План C

1

И в пролёт не брошусь, и не выпью яда, и курок не смогу над виском нажать. Надо мною, кроме твоего взгляда, не властно лезвие ни одного ножа. © В. Маяковский

      — Антон! — крикнул в трубку Арсений. — Конверт! В кармане моего пальто!!!       — Что там? — хладнокровно поинтересовался Шастун.       — Не знаю… Я еще не открывал. Сразу тебе позвонил.       — Это заслуживает похвалы, — улыбнулся в трубку детектив. — Сгораю от нетерпения узнать. Но давай так: вскроем его у меня дома через час? Ты успеешь доехать?       Арсений задумался, сколько ему необходимо времени, чтобы добраться до дома, собрать вещи и приехать к Антону.       — Что замолчал? Алле, Арс? Ты же обнаружил конверт, потому что надел пальто и собирался ехать ко мне?       — Д-да, — «подтвердил» Попов.       — Врешь, — прищурился Антон, заставляя Ирину, сидящую в кресле напротив, вздрогнуть от своего громкого голоса.       — Я правда собирался ехать к тебе. Я успею. Давай через час у тебя, — выдохнул Арс.       — Расскажешь, где ты шлялся целое утро.       — Расскажу, — покорно вторил журналист.       — Заедь по дороге в аптеку, купи баночки для анализов. Димка все-таки записал нас на сдачу завтра в 7.00.       — Понял. Принял, — деловито отрапортовал Арсений.       Спустя час и десять минут Попов поворачивал ключ в замочной скважине дверей Антона.       Шастун стоял в прихожей, скрестив руки на груди.       — Ты опоздал, — ровным голосом заявил парень.       — Пробки, — глупо улыбаясь, пожал плечами Арсений.       Услышав такой родной голос, на звук в прихожую ворвался Граф и чуть не снес журналиста с ног. Арсений обнимал пса и чесал загривок, приговаривая:       — Мальчик мой, соскучился? И я. Я так скучал. Ты даже себе не представляешь на сколько, — сказав последнюю фразу, Арсений поднял глаза и выжидающе посмотрел на Антона.       Они снова встретились взглядами. И оба чуть не утонули.       Море Антона — беспокойное, в нем вечный шторм, выносящий на берег зеленую тину и водоросли. Оно злится, волнуется, шипит, вздымая волны и с диким грохотом опуская их обратно. И ни одной живой душе не место в этой пенистой живой пучине.       В море Арсения — штиль. Голубые прозрачные воды, отражающие небесную гладь. Море манящее, море зовущее: «искупайся во мне, не бойся». Будто ветра и непогоды не существует вовсе. Будто эти аквамариновые воды способны укрыть от любой несправедливости жестокого мира.       Но стоит им только встретиться, слиться воедино, как спокойное море за несколько секунд превращается в бурю, в бесстрашного зверя, готового поглотить все, что находится поблизости. Штормящее море радуется и задает темп, поднимает высокие столбы воды и с оглушительным всплеском накрывает. Невозможно представить, какие силы и энергии высвобождались и рождались в этот миг в месте этой схватки. В ней нет выигравших и проигравших. Есть только два бесконечных моря.       Антон вздрогнул. Слишком долгий зрительный контакт. Слишком откровенный взгляд. Слишком много мыслей.       Море волнуется раз…       Арсений отвел глаза, отпустил пса и принялся разуваться, поглядывая на Шастуна исподлобья, будто извиняясь.       — Арс, ты покраснел, — не зная почему, заявил Антон.       — Кровь к щекам прилила, когда нагнулся ботинки развязать, — «надев лицо» как ни в чем не бывало, ответил брюнет.       — Ну-ну, — довольно ухмыльнулся детектив.       — Держи, — протянул конверт мужчина, заходя в комнату.       — Что, даже сам открыть не хочешь?       — Ну ты же ведешь это дело, вот и открывай.       — Ладно, — не стал сопротивляться Антон, отрывая «язычок».       Листок выпал на пол. Оба нагнулись, чтоб поднять и столкнулись лбами.       — Ай, Арс, у меня теперь шишка будет!       — Ой, ладно тебе… Кому твоя шишка интересна. А я не могу допустить, чтоб на этом идеальном лице появился какой-то изъян, — ощупывая собственный лоб, выдал Арсений.       — Оооой, оооой, ооооой, — протянул Шастун, театрально стряхивая что-то с ушей и волос Попова, — да это понты!       Арсений закатил глаза, но смех парня был настолько заразительным, что он не смог не присоединиться.       — Так, барабанная дробь, я открываю новую записку нашего маньячка, — басисто произнес детектив.       — Уже нашего? — несмело спросил Попов.       — Я тя умоляю, Арс. Твои маньяки — мои маньяки. Мы с тобой одной крови.       В комнате снова зазвучал смех. Она снова стала живой и уютной. Наполненной энергией и жизнелюбием.       — Итак, зачитываю, — важно произнес Антон, раскрывая листок.       Лицо Антона переменилось, выдавая нотки недоумения. Арсений вырвал лист и сам озвучил вслух написанное:

      — Салат ромэн — 200 г.       подсохший белый хлеб (лучше багет) — 100 г.       чеснок молодой — 1 крупный зубчик       масло оливковое extra virgin — 50 г.       крупное яйцо — 1 шт.       сок 1 лимона       соус вустерский — несколько капель       сыр пармезан тертый — 2 ст.л.       соль, свежемолотый черный перец       Шаг 1       Листья салата аккуратно промойте, обсушите бумажным полотенцем и уберите в холодильник до подачи.       Шаг 2       С белого хлеба срежьте корочку, мякиш нарежьте кубиками со стороной 1 см и подсушите до золотистого цвета в разогретой до 180С духовке. Пару раз крутоны (сухарики) в духовке нужно будет перевернуть.       Шаг 3       Раздавите чеснок и разотрите его с солью. Добавьте 1 ст.л. оливкового масла и прогрейте чеснок на небольшом огне. Добавьте в смесь крутоны и, перемешав, держите на огне 1-2 мин.       Шаг 4       Крупное сырое яйцо наколите с тупого конца и опустите на 1 мин. в кастрюлю с едва кипящей водой.       Шаг 5       Натрите салатную миску чесноком и выложите в нее зелень.       Шаг 6       Сбрызните маслом и аккуратно перемешайте. Приправьте солью и перцем, добавьте лимонный сок и несколько капель вустерского соуса и снова перемешайте.       Шаг 7       Разбейте яйцо и вылейте на салат, перемешайте, чтобы оно покрыло салатные листья. Посыпьте салат сыром, перемешайте, добавьте крутоны и еще раз перемешайте.

      — Это че? — вопросительно посмотрел Антон.       — Рецепт, — пожал плечами Арсений.       — Это типа он заботится о том, чтобы мы не голодали? Или навязывает свои кулинарные предпочтения? Я вообще не любитель…       — Цезаря, — вместе произнесли парни, осознавая смысл написанного.       — Брелок в виде буквы «C» — тоже скорее всего отсылка туда же, вещица, сделанная на заказ, специально для тебя. Надпись на латыни на зеркале... — Антон взялся за голову, нервно ероша волосы. — При этом убивать тебя он не собирается, лишь хочет извести, пощекотать нервы таким изощренным способом. Думай, Арс, думай: может, ты статью про какого-нибудь Цезаря написал? Может это имя употребляется в переносном смысле? Может это как-то связано с твоим прошлым?       Арсений отрицательно покачал головой:       — Нет, ничего такого не припоминаю. Но я пороюсь еще в своей голове, авось что припомню.       — Уж, постарайтесь, Арсений Сергеевич. Без Ваших чертогов разума нам никак не обойтись, — сострил Антон, уходя на кухню.  

2

Самое ценное в жизни и в стихах — то, что сорвалось. © М. Цветаева

      Вечер выдался крайне теплым и уютным. Оба соскучились по компании друг друга, хотя даже сами себе не позволяли в этом признаться. Антон, обжигая пальцы и перепачкав гору посуды, пытался приготовить драники. Арсений заливисто смеялся, подтрунивая над ним и слушая очередную порцию мата, свалившуюся на его интеллигентную филологическую голову.       — Тох, ну признай, готовка — не твое?       — Еще какое мое! Добавки попросишь, еще отбирать буду. Ммм, пальчики оближешь!       — Кому? — вздернул бровь Арсений, вставая со стула.       — Да хоть и мне, — не растерялся Шастун. — Или у тебя есть другие варианты?       Попов, не ожидая такого ответа, вплотную приблизился к парню и взял в свою ладонь его руку, дуя на ожог, который успел превратиться в пузырь.       — Красивые кольца, — заключил он.       Сердце Антона бешено забилось, а разум выдавал: «Ты что творишь, Попов?» Он хотел было отдернуть руку, отстраниться, но почувствовав тот трепет, с которым сжимали его ладонь, не смог этого сделать. Стоял и смотрел в голубую бездну, прикрытую длинными пушистыми ресничками. Ожог перестал пульсировать и гореть. Горело что-то внутри, будто цистерну теплоты и нежности разом вылили на бедного парня.       — Горит, Антон.       — А? — не понял Шастун, пытаясь осмыслить, как Арсению удалось прочитать его мысли.       — На сковороде горит, — забирая лопатку и переворачивая картофельные оладьи, улыбнулся Попов.       — Аа, — вышел из ступора Антон, потирая глаза, — дай сюда, я сам.       Арсений, светя ямочками на щеках, уселся обратно.       Море волнуется два…       — Арс, — привычно протянул Антон, накладывая в тарелку чуть подгоревшие оладьи и обильно поливая их сметаной, — а ты когда стихоплетом успел стать?       — Значит, так ты называешь мои великие творения? — засмеялся Попов с набитым ртом.       — Ты мне остальное не показывал. Прочитаешь еще что-нибудь?       Арсений неловко опустил глаза в тарелку, раздумывая над вопросом Шастуна.       — Ну не хочешь — как хочешь. Ешь давай, — бросил Шастун и пошел накладывать себе.       — Тох, если хочешь — прочитаю. Просто… Это слишком личное, и никто никогда не просил меня о таком. Наверное, потому что я ни перед кем не открывался…       Антон ничего не ответил, лишь выжидающе смотрел.       — Я устал быть спасительным кругом       В океане забот и страстей.       Ты моя боевая подруга.       Ты мой луч. Но не будешь моей.       В жизни нашей все очень непросто,       От решений зависит итог,       И помимо карьерного роста       Важен в жилах мерцающий ток.       От разрядов частиц его теплых       Ощущаю себя живым,       И прозрачны, как тонкие стекла,       Мои мысли, с которыми жил.       Я, как Гауди, строю красоты,       Но так часто всем не угодишь,       Покоряя вершины, высоты,       Важно верить, что ты победишь.       Говорю эти мудрые фразы,       Признавая: жестоким стал,       И, надеюсь, поймешь (хоть не сразу).       Отпусти и прости.       Я устал.       — Это ты своей жене посвятил? — размазывая сметану по тарелке, спросил Антон.       — Да, — заглядывая в лицо собеседника, произнес Арсений.       — Красиво. А еще что-нибудь есть?       Журналист на секундочку засмотрелся на Антона и кивнул.       — Закаты пропитаны грустью…       Внутри что-то жаждет свободы.       Из самых малюсеньких устьиц       Доносится шепот природы,       И солнце, подобно корунду,       Пылает, летит в бесконечность…       Влюбиться можно в секунду,       А чтоб разлюбить нужна вечность.       На последних строках голос Арсения стал чуть более хриплым. Закончив, он продолжительно посмотрел на Шастуна, не давая тому спокойно прожевать. Антон поднял глаза:       — Тоже жене?       — Нет, — улыбнулся брюнет, — другому, — и после паузы добавил: — человеку.       Антон съежился от интимности момента и искр, которые будто излучал журналист своей энергетикой.       — Здорово. Ты круто пишешь. Не останавливайся, — только и смог выдать Шастун.       — Вот это да… Похвала от самого Антона Андреевича? Ну все. Задеру теперь нос до неба.       — Он у тебя и так уже в облака упирается…       — Ешь, а то сейчас все остынет. Драники, кстати, огонь. Готов все что угодно сделать за добавку, — протягивая Антону пустую тарелку выпалил Арсений.       — Пальчики оближешь? — будто призывая к действию, подмигнул Шастун.  

3

Ты — единственное море, в котором мой инстинкт самосохранения равен нулю… И когда я в тебе тону, то с улыбкой иду ко дну. © В. Ток

      Антон спал беспокойно. Несколько раз он сбрасывал одеяло и ежился от холода, продолжительно стонал и ворочался. Арсений покорно вставал и накрывал Шастуна, пытаясь снова уснуть. В очередной раз, натягивая сброшенное одеяло до самой шеи Антона, он сел на корточки и долго рассматривал дрожащие ресницы парня, мягко поглаживая того по взъерошенным волосам.       — Тшшш, тише, — прошептал Арсений после глухого стона во сне. Парень на удивление быстро затих, его дыхание стало мерным и спокойным.       — Как же так получилось, Тош? — потирая руками лицо, вопрошал Арсений у темноты. — Как же меня так угораздило?       Он долго еще лежал и не мог уснуть, думая о том, что его очень сильно волновало. О том, о чем он не мог не думать.       Шорох со стороны дивана Антона заставил Попова схватить телефон и посветить в ту сторону. Шастун сидел и смотрел в одну точку, а после встал и направился к выходу из комнаты.       — Тох, ты куда? Воды попить?        Никто не ответил Арсению.       — Антон? — журналист пошел следом, уже на ходу понимая, что это очередной приступ лунатизма.       Детектив пришел на кухню, сел на подоконник и уставился в ночное небо на убывающую луну, похожую на ровную букву «С».       Попов знал, что лунатиков будить нельзя, поэтому, аккуратно взяв за плечи, попытался отвести Антона обратно в спальню.       Парень распахнутыми глазами смотрел на журналиста. Арсению от этого взгляда стало нехорошо. Пустые, стеклянные, глубокие глаза. Казалось, постучишь в зрачки кулачком — и звонкое эхо заполнит маленькую кухню.       — Шаст, ты здесь? Ты слышишь меня? Шаст?       Но Антон продолжал смотреть жутким взглядом, вызывая у Попова мурашки.       Приложив усилие, Арсений снял парня с подоконника и, закинув его руку себе на плечи, а другой обхватив талию парня, повел в спальню. Шастун повинуясь шел, глядя, не моргая, в пустоту.       Когда они были почти у цели, Арсений нечаянно наступил на хвост Графа, которого не заметил в темноте. Собака громко залаяла.       Антон резко вздрогнул и по инерции оттолкнул Арса, учащенно моргая и отбегая в сторону.       — Антох, тише-тише, это я, Арсений, — потянул к нему руки мужчина.       Шастун непонимающе смотрел на журналиста. Жилка на его шее учащенно билась, ладони вспотели.       — Ты опять ходил во сне, — мягко сообщил Попов, усаживая парня рядом. — Антон, что тебе снилось? Ты так стонал всю ночь.       — Включи свет, — потирая глаза, попросил Шастун.       Арсений нажал на выключатель, но загорелся лишь один плафон.       — Вторая лампочка перегорела что ли? — озадаченно посмотрел Антон. — Ладно, и этого достаточно.       Он шумно сглотнул и ответил:       — Меня преследуют кошмары. Уже две или три ночи подряд. А утром я разбит. Не говори Диме, я сам разберусь. Скорее всего это недовольство собой, неудовлетворение тем, что я не могу раскрыть это чертово дело, — сжал пальцы в кулаки парень.       — Не относись к делу с такой самоотдачей, береги себя, Антон, — тихо произнес Арсений.       — Я не могу, Арс. Это касается тебя. Для меня это важно.       Стоило Антону заглянуть в аквамариновую пропасть, Арсений понял: все серьезнее некуда.       Море волнуется три…