Время спасения

      Шерлок мёртв. Он был мёртвым каждую ночь на протяжении всех двух лет в изгнании. Он был готов погибнуть и стать действительно мёртвым каждый день из этих двух лет.       Почти готов.       Почти — потому что как только он остался один, как только из его жизни, из его быта, из его мира, из него самого вырвали его Джона, в зияющую пустоту ринулся поток мыслей, которые он уже не мог запереть по каморкам в своих чертогах и прикрикнуть, чтобы не высовывались, когда не просят. О, Джон, как много было, оказывается, заполнено тобой…       Он не знал. Пока Джон был рядом, он не знал, как много…       Тогда он стал думать. Обороты его мощного интеллекта удвоились, потому что приходилось постоянно обрабатывать новый поток информации — поступающей непрерывно из него самого.       Он стал чувствовать. Безудержно, бесконтрольно бушевали внутри эмоции, возмущая иррациональностью происходящего, бессмысленностью и деструктивностью. Зачем? Зачем разрушено то, что он строил всю жизнь — единственная работающая защитная система: одиночество и холодные бойницы отчуждения, через которые он привык смотреть на мир. Зачем он допустил, чтобы какой-то человек подобрался так близко, что стал необходимым? Не-обходимым — слово-то какое! Не обойти его — стоит на пути в любом направлении. В любом направлении мысли. А в реальности — стал абсолютно недоступным.       Лёжа без сна на жёстком матрасе в дешёвом отеле на окраине города, утопая в роскошных шёлковых простынях королевского люкса или свернувшись в спальном мешке на голых камнях ущелья поблизости от лагеря террористов, он просматривал в обратной перемотке заново каждый день с начала сотворения мира — каждый день из прожитых с Джоном. Он хотел найти момент, когда именно случилось с ним то, из-за чего он плакал на крыше Бартса, говоря своё страшное «прощай, Джон».       И нашёл.       Он выцарапал это воспоминание, как ни прятал его желающий безопасности разум, он заставил себя признаться, что это случилось именно тогда.       Он удивлялся, что это уже было, когда они молча одевались перед одним зеркалом, собираясь на судебное заседание, где Мориарти будет потешаться над всеми и шантажировать жюри присяжных. Джон спросил его: «Готов?» — и заглянул в глаза, и стало спокойно, потому что вот он, надёжный и невозмутимый оплот его стабильности.       Это уже было, когда он впервые в своей жизни поддался необъяснимому страху в Баскервиле, безуспешно заливая его виски и возмущаясь этим неслыханным фактом. Тогда он узнал силу духа Джона и его удивительную способность прощать до бесконечности.       Уже было это и тогда, когда он наблюдал за Джоном, пытающимся скрыть ревность к Ирен Адлер. Она сказала, что они пара, а Джон не возразил — впервые не возразил. Но чтобы осознать, остановиться и насладиться открытием, нужно было уничтожить угрозу, брошенную Мориарти, и ему пришлось сделать то, что он сделал — умереть, бросившись с крыши, чтобы защитить Джона. И надеяться, что Джон дождётся его.       Может, это возникло в бассейне, когда Шерлок увидел Джона в жилете, начинённом взрывчаткой? Нет, и тогда это уже было. И было настолько явным, что даже Мориарти видел и попытался использовать. Разрушить. Выжечь ему сердце. Джон. Его сердце — Джон.       Осознание заполнило, затопило, вскипело и заклокотало: это появилось в первый миг, в момент первого шага, первого звука, первого взгляда.       «Возьмите мой!»       И всё. Возьми мой телефон. Я протягиваю его тебе на открытой ладони. Я сильный, но потрёпанный. Я простреленный навылет, но цельный. Я не один в этом мире, но одинок. Я теперь не знаю, что делать с собой. Возьми мой телефон. Возьми моё сердце. Возьми мою жизнь. К себе. Пожалуйста.       «Афганистан или Ирак?»…       Джон…       Он всё-таки пришёл смотреть квартиру. Шерлок носился, судорожно распихивая свои вещи по коробкам — потому что Джон сказал, что здесь бардак.       Вот так. Останься со мной — я всё приберу. Хочешь море адреналина — я подарю тебе преступный Лондон и помогу забыть о травмах. Останься. Только останься со мной. Никто не смог, а ты сможешь. Ты сильный. И цельный. Останься. Со мной. Пожалуйста.       Им бы сказать всё это друг другу. Вслух. Но они говорили это молча. В подсознании. В сердце. Все эти годы. А сейчас Шерлок чувствует, как перемолотые остатки того, что было его сердцем, наличие которого он так упорно отрицал, вытекают через решето ран на спине…       Интересно, а когда это понял сам Джон? Конечно, Джон поверил ему, когда Шерлок объявил, что всё, что у него есть живое, это только транспорт для его мозга. Поверил, что он «помолвлен с работой». Джон протестовал, когда окружающие называли их парой. Он восклицал своё сакраментальное «я, вообще-то, не гей!» каждому новому лицу, видевшему их вдвоём и предполагавшему, что они в отношениях. Шерлок забавлялся и никогда никого не поправлял. Может, Джон и «не гей», но отчего же это они не пара?       Доктор Джон перевязывал его раны и порезы. Конечно, он делал это — Шерлок ведь никогда не соглашался ехать в больницу.       — …Ты совсем уже не в себе, Шерлок? — голос Джона звучит глухо, строго. Капитан Ватсон отчитывает неосторожного, склонного к излишнему риску бойца. — А если бы там был ток?       — Не было же… Ай!       — Не айкай! В следующий раз думай, а если туго соображаешь, прими как аксиому — через двухметровые заборы с колючей проволокой лучше не прыгать.       Язвительный ответ был, бесспорно, готов, но Джон как раз приложил к ране салфетку с антисептиком, и Шерлок с шипением прикусил губу.       Было больно, было довольно много крови, темнело в глазах, но он не раздумывая согласился бы прыгать через этот забор ещё раз. Потому что он сидел на бортике ванны в одних боксерах, а Джон, бледный и покрывшийся испариной, стоя на колене, осторожно прикасался пальцами к нежной коже на внутренней стороне его бедра, обрабатывая глубокую, ещё кровоточащую царапину.       — Но я почти не пострадал… — улыбнулся Шерлок, отдышавшись, получая удовольствие от вида смущённого Джона.       Ведь смущён — это не то же самое, что равнодушен?       Почему ему хотелось, чтобы Джон не был равнодушен?       И почему ему хотелось сохранить контроль над собой?       Иногда он просил Джона уложить его спать. Иногда не просил — Джон сам укладывал. После атаки Ирен Адлер шприцем с наркотиком, например. Или когда его валила убийственная головная боль с температурой — сильно простудился, когда промок на крыше, куда ходил посмотреть грозу…       Да что там укладывал — Джон пускал его к себе в постель.       Правда, тогда Джон всё не так понял. Но получилось как получилось. Потом Шерлок часто грелся этим воспоминанием и слегка досадовал за свою — их обоюдную — нерешительность. Может быть…       Они смотрели телевизор вечером — одно из дурацких шоу, где ведущий делает вид, что он приготовил кучу сюрпризов, а зрители изображают из себя имбецилов. Или не изображают. Конечно, Шерлок уже знал, что там дальше в этом «запутанном детективном сюжете» и сидел на диване рядом с Джоном просто чтобы сидеть рядом с Джоном. Он думал. А рядом с Джоном думалось хорошо и легко. В какой-то момент Шерлок потянулся за одной из пришпиленных к стене над диваном вырезок из газеты, посмотрел на неё, сделал быстрый и правильный (ну конечно же) вывод. Дело раскрыто. Как только Джон закончит просмотр этого угнетающе скучного телешоу, он выложит ему все подробности, которые поначалу ускользали. Или может, рассказать ему сейчас, чем закончится шоу, и сэкономить кучу времени?       Когда на самом захватывающем (по мнению авторов и Джона) моменте телешоу началась реклама, Джон с коротким возгласом досады разогнулся, откинулся назад, и его голова легла на руку Шерлока, вытянутую на спинке дивана, обдав теплом через рукав шёлкового халата. Шерлок сжал губы, представив, насколько ярче было бы это ощущение, если бы халата не было: мягкие волосы Джона щекотали бы сгиб его локтя и… Джон резко поднял голову, посмотрел на него (виновато? осуждающе? смущённо?) и встал: «Я приготовлю чай, пока там реклама», — и поспешно удалился в кухню.       Смешно и досадно. Джон, вот ты как. Тебя смущает моя рука? Ну конечно. Ты же у нас не… Ладно, посмотрим, что ты скажешь ночью. План созрел молниеносно. "«Смутить Джона»-2".       В два часа ночи, через полтора часа после того как они разошлись по своим комнатам, Шерлок стоял на пороге спальни Джона. В майке, пижамных штанах и прижимая к животу подушку. Джон не спал. Он не выразил удивления — очевидно, звук шагов на лестнице дал ему время приготовиться морально к тому, что он сейчас увидит. Джон подвинулся к краю кровати, ничего не говоря. Шерлок подошёл, поднял уголок одеяла, поставил колено на кровать, не спуская глаз с Джона в полумраке спальни и, может быть, ожидая протеста. Протеста не последовало. И тогда Шерлок положил свою подушку на свободное место и растянулся на спине по левую руку от Джона. Он был удивлён, что Джон молча принял его. Даже подвинулся… Почему?       Джон не шевелился, просто-таки застыл, и, возможно, не дышал. Шерлок внутренне усмехнулся «будешь знать, как шарахаться…».       Кровать Джона была жёстче и ýже, но показалась теплее и значительно удобнее его собственной двуспальной. Уходить совсем не хотелось… Цель «смутить Джона» достигнута. Но ведь он может… Просто отдохнуть. Здесь. Возле Джона. Ещё немного. Он повернулся на левый бок и повозился, устраиваясь. За спиной Джон тоже повернулся на бок. Но не от него, а к нему. Теперь они лежали как маленькая и большая ложечки. Только «большая» впереди, а «маленькая» сзади. Шерлок почувствовал, как прогибается пружинный матрас, и снова усмехнулся, когда понял, что Джон изо всех сил старается улечься так, чтобы быть как можно ближе, но ни в коем случае не прикасаться к нему бёдрами. Возможно, даже положил свою левую руку вдоль тела, чтобы охраняла между ними нейтралитет…       Шерлок моргнул и представил, как они выглядели со стороны. Или сверху. В груди стало горячо.       Кожу между лопатками овеяло горячим и влажным — Джон с судорожным выдохом уткнулся головой в его спину и потёрся лбом о выступающие позвонки. Шерлок замер, встревоженно глядя расширенными глазами перед собой. Не успел он вспомнить, что надо дышать, как на его бок легла рука Джона. Секунду выждав, рука спустилась на живот, пробралась вверх, прижалась к грудной клетке напротив сердца, помедлила и направилась вниз; на пару мгновений задержалась на границе, где завернулся край майки, и двинулась дальше. Тёплые, мягкие и несмелые пальцы Джона. Его Джон… Ну же, Джон… Шерлоку захотелось… Чего? Боже… Чтобы он опустил руку ещё ниже, забрался под резинку штанов, обхватил, сжал… А может, и нет. Зачем? Зачем эти механические общепринятые действия, когда на самом деле между ними совсем нет границ, и прямо сейчас он чувствует, что он весь заполнен Джоном, Джон в его голове, в каждой клетке его наэлектризованного тела…       Шерлок резко вздохнул. Рука Джона, как будто удовлетворившись разведкой, перестала двигаться, и, описав кружок вокруг ямки пупка средним пальцем, улеглась на его животе. Джон снова сдавленно и горячо выдохнул в его спину, рассыпав стайки мурашек по всему телу…       Шерлок дал себе слово, что запрёт всё это в самой дальней комнате Чертогов разума, но пока… Пока он здесь, он позволил сознанию покружить над запретной территорией. Он наслаждался и одновременно убеждался, что он прав — конечно, это будет мешать работе, если не вернуть контроль. Его транспорт… Ниже живота, совсем близко от руки Джона, он чувствовал своё тело, ставшее напряжённым и требовательным… Требующим тепла и сжатия. Но ведь нельзя. Ничего нельзя сделать, даже положить туда руку — Джон поймёт, что с ним происходит. И кто знает, какова будет реакция. «Шерлок, прекрати, я к такому не готов», — скажет Джон и замкнётся в своей гетеросексуальности, как в дурацкой крепости, снова на долгое время… Шерлок с силой вцепился пальцами правой руки в кисть левой под подушкой и закрыл глаза. Джон…       Очнулся он от собственного стона. Он всё на том же ковре в гостиной у Майкрофта. Нет! Почему нельзя заставить заткнуться весь этот оглушительный нестройный хор эмоциональных воспоминаний и воспоминаний об эмоциях… Ведь Джон не принял его… К чему эти картины?       Шерлок, зажмурившись, закрыл руками глаза, перекатился на бок и подтянул к животу сжатые колени…