Привязанность

Телефон звонит в половине второго ночи, Ваня смотрит на горящий дисплей, трёт заспанные глаза и мстительно думает, что хера с два он трубку возьмёт. Телефон не умолкает, продолжает играть незатейливая заводская мелодия — на дисплее фотка абонента — когда ему нужно, Мирон жутко настойчив. Евстигнеев чертыхается и все же отвечает. — Я под подъездом стою, у тебя домофон наебнулся, — сообщает Мирон сходу, едва Ваня ляпает короткое «Да». Ваня стонет и закатывает глаза… Домофон сломался, блядь. Мозги у кого-то сломались, люди в это время спят давно, идиот. — Мироныч, какого хуя? Ты свихнулся? — этот вопрос риторический. — Я сплю, так-то. — Ну теперь уже не спишь, — логично, ничего не скажешь. — Не делай мне мозг, скинь ключи. Мирон стоит под балконом и разводит руки — в левой зажата бутылка — Ваня готов поспорить, что там явно не лимонад. — Лови, — коротко говорит Евстигнеев бросая связку вниз, ключи тихо бряцают об асфальт и Мирон наклоняется, шарит в темноте рукой. На улице холод собачий, Ваня ежится и сильнее кутается в свой любимый махровый халат ебанутого ярко-лазурного цвета. Ваня любит яркость и евреев. Вернее, любит он одного лупатого придурка, который никак не может найти ключи. — Ты пьяный что ли? — подозрительно спрашивает Евстигнеев в прижатый к уху мобильник. Мирон выпрямляется и трясет, словно колокольчиком, ключами. Ваня хмыкает, возвращается в тепло, бредёт на кухню и ставит на плиту чайник. Хрен тебе, Фёдоров, а не распитие явно не лимонада поздней ночью. Чаепитие как своеобразная месть за неделю тишины — Мирон просто свалил в Лондон и ни ответа, ни привета. Конечно никто не обязан перед Ваней отчитываться, но обида жрёт изнутри, рёбра обгладывает где-то там, слева. Потому что раньше всё было предельно ясно; есть он, Ваня-Охра, и есть Мирон, который Окси — и они друзья. Но друг не целует тебя в концертной гримерке, а потом не делает вид что, в принципе, ничего такого из ряда вон не произошло. Может, для Мирона и не было, вот только у Вани неправильная привязанность, и уже ничего не поделать. Мирон о ней знает, Мирон мажет по его губам своими и, кажется, забывает об этом на следующий день. Но Ваня-то помнит. Мирон для Вани - закрытая книга, а если открыть, то смысл дойдет не сразу. Вот как сейчас: зачем он пришел? Он слышит, как хлопает входная дверь, как Фёдоров возится в коридоре, как за окном, в проводах, гудит ветер. — Коньяк! — торжественно провозглашает Мирон и ставит бутылку на стол. Ваня фыркает и крутит пальцем у виска. Дурной, стоило ли тащиться хрен знает куда, чтобы выпить? — Я не пью крепкие напитки, Мироныч. Фёдоров смотрит на него не мигая. Ваня знает этот взгляд, Ваня вздыхает тяжело — сейчас прилетит ему сарказмом в заспанное ебало. — Это с каких это пор? После абсента с пивком? — ехидно интересуется Мирон, проводит ладонью по выбритой голове и ухмыляется криво, губы перекошены недовольством. У Вани чешутся кулаки, Ване нахер не сдался коньяк в два часа ночи. Вмазать бы от души так, чтобы морду не кривил. — Чего тебе надо, а? — Евстигнеев чувствует себя домохозяйкой с хроническим недосыпом из-за долбоёба мужа, который как чемодан без ручки. Этот чемодан нести тяжело, а выкинуть жалко. Вот только выкинуть Мирона не жалко, выкинуть Мирона невозможно. Мирон говорит: — Я соскучился. Мирон пожимает плечами, словно извиняется. Он смотрит на красный в белый горох чайник, улыбается чему-то сокровенному. Вот так всё просто, на самом деле. Соскучился. — Очень, — добавляет, чтобы у Вани и сомнений не было. — В Лондоне туманно и всё не так, прикинь. Чайник пронзительно свистит, Ваня вздрагивает от неожиданности и магия момента пропадает. — Ты мог бы позвонить, — ворчит он отворачиваясь к плите, механически выключает конфорку и отодвигает чайник в сторону. Мирон обнимает его со спины и холод который он принес с собой, заползает через запах халата вместе с ладонью на которой темнеет колесо Сансары. Мирон улыбается куда-то Ване в шею, щекочет волосы на затылке своим дыханием и гонит мурашки вниз по позвоночнику. — Мне нужно было подумать, Вань, — выдыхает горячо. Ване уже похуй, потому что холодные ладони Мирона надежно укоренились на его теле, потому что дышать тяжело и сердце бухает, грозясь разбить грудную клетку в крошево. Ваня хочет сказать, что он не игрушка, что к нему надо прийти и остаться. Или не приходить вовсе. Ваня хочет сказать, что Мирон его неправильная привязанность, и у Вани все серьёзно. Ваня ничего не говорит. Он поворачивается и молча целует обветренные губы. Ване от этих поцелуев хорошо и ощущение правильности растекается по всему телу, приносит умиротворение. Нахрена ему коньяк, если есть Мирон? Ладони у Мирона жесткие, сухие — и Ваня греет их своим телом, прижимается ближе. Мирон опускает руку на Ванин затылок, заставляет наклониться еще ниже, и смотрит пристально в затуманенные глаза. Что он там увидеть хочет? Пусто там, пусто от неожиданности и шока. Ебаный Каа, мудрый еврей, носатый мудак с невообразимо красивыми глазами выворачивает наизнанку потрепанную Ванину душонку и тихо говорит: — Пошли в спальню, а? Я ехал не бухать, Вань. Правда. Ваня сейчас смешной: растерянный, раскрасневшийся, в своем идиотском распахнутом настежь халате… Ваня не верит в происходящее. Мирон смеется тихо, снимает футболку на ходу, и валится на постель, тянет Ваню за собой, на себя. — Лысый ты придурок, — получается даже ласково. — Блядь, — делится Ваня своими ощущениями и это максимум на который его хватает. Мирон весь сухощаво-жесткий: целуется настойчиво, прикусывая чужие губы, руками ведет с нажимом, так, чтобы чувствовалось максимально. У Ивана недостаток кислорода в легких, переизбыток гормона радости в организме и неверие в происходящее в мозгах. Ему хочется сказать о том, что он в каком-то сюре. В мире, искаженном ощущением счастья. Но он молчит. Никому, даже Мирону, особенно Мирону, об этом знать не стоит. Ещё Ваня молчит потому что когда твой член оказывается прижатым к чужому стояку, и ладонь умело двигается вверх-вниз — уже не до разговоров. Ваня стонет тихо, утыкается лбом в подушку и его трясет словно в ознобе. Внутри зарождаются и умирают вселенные. Он говорит сосредоточенно сопящему Мирону, что его руки отдельный Ванькин фетиш. Фёдоров шутит, что фетиш бы вытереть, и не только фетиш. — Завтра куплю баллон смазки, — хрипло сообщает Мирон. — Трёхлитровый. — Идиот, — констатирует Иван и ложится рядом. — Курить охота, а я же бросил, — жалуется Фёдоров и вытирает простынёй сперму с Ванькиного живота. Оказывается, что от простой дрочки поджимаются пальцы на ногах и теряется ощущение реальности. Оказывается, что Мирон несёт всякую херню во время секса. Оказывается, для ощущения счастья нужно так мало.