Я стою на пороге войны...

I made a home in you without noticing I was carving out my own grave.

      Стержень гелевой ручки спотыкается об лист. Буквы разъезжаются в стороны, подтекая чёрной жижей у основания. Линии смазываются под дрожащими пальцами.       Под натиском бумага сдаётся ― стержень пробивает её насквозь.       Вычеркнуть. Из жизни. Из мыслей. Из себя.       Имя не забывается ― буквы намертво въелись в подкорку, а под пальцами, запачканными чернилами, ещё не высохли воспоминания.       Кувырок ― дзинь! ― ручка рикошетом отпрыгивает от стакана. В нём тесно ото льда. Алкоголь жжёт горло.       Ещё.       Нервный росчерк на весь лист.       Ещё.       Петли и засечки сливаются в бесформенные кляксы.       Ещё.       Из горлышка бутылки льётся жидкость. Бутылка дрожит. Рука тоже.       Ещё.       Кончик лезвия канцелярского ножа покачивается точно в центре каллиграфически аккуратной английской «D». Сильнее. Сильнее. Глубже. Буква искажается до неузнаваемости, до скомканного, изувеченного подобия штрихов и засечек.       Лист расползается по швам от выверенного годами тренировок движения. Завитушки уродливо сжимаются, а петли сморщиваются в кулаке, испуская тревожный выдох.       Защёлка двигается под большим пальцем. Вверх. Вниз. Вверх-вниз. Щелчки успокаивают. Щелчки бесят. Нож летит вниз.       Запачканные чёрным колени упираются в пол. Колются наконечники перьевых ручек, кисти для письма щекочут кожу.       Вместе с именем бьётся ещё живое воспоминание.       «...не люблю. Прощай».