И в конце я стану тобой

Их история покрывается налётом романтики осенью, в промозглый ноябрьский день, когда Дитрих распахивает двери своего дома перед Союзом, и впускает внутрь не только его, но и любовь. Не имеет значения, кто из них первым начинает движение на встречу: главное, что это происходит, и их отношения выходят на совершенно новый уровень, пока они напористо вжимаются друг в друга, глядя прямо, глаза в глаза. Рейх знает, к чему это идёт, потому, оказавшись в спальне, он бережно укладывает Александра на кровать, устраиваясь меж его разведённых ног. Зрелище такого Союза распаляет не на шутку: растрёпанная шевелюра, горящие возбуждением глаза, скулы, подёрнутые румянцем, и влажные от поцелуев губы. Пальцы Дитриха дрожат, пока он раздевает его, и взгляд становится настолько благоговейным, что Александр не может сдержать усмешки. — Я люблю тебя, — шепчет Рейх, касаясь чужой кожи своими горячими губами. Союз лежит перед ним, абсолютно обнажённый и невозможно прекрасный, его идеал, живое и распалённое воплощение его любви и чувственности. Он позволяет ему исследовать карту своего тела, прикасаться к себе, и Дитриха натурально ведёт от всего этого. Рейх раздевается и вплотную прижимается к телу Александра — так, что влажные головки их возбуждённых членов соприкасаются, прежде чем он обхватывает себя и Союз у основания, надрачивая в неспешном темпе. — Быстрее, — просит Александр, подмахивая бёдрами, и Дитрих ускоряется, сжимает плотнее и крепче, выбивая судорожные выдохи из Союза с каждым новым движением по стволу, от основания к головке. Наконец, ему удаётся провернуть запястье так, что они оба заходятся в оргазме, и он, не способный удержать своё обмякшее тело, падает на Александра. Союз обнимает его, поглаживая влажную кожу спины своими мозолистыми руками, и Рейх чувствует: ещё немного, и его расквасит сентиментальностью. — И всё же... Ничего приличного из этого не выйдет, — задумчиво говорит Александр, опуская одну руку меж их тел, касаясь ещё теплого доказательства их грубой связи своими пальцами. — Смотри, — говорит он, поднося испачканную семенем ладонь к лицу Дитриха, — это — твоя любовь? Разве такой должна быть любовь? — Будет такой, если ты позволишь, — отвечает немец и так трогательно смотрит из-под подрагивающего ореола своих светлых ресниц, что Союз не выдерживает, закрывая глаза. Тепло чужого тела покидает его — Рейх поднимается с постели, вытаскивает две чистые салфетки из тумбы и вытирает белёсые разводы семени с их тел. По-прежнему обнажённый, он проходит вперёд по комнате и садится на подоконник, сопровождаемый пристальным взглядом Союза. — Эта осень так красива, — говорит он, на краткое мгновение обращая лицо в сторону Александра. — Никогда прежде я не любил осень. Да и сейчас не люблю, но, знаешь, появилась надежда. Ты и сам чувствуешь это, не так ли? Внутри, очень едкое, и медленно так гложет... Думаю, — это любовь, вроде одной из её ипостасей. Какое-то душевное томление, понимаешь? Тёмное, страшное чувство. — Может ли любовь быть такой? Дитрих загадочно улыбается, тянется рукой за портсигаром и закуривает, открывая форточку. Ноябрьская прохлада тут же неловко пробирается в комнату, стекая вниз и лаская его ещё разгорячённое тело. Молоденькие клёны под окнами мерно качаются из стороны в сторону, перешёптываясь шелестом жёлтых листьев — так, что его едва различимый ответ растворяется в звучании поздней осени: — Всё может быть. Но Александр, конечно, не слышит этого.