И в конце я стану тобой

Весна врывается в стылый мир тёплым солнцем и ласковым ветром, полная энергии, красоты и силы. Она вдыхает жизнь в мёртвые пейзажи, весело и щедро расписывает природу новыми красками, разбивая холодные оковы зимы переливами своего весёлого смеха. От одного Рейху грустно: в середине апреля Александр перебирается на свою дачу, когда снег начинает сходить, обнажая насквозь промёрзшую землю. Не то чтобы Рейх рассчитывал, будто Союз задержится в его доме, но всё же что-то в нём приходит в движение иррационального протеста, когда он не застаёт Александра, лишь крохотную записку на клочке бумаги: «Спасибо за всё. Уехал на дачу. А», оставленную на камине в гостиной. Конечно, дача у Союза в два этажа — камень и дерево — просторная, с большой библиотекой, садом и огородом, но... Первая мысль Дитриха — сорваться и поехать следом; вторая — взять себя в руки и ждать. Он не вычисляет диаметрально противоположные значения, вероятность получения тождественных результатов, тем более, отказывается от построения картины будущего. Проще говоря — выбирает бездействие, потому что знает: Александр не ждёт этого, точно не от него. За последние несколько месяцев их отношения значительно сдвинулись с мёртвой точки, пусть в открытую никакой речи об этом не заходило. Главное: они ощущали это не изменение даже — преобразование, пусть Союз и продолжал оставаться весьма хладнокровным. Такова, пожалуй, была сама его суть. Дитрих складывает записку вдвое, убирает в карман и выходит сперва из гостиной, а после и из дома, застёгивая своё пальто. За минувшую неделю снег почти сошёл, но лёгкая прохлада всё ещё чувствуется в воздухе как последний отголосок зимы. Раз теперь он вновь одинок...

* * *

Проходит около недели с отъезда Александра, когда он же, раздражённый, буквально врывается в дом Рейха, привнося с собой первое настоящее дыхание весны и какое-то новое, прежде неведанное Дитриху чувство, находящее отражение в алой радужке чужих невозможных глаз. Союз бросается к нему с порога, цепляясь за плечи Рейха, с силой сжимает пальцы и сминает ткань его строгого чёрного кителя. — Почему ты не приехал? — спрашивает он бесцветным голосом, но Дитрих всё же улавливает тонкое, едва различимое изменение в его поведении: он впервые по-настоящему делает шаг навстречу Рейху, что, закономерно, приводит Дитриха в крайней степени исступление. — В твоей записке, — усмехается он, глядя проницательным взглядом, — не было написано, чтобы я приезжал. — Мог бы и сам… — начинает было Александр, но осекается из-за довольной улыбки Рейха. — Не улыбайся так... гадливо. — Как ты сказал? — спрашивает Дитрих, ближе придвигаясь к Союзу, почти вжимаясь в его тело. Александр шумно выдыхает, стискивает чужие плечи в своих пальцах едва ли не добела, когда Рейх, не скрывая насмешки, выдыхает ему в приоткрытые губы, но не накрывает их. — Гадливо? — Чёрт бы тебя побрал, — зло отвечает Союз, а после целует чужие губы, сминает, волнительно глубоко движет языком во рту. Впервые! Не весеннее ли это обострение? Дитрих не сдерживает усмешки. — Что смешного? — Ты, — искренне отвечает он, коротко целуя зарумянившиеся щёки Александра. Даже если это всего лишь весеннее обострение, Рейх всё же желает насладиться им, пока... И вновь приникает к губам Союза.