И в конце я стану тобой

Огни ночного Версаля так красивы, что внутри Рейха, успевшего пригубить пару бокалов шампанского ещё в душной банкетной зале, что-то приходит в необъяснимое движение. Он на приёме у Франции и даже одет в парадный костюм — приходить в форме, вроде как, не принято, — но всё же ускользает от шума голосов и музыки, увлекая Союз следом за собой, в дворцовый парк. — Приёмы всегда были скучны и утомительны, — говорит Александр, задумчиво глядя на тропинку перед собой. — «Величайшие события — это не наши самые шумные, а наши самые тихие часы», потому жаль, что большинство ещё ограничено мечтами о свете, шуме, праздности и блеске. Они собираются вместе лишь ради ушей друг друга; всем им нужны слушатели, в которых можно вдохнуть свои идеи как истинные, но самая простая истина по-прежнему забыта ими: «Вся жизнь есть спор о вкусах и привкусах», — Союз дважды цитирует Ницше в своей речи, и Дитрих не может сдержать улыбки от этих его слов. — Если так, зачем ты здесь? Александр смотрит на него недовольным взглядом — весьма красноречивым, чтобы Рейх смутился своих слов, — и ничего не отвечает. — Могу я пригласить тебя на танец? — спрашивает Дитрих спустя некоторое время вязкой, точно патока, тишины, когда они приближаются к фонтану. Союз поднимает на него странный нечитаемый взгляд — такой, что внутри Рейха всё резко обрывается — и вкладывает руку в протянутую Дитрихом ладонь. От неожиданности тот, растерянный, не сразу приходит в себя устраивая вторую руку на чужой талии. Он впервые по-настоящему касается Александра, а ещё они так близко, что для прикосновения к губам Союза нужно лишь немного приподняться на носках — ради одной из таких возможностей Рейх, прежде, готов бы был умереть; теперь же это происходит с ним и Дитрих едва способен сдерживать себя, ощущая тепло, исходящее от чужого тела, и размеренное дыхание Александра совсем рядом со своим лицом. «Вальс — это должен быть вальс», — думает Рейх, начиная вести, и Союз слаженно движется вместе с ним, проходя малый квадрат. Они плавно двигаются в ночи, скрываемые фигурными деревьями парка, и смотрят в глаза друг друга, не прерывая зрительного контакта. В голове у Дитриха — «Сказки Венского леса»* и мешанина чувств, мыслей, эмоций. Он не влюблён, он любит, и впервые так ясно сознаёт это чувство, находящее отражение в алых глазах напротив, что приходит в замешательство, ведь если он видит это, значит ли, что Александр тоже..? — Мне не нравится твой взгляд, — говорит он и сводит брови к переносице. Сердце Рейха пропускает удар, и он пристыженно опускает глаза вниз, на носы туфель, и разом становится таким маленьким, никчёмным. — Сколько ещё будет продолжаться эта игра, и когда я перестану видеть тебя в своём доме? Мы не друзья, Дитрих; никогда не были ими. — Знаю, — соглашается Рейх, делая резкий разворот и почти вплотную прижимаясь к телу Союза. — Ты мне не друг: друзей так не любят, — он отпускает Александра и отходит на несколько шагов от него, глядя смущённо, но по-простому трогательно. Это с Союзом впервые, — чтобы чьи-то слова приводили в ступор. Он смотрит на Дитриха и не знает, как должен смотреть теперь. Наверное, потому тот и сбегает. Малодушно, но в этом они схожи.