобно расположившись на земле. Намджун был копией отца не только внешне, но и унаследовал все его привычки, что казалось милым особенно для него, ведь он прекрасно знал каждую из них. Малыш уже и сам охотно шёл к нему, совсем не зная, что он любовник его отца. Именно поэтому Чимин решил познакомить их раньше, чтобы сын приобрёл эмоциональную привязку и в будущем не испытывал к нему ненависти из-за Лианга.       В какой-то момент Намджун уткнулся носом в шею, уложив голову ему на плечо.       — Ему нравится твой запах, — замечает Чимин, вставая на ноги. — Идём в сад.       Чонгук поднимается, беря малыша за руку, тот в свою очередь подаёт вторую руку отцу. Юноша невольно представляет, как это их семья прогуливается по двору, и крепче сжимает маленькую ладошку, кляня себя за мысли, пришедшие в тот день у фонтана. Этот ребёнок должен жить, радуясь всему, что видит, потому что он прекрасный.       Пионовый сад цветёт — конец мая, бутоны покачиваются на тёплом ветру. Намджун срывается с места, бросая ладони взрослых, подбегает к одному из них, берётся за зелёный стебель и смешно вдыхает. Он шумно выдыхает ртом, возвращается обратно, чтобы вдохнуть его аромат у шеи, потом бежит обратно, утыкаясь носом в лепестки. Они смеются на пáру, переглядываясь, пока Чимин не подходит ближе, обхватывая за плечи.       Намджун рассматривает бабочку, сидящую на лепестках, но не трогает, а Чимин вдыхает запах с волос разомлевшего от объятий Чонгука, находя умиротворение.       — Наконец-то я дома, — шепчет король ему на ухо.       И Чонгук думает, что полностью с ним согласен.