План C

1

Бросить курить легко. Я сам бросал раз сто. © М. Твен

      Утро выдалось пасмурное и дождливое. С неба лило, как из ведра. Сотни прохожих кутались в капюшоны и шарфы, пытаясь укрыться от ледяного северного ветра.       Позов курил на балконе Матвиенко в ожидании ребят. Серега как всегда пропадал на службе. В последнее время он стал еще более хмурым и неразговорчивым. Дима предпочитал не лезть не в свое дело, не бередить душу. Но догадывался, что это подавленное состояние друга связано с девушкой. Любовь — странная штука: кого-то заставляет воспарить мотыльком, кого-то ломает и ставит на колени. Но ни для кого она не проходит бесследно. Никто еще не смог от нее укрыться даже при большом желании.       Где-то в груди защемило от тоски по родному Воронежу. Захотелось обнять жену и дочь. Он, как и планировал, посетил все важные семинары и конференции, завел немало нужных знакомств, и сейчас с новыми силами был готов вернуться на работу. Вот только беспокойство за Антона не давало Диме купить билеты на ближайший рейс и улететь домой. Немного поразмыслив, он набрал номер жены. Катя взяла трубку почти сразу.       — Ой, Дим, только собиралась тебе позвонить! В который раз убеждаюсь, что у нас с тобой ментальная связь!       — Привет, — улыбаясь, как чеширский кот, проворковал Позов.       — Мы соскучились, — протянула девушка, включая в телефоне громкую связь.       — Я тоже соскучился. Ведь мы не разговаривали целых 10 часов, — резонно отметил стоматолог.       — Звонки звонками, а так хочется живого общения…       — Не забывай, что мы каждый день общаемся еще и по видеосвязи, — усмехнулся Дима. — А если серьезно, я вот прям сейчас хотел взять билеты и прилететь к вам. Вот только…       — Как Антон? — перебила его супруга.       — Ты понимаешь меня с полуслова, — заключил Позов. — Антон все еще бьется над делом этого питерского журналиста, и, признаюсь честно, я сам немного в шоке от происходящего. Все оказалось намного серьезней, чем казалось на первый взгляд. Но это ведь я его вынудил взяться за это расследование, когда он рвался в Воронеж. Зная Шаста столько лет, я уверен, он доведет его до конца, чего бы ему это не стоило. Но я боюсь за него, понимаешь? Он мне как младший брат. Да почему как? Он давно стал членом нашей семьи. И теперь на мне будто двойная ответственность что ли…       — Оставайся столько, сколько нужно, — тепло ответила Позова, улыбаясь в трубку, будто Дима может ее увидеть. — Передавай Антону привет, и что мы ждем его у себя на Новый год.       — Кать, — чуть помолчав, произнес Позов, — ты самая мудрая женщина на Земле.       В динамике раздался нежный женский смех.       — Люблю тебя, — одновременно сказали супруги.

***

      Антон и Арсений приехали на квартиру к Матвиенко около одиннадцати утра. Оба были серьезные и почти не улыбались. Вешая промокшее пальто на вешалку, Арсений поинтересовался:       — А хозяин дома, то бишь Сергей Борисович, не против конкретно моего приезда к нему домой? Что-то мне подсказывает, что я ему не понравился.       — А ты не пирожок с вишенкой, чтоб всем нравиться, Арс, — заявил Антон, отряхивая свою куртку от дождевых капель.       — Он в курсе, что вы с Антоном приедете за результатами анализов. Не уверен, конечно, что он меня слушал, но, во всяком случае, в известность я его поставил. Проходите в гостиную, — по-хозяйски указал Дима.       Арсений сел на край дивана и посмотрел на Антона, который начал нарезать круги по комнате. Шастун был взволнован вчерашним звонком и мечтал поскорее услышать четкое разъяснение.       Попову захотелось взять его за рукав и усадить рядом с собой, положить руки на плечи и сказать что-то вроде: «Все хорошо, Шаст». Ему хотелось забрать все его напряжение и нервозность. Хотелось дать то, что буквально вчера получил сам: уверенность в том, что кто-то к тебе совершенно точно не безразличен.       — Антон, — тихо проговорил Арсений, указывая на диван, — присядь.       Шастун сунул руки в карман. Он уже знал, что сигарет там не окажется, но привычка проверять так никуда и не делась.       — Тоха, как давно ты не куришь? — спросил зашедший в комнату Дима.       — Как только вы всей толпой начали мне капать на мозги о том, что это охрененно вредно, — плюхаясь на диван и поднимая глаза к потолку, отозвался Антон.       — А точнее? — не успокаивался Дима.       — Недели две. Да какое это имеет значение? Что там с анализами, Поз?       — Врет, — встрял Арсений, — Дим, он вчера на тусовке стрельнул у кого-то сигу и дымил на улице.       — Ах, ты Павлик Морозов! Ты что следишь за мной?       — Так же как и ты за мной, — отбил претензию журналист.       — Между прочим, если вы думаете, что бросить курить это дело одного дня — то вы заблуждаетесь. Я и так снизил количество выкуренных сигарет до минимума…       — И начал принимать препарат, — закончил Дима.       Антон непонимающе посмотрел на Позова, будто это само собой разумеющийся факт.       — Антон, у тебя в анализах найдены следы варениклина*.       — Поз, говори проще, я не понимаю твоих медицинских терминов, — скрестил руки Шастун.       — Название «Чампикс» тебе о чем-нибудь говорит?       Антон отрицательно покачал головой, вынуждая Позова продолжить:       — Это торговое название варениклина, который ты принимаешь, судя по всему, уже не первую неделю. Этот чудо-препарат, помимо ослабления тяги к курению, вызывает «необычные сны» или перемены в поведении, типа беспокойства, паники, галлюцинаций, экстремального страха, агрессивности или склонности к самоубийству. И это еще не все. Упоминается в побочных эффектах также сомнамбулизм. Насчет склонности к самоубийству: вообще-то речь об одном из самых известных скандалов в истории фармацевтики. Склонность эта реализовалась в виде 544 суицидов и еще почти 2000 попыток покончить с собой за пять лет применения препарата.       Арсений, не скрывая тревогу, вопросительно посмотрел на Антона. Тот не знал, что ответить. Ну да, пьет таблетки. Но кто же знал?       — Откуда у тебя этот препарат, Антон? Кто выписал тебе рецепт? Почему ты элементарно со мной не посоветовался? — монотонно твердил Дима.       — Ира мне дала, — по-детски просто ответил Шастун.       — И ты даже не поинтересовался, что пьешь? Ты все без разбору в рот тащишь, Шаст? — не дав Позову раскрыть рта, налетел Попов.       — Ну, это же Ирка… Она плохого не посоветует. Наверное…       — Лекарство с собой? — поинтересовался Дима, глядя на Шастуна, как на нашкодившего кота.       — Да, — буркнул Антон, извлекая баночку без этикетки из кармана толстовки и вручая ее Позову.       — Эм, я извиняюсь, — встрял Арсений. — Вам не кажется, что нужно поговорить об этом фармацевтическом «шедевре» с Ирой?       — Я попытался. Ира с утра недоступна. Надо бы в офис съездить, — предложил Дима.       — И куда я смотрел? — теребя переносицу, задал вопрос Попов, вскочив с места. — Видел же, что таблетки какие-то глотаешь, но даже не додумался поинтересоваться, думал, врач прописал…       — Так это врач и прописал. Ну… Так Ира сказала, — поспешил оправдаться Шастун.       Арсений нервно вышел из гостиной, чтобы не ляпнуть лишнего.       — А что там у Арса? — спросил Антон и задумавшегося Димы.       — То, что я и предполагал, морфиносодержащая смесь в ювелирно высчитанной концентрации. Его не собирались убивать. Только лишь «поиграться».       — Жестокие игры, — резюмировал Антон, нервозно выкручивая кольца на пальцах.  

2

Из ста кроликов никогда не составится лошадь, из ста подозрений никогда не составится доказательства. © Ф. Достоевский

      — Ты вообще давно ее знаешь? Иру свою, — не отрываясь от дороги, небрежно поинтересовался Попов.       — Да побольше, чем тебя, — отрезал Антон и уставился в окно.       Ехали молча. Дима попросил Арса заехать в уже знакомую лабораторию, чтобы сдать на анализ оставшиеся таблетки, дабы удостовериться, что это именно их регулярный прием негативно сказывается на детективе.       Все время, пока отсутствовал Позов, напряженное молчание давило на обоих. Первым сдался Антон.       — Все нормально. Я ничего с собой не сделал. Не разводи дешевую драму.       — Ира не создает впечатление глупой девушки, которая даст лучшему другу препарат с таким букетом побочек, — рассуждал Арсений. — Тогда зачем? Недосмотрела? Ой, не верю…       — Если ты не заткнешься — я тебе врежу, Арс, честное слово. Не смей, понял? Не смей даже думать о ней в таком ключе.       — А еще она мне успела шепнуть, что одной ногой в адвокатской конторе…       — Замолчи, — вскипал Антон.       — Это всего лишь факты. Сухие, но правдивые факты, — с азартом заявил Попов, будто раздобыл новый компромат. Это позабытое чувство вмиг опьянило Арсения. Жестокий журналист был все еще жив в нем.       — Ира не причинила бы мне вреда. Никогда. Она просто ошиблась. Со всеми бывает. Это совпадение, — твердил Антон, пытаясь убедить, в первую очередь, самого себя и не реагировать на слова брюнета.       — Занимательная история, Шаст. Продолжай уговаривать себя, не признавая, что твоя подружка чуть тебя не убила…       Арсений не успел договорить. Антон схватил его за грудки, агрессивно замахиваясь.       Дима успел вовремя.       Он открыл переднюю дверь и выволок разгневанного Шастуна на улицу, отчитывая за происходящее. Антон сел на заднее сиденье, накинул на голову капюшон и не проронил за всю дорогу до офиса больше ни слова.  

3

Люби меня до тех пор, пока я тебе нужен. Именно так любят друг друга люди. © П. Бигл

      Дверь в кабинет была нараспашку открыта.       Ира, положив голову на стол, неотрывно смотрела в одну точку. На лице застыли дорожки от потекшей туши, губы и нос распухли. Она не плакала. За прошедшее утро она успела выплакать все слезы, и теперь просто лежала, стараясь ни о чем не думать.       Когда все трое вошли в кабинет, девушка даже не отреагировала. Лишь стыдливо зажмурилась из-за того, что ее застали в таком состоянии.       — Ириш, что случилось? — Антон быстро подошел к столу и присел на корточки, заглядывая в лицо подруге.       Ира отрицательно покачала головой, показывая, что ничего не скажет.       Антон резким движением поднял девушку на ноги и заключил в объятия.       Вот что-что, а обнимать он умел лучше всех.       И Ира будто вышла из мнимой нирваны. Она разрыдалась с новой силой, а через минуту, когда толстовка Шастуна впитала большую порцию горьких девичьих слез, сорвалась на крик, пытаясь выпутаться из сильных объятий Антона:       — Это все из-за тебя, Попов! Ты просто мастер ломать чужие жизни!       Все уставились на стоящего в углу кабинета Арсения. Он непонимающе поднял брови и на всякий случай отошел к окну.       — Что случилось, Ир? — спросил Дима, преграждая девушке обзор на Арсения.       — Он меня бросил. Захар. Он уехал, — истерично выдавила Ира и обмякла в руках Антона.       Дима бросился к подруге и принялся хлопать по щекам, вынуждая прийти в сознание.       Антон, тяжело вздохнув, направился к шкафу, где хранились папки с документацией, и извлек оттуда начатую бутылку коньяка. Он налил его в Ирину кружку и заставил очнувшуюся девушку залпом выпить.       Арсений обеспокоено наблюдал за происходящим, не зная, куда себя деть. Когда на лице Иры появился легкий румянец, а кабинет перестали оглушать душераздирающие всхлипы, все будто выдохнули.       Она снова смотрела в одну точку. Но больше не молчала. Внезапно долгий поток слов полился из надломленной женской души:       — Вас когда-нибудь предавали? Всех когда-нибудь предавали, — заключила девушка. — А если и нет, то в будущем это точно случится. Не то что бы я пессимист, я скорее реалист. Однажды, еще в школе, меня предала подруга, которую я считала лучшей. Это был удар невероятной силы. Но он не сравним с тем, что я испытываю сейчас. Мой любимый человек, тот, про которого я говорила всем: он любит меня так, как никто другой в этой жизни — предал мои чувства. Я не понимаю, что произошло? Он пожелал мне счастья с Арсением. Он не захотел ничего слушать. Просто отключил телефон — и исчез из моей жизни. Надо же, еще вчера утром все было хорошо, а сегодня я на дне. На самом настоящем эмоциональном дне, — Ира всхлипнула, часто моргая глазами, будто это движение остановит вновь набегающие слезинки, и продолжила: — Когда от тебя отказываются — это предательство. Я так считаю. Больше не нужен твой огромный внутренний мир, весьма не дурная внешность и бесконечная преданность. Когда тебя можно выставить за ворота и продолжать жить и радоваться, но уже без тебя. Мне всегда было непонятно, что чувствуют они, предатели, когда уходят? Неужели у них там глубоко внутри не щемит от воспоминаний? Неужели их не посещает мысль, что это возможно самая большая ошибка в их жизни? Как можно в себе отключить мысли о человеке, который еще вчера был дорог?       — Может в том и проблема, что не был, — произнес Арсений, ловя на себя злые вопросительные взгляды.       — Арс, замолчи, ну хоть сейчас, — тихо попросил Антон, гладя Ирину по волосам.       — Пусть говорит, — разрешила Ира, — все равно уже ничего не изменить. Не надо меня жалеть. Пусть выскажется, у него же большой опыт, в роли этого самого «предателя».       — Я могу сказать следующее, если позволите, — начал Попов, — сдается мне, где-то глубоко внутри на предающих все-таки висит клеймо предателя, человека, который за двоих решил. Он дает себе оценку, отвечает за свой поступок, и от этого жестче становится со своей «жертвой». Он тоже все чувствует, но старается не обострять. Он гордо смотрит в будущее — но не допускает мысли о когда-то любимом человеке в нем. Ремарка: если, конечно же, испытывал искренние чувства! Бывает, если вы почти «друзья», то бишь расстались, не удалив друг друга из соц. сетей и не облили тонной грязи, он говорит: ты для меня не чужой человек, но я не могу дать тебе того, чего ты так сильно все еще хочешь от меня. И тут ты понимаешь, что он не просто не хочет оглядываться, ведь если это случится — он вспомнит все. И хорошие воспоминания победят, они одолеют все плохое и затянут этого самого предателя в пучину ностальгии, проведут по всем закоулкам памяти, вытрясут наружу то, что он так отчаянно пытается забыть и спрятать. Он ведь и предатель только потому, что эгоист. Он больше не хочет того, что имеет. Он хочет, чтобы было лучше, поэтому так поступает. А, впрочем, все люди эгоисты, и ты сам не исключение: жалеешь себя, — следовательно, не на что обижаться. Поставить тебя в другие обстоятельства — ты, возможно, поступил бы также. Только от этого проще не становится. Круг замыкается.