Глупый пёс!

Дин считал дни. Один за другим. В первый день, если вести отсчёт от той памятной ночи, наполненной магией и… безумием, ею навеянным, его связали и заперли в темнице. Потом перевели в подвалы барона, где тот долго избивал и говорил не очень-то приятные вещи. Как же, его дочь осквернили. Дин так и не понял относился тот к ней как к любимой наследнице или как к предмету продвижения дальше в свет… Именно потому что его ярость больше походила на ярость волка, защищающего семью, а слова — на расчётливого эгоиста, планы которого кто-то разрушил. Барон выбивал свою злость на том, кого считал виновным, не смотря на то, что тот не отрицал вины и во всём сознался. Надеялся только, что на Бетти не срывается, и отрицал темноту госпожи всеми ухищрениями. На третий день пришёл целитель, вылечил все следы буйства своего господина, и за ним привели проверяющих. На месте «преступления» нашли следы чёрной магии и барон хотел увериться, что это не его дочь развлекалась. Каким-то чудом в нём и правда обнаружили эту магию. А ещё, лёжа в клетке, он вспоминал то, что не заметил в порыве… страсти или дурмана. Сам уже не понимал. Точнее нет, сам-то как раз был искренним. Вспомнил, как она на пике удовольствия послала нечто тёмное в землю. Как часть этого попала ему в рану, когда поцарапала ногтями плечо. И наверное кровь, упавшая на землю, тоже что-то значила. Возможно, из-за всего этого в нём осталась частица силы. Хотя маг сказал, что это полноценный дар, так что может и появилось что-то. Или, скорее, пробудилось. Развилось? Был бы кто-то, у кого можно спросить. Хотя уже бессмысленно. Ещё он вспомнил ту самую магию, что всё время присутствовала. Магию, которая позволила им сделать то, что сделали. Которая закрывала глаза в нужный момент, скрывая свои действия. Как исчезала кровь, как исчезло семя. Как разум погрязал, не имея возможности вырваться. Как всё меркло кроме девушки, которой овладевал. Как то и дело разгоралось всё больше пламя, постоянно облизывая их мелкими язычками, кидаясь искрами. Как стирались знаки с тела один за другим, исчезая короткими вспышками. Для магов всё выглядит совсем другим. Для него это стало простой … близостью, а она видела волшебство. И тени в тенях. И шёпот силы слышала. И голос мира. И как постепенно природа сдавалась, с каждым ритуалом умирала. И как исчезла в мгновение в последнем всплеске и как возродилась снова. Почему? Он думал об этом, потому что мысли о ней убивали. Ненавидит ли, призирает? Страдает? Время шло. На четвёртый день ему сказали, что состоится суд. Оставался день. Завтра утром уже поведут судить. Громкое слово — суд. Приговор выписывать, вот и всё. Он смирился. — Дин? Тихий голос отвлёк от представлений своей головы, валяющейся под плахой. — Ты там… спишь, что ли? — прищурилась Элизабет. Он промолчал, греша на галлюцинации. Что последнее ел? Похлёбку вчера. Ага, может, от голода, а может… с ума сходит. — Эй, противный слуга, пошевелись, чтобы я знала, что ты жив, а то ведь брошу чем-то. Этого не выдержал. Поднялся, повернулся к решётке и сглотнул, когда увидел её: всю такую красивую, в пышном платье, причёсанную. — Глупой блондиночке стало скучно? — Что? Сам ты… псина ты подзаборная, вот ты кто! — надулась, но быстро успокоилась, посерьёзнела: — Тебя казнить хотят. — Я знаю, — скучающе протянул и вновь улёгся. — Ты… дурак, что ли? Или придумал что-то? — Что я мог придумать? — немного раздражённо. — Ну не зна-аю, — протянула издевательски. — Может, план побега? — Смеёшься? Она дёрнула бровью, но сдержалась от крика. Рядом, конечно, никого нет, но… Элизабет подготовилась. Несколько дней наблюдала за стражниками, обдумывала, собирала вещи. Это было несколько сложно в силу повышенного надзора, но… справилась. И не собиралась сейчас рисковать из-за глупой ссоры. — Дин, ты же помнишь, что наш контракт продлён на год? На девять месяцев ещё. — Ну и? — Ты… хочешь его разорвать? Это важно, потому что я могу выпустить тебя и помочь сбежать, а могу … — кашлянула, покраснела и не договорила, а он заинтересованно поднялся и расплылся в улыбке: — Госпожа что, хочет рискнуть собой, чтобы спасти меня? — При чём здесь риск? — И прикусила язык, отведя взгляд. Хотела сбежать с ним, потому что кандидата в мужья ей уже выбрали, и вопреки обычаям помолвка состоится через неделю. Кроме прочего, просто не хотела здесь оставаться, просто хотела быть с ним, просто… — Неужели… ты хочешь сбежать со мной? — Поразила его догадка. — Нет! Да… Я… — замялась, вздохнула. Ни в коем случае не собиралась навязываться. — Ты — мой слуга. — А вопрос оплаты? — Жёстко, потому что, не смотря на всё, обиделся. — Я могу заплатить на семь месяцев вперёд, — отчеканила холодно. — Но можем обговорить это позже.  — Нет уж, почему ты сбегаешь? — Не твоё дело! — Так уж и не моё? — Ладно. Дин, говоря откровенно, — глубоко вздохнула, — так будет правильно. Я не заступилась за тебя тогда потому, что иначе меня бы просто заперли в комнате. Если бы на меня легла тень, мы бы оба оказались беспомощными. А так я выиграла время и продумала план. — Ты как всегда, — закатил он глаза. — Что, мужа выбрали? — Не только. Моя магия больше не пустышка. Пока я держу резерв пустым, меня не засекут, но… Сам понимаешь, теперь я не могу игнорировать наличие разрушительной силы. В конце концов, оно меня убьёт. — В смысле? — Ну… эта энергия отравляет организм. Меня смотрел специалист и он сказал, что моя созидательная магия наконец-то стала стабильной. Из того, что я знаю, у меня есть три пути. Первое: запечатать обе, замкнув их друг на друге, и умереть через лет двадцать из-за непрекращающейся борьбы между ними. К слову, именно это сделает мой отец или муж, если узнают, за эти годы я успею родить детей. Второе: умереть от распирающей силы. Третье: стать полноценным магом разрушения. Созидание не травит тело, так что можно не переживать за застой его энергии. — Значит, единственной твой путь выживания сейчас, это побег? — Как и твой. Ты теперь тоже тёмный маг. — Почему? — Потому что то, что мы сделали, связало нас определённым образом, и ты обрёл силу в дар за жертву. На самом деле никто не может получить её, так что думаю она всегда была у тебя, просто спала или… я ничего не знаю о твоей жизни. Её могли запечатать? Он задумался ненадолго о таком варианте. В их семье не любили тёмных магов, считалось, что они приносят несчастья, так что вполне да… — Почему тогда твой дар не запечатали? — Я была слишком мала и тогда… ну, понимаешь, это палка с двумя концами. С одной стороны мой дар созидания, с другой — разрушения. Когда отец понял, что светлого мага из меня не выйдет, было уже слишком поздно запечатывать. Видишь ли, под печать попадает всё, а он слишком хотел сделать из меня свой идеал. — Ладно… допустим. Что дальше? Мы сбежим. И? — Ты такой недогадливый. Где больше всего рады тёмным? Небольшая страна на западе, где самое место таким. Где уголок может найти любой маг со склонностью к разрушению, и неважно магической или психической. — Понятно, — поднялся на ноги. — Что ты мне ещё не рассказала? — Что? Да вроде всё… — задумалась, бегая взглядом по подвальным стенам. — Так что? Контракт? — То есть… — прищурился. — Мне продолжать служить? — Сам подумай о том, что у тебя нет денег… — Ага… Тогда поговорим о цене вопроса, а точнее повышение ставки. — Что? — Ага. — Гад. — Да. — Бесишь. — Не меньше вас. Она зло взмахнула рукой, вырисовала пальцами какую-то фигуру, и от замка пошёл дымок. Скважина проплавилась, и, пока не затвердело, Элизабет открыла дверь и кинула ему связку вещей: — Одевайся. Твоя комната закрыта, но я пробралась туда и собрала то, что сочла необходимым. Сумки с лошадью ждут за полем. — Мне надо забрать там некоторые вещи, — возразил, снимая старую рубаху и широкие штаны, которые выдали после обыска. — Чего так смотришь? — Не рассмотрела ночью, — буркнула, отворачиваясь. — Шутишь? — Нет. Что тебе надо забрать? — Пару вещичек из прошлого, — ответил уклончиво. — Портрет твоей матери я забрала. — Что? — Ну, — смутилась, смотря в стену. — После обыска там настоящий хаос. У меня ушло часа четыре на то, чтобы найти там твою одежду и личные вещи, которые, как мне показалось, для тебя важны. — Обыск? — Да. Вздохнул: — Нам всё равно надо зайти в библиотеку. Я там спрятал кое-что. — С тобой одни проблемы. — И повернулась, как раз когда он зашнуровывал рубашку. — Чёрные плащи или иллюзия? — Лучше, конечно, личину, но я не доверю тебе колдовать, — засмеялся, но резко нахмурился: — Будет лучше, если мы разделимся: ты пойдёшь к условленному месту, а я заберу всё, что надо, и присоединюсь. — Если тебя хватятся или увидят… — Что на счёт иллюзии? — Вот, — вытащила из кармана небольшую подвеску — горный хрусталь на шнурочке. — Знаешь ведь как пользоваться. Только голос не меняется, не забудь, — предупредила, передавая. Осторожно опустила в ладонь и отошла, говоря последнее: — Встретимся возле могилы Маси. Кошки, которую прикопала в лесу ещё десяток лет назад. — Хорошо. Будь осторожна. — И ты тоже. Элизабет поднялась из подземелья и тихо выглянула в щёлку. Не увидев никого поблизости, она вышла, и Дин двинулся следом. А там выпрямился и зашагал дальше, не оборачиваясь. Включив свой амулет, Элизабет поправила платье и пошла в другую сторону. По дороге мило улыбнулась паре горничных и, испытывая странное оцепенение, покинула родной дом. Все эти дни она только и делала, что волновалась, переживала, места себе не находила. Тогда, когда их обнаружили, сознание, всё ещё покрытое туманом, работало удивительно расчётливо. За несколько мгновений она продумала всё на неделю вперёд. Дина бы не убили сразу, просто потому что барону требовались доказательства его чёрной магии. Даже если бы их не оказалось, он бы свалил вину на него, чтобы ни в коем случае не допустить слухов о дочери. И, раз уж её все равно лишили девственности, выставить всё как несчастный случай. Предать его огласке настолько, насколько это возможно. А сделать так можно только судом. Отец всегда удивлял этой чертой своего характера. Его холодный разум никогда не ломали эмоции, и он умел оценивать ситуацию. Это Элизабет поняла ещё в детском возрасте, когда наблюдала за его общением с партнёрами. Она и сама умела «смотреть наперёд», только нередко поддавалась панике. Благодаря зелью паника не наступила. Она сразу поняла, что себя выдавать нельзя, иначе в ловушке останутся оба. И притворилась невменяемой жертвой. Отец, вопреки его расчётливости, считал свою дочурку глупенькой и излишне поддающейся эмоциям. Думал, что из-за чувств могла сделать глупость, свойственную всем женщинам, и действительно верил в её нелюбовь к слуге. Мать иногда поднимала тему, делилась своими подозрениями, но отец всегда считал, что если кто к кому и испытывает чувства, то это мальчишка к ней. А Элизабет слишком любит своё положение единственной наследницы аристократической семьи. Глядя, как она порою обращается со слугами, считал её ещё и спесивой. Она вообще многое о себе узнавала, совершенно случайно подслушивая. Просто оказывалась не там в очень удобное время. По её подсчётам Дина бы казнили через шесть — восемь дней после происшествия, потому что суды быстро не происходят. И догадывалась, что отец сразу же найдёт ей мужа получше из всех тех, что уже подали свои… прошения. Разошлёт согласие всем, а потом посмотрит, кто откажется, а кто нет. Отказались больше половины. Учитывая, что «чистка» списков кандидатов шла постоянно, число лидеров никогда не превышало полторы дюжины. То, что их осталось шестеро, уже чудо. И, конечно, он пообещал её тому, что побогаче. Увидев письмо, пока воровала у него в кабинете деньги на будущее, не смогла упустить случай. Этому человеку было абсолютно плевать невинна она или нет. Даже если бы её поимела стая волков, как он изъяснялся. А те, кому не важно это, либо старые извращенцы, либо… те, кому жена для галочки. Второй вариант её бы устроил, но рисковать… К тому же теперь это бессмысленно — небеса всё равно не дадут согласия на брак, поскольку она уже замужем. Вздыхая, Элизабет сидела на поваленном стволе дерева и прислушивалась. Недалеко сиротливо лежал камень с кривой надписью «Мася». Сюда никто не ходил. Ещё маленькой она по глупости высыпала здесь смесь для призыва духов, и теперь это место пугало даже старших слуг. Ночью земля сверкала, словно открывался проход в мир мёртвых, днём всех пробирал озноб. — Не могу понять, — возмущённо проговорил за её спиной Дин. — Ты совсем безбашенная? Или просто дура? — М? — уточнила, не поворачиваясь, услышав шаги и почувствовав его задолго до слов. Последствия ритуала проходили стадию за стадией. — Ты ещё можешь вернуться. — Нет. Тебе просто не понять этого. Очень жаль, что это чувствую только я, — улыбнулась она горько и поднялась: — Идём, через два дня мы уже должны быть в Карсе. — А что будет в Карсе через два дня? — уточнил, запомнив на будущее её замечание. Потом узнает, о каких чувствах речь. — Караван через Сухую пустошь. — Ты… всё-таки дура. *** Сухая пустошь — пустыня, образовавшаяся ещё триста лет назад. Говорят, она с каждым годом увеличивается, захватывая новую землю. Что-то в недрах отравляет почву, высушивает. В сухой земле водятся страшные твари — черви. Сами черви, взрослые особи, размером чуть больше змеи, почти не опасны, и рот у них беззубый. Разве что мелкого зверька заглотят или руку. Их слизь, вырабатываемая в организме, аналог слюны, токсична, но не смертельна — после нескольких дней лихорадки всё проходит. Взрослые боятся огня и не любят свет. Хуже их личинки. Черви, называемые упержи, откладывают яйца. Спустя недолгое время на свет появляется выводок личинок противного цвета баранины. Они копошатся в земле как свои взрослые копии, а когда чувствуют тепло — стремятся к нему. Залазят под кожу и сидят там пока не обратятся в куколок. При том, что выделяют ядовитую слизь, их носитель редко доживает до выхода из пустоши. Обычно период от проникновения внутрь организма путём прогрызания кожи до вылупления из куколки занимает не больше трёх дней. Чаще один. И они любят забраться поглубже, так что если сразу не вытащить — останется выковыривать из органов трупа. И так как холод не любят — сами вылезают после остывания тела. Если говорить о времени, то уходит около суток. Как раз за это время человек окончательно отравляется и умирает. Это и служит им знаком. Из куколок вылезают уже сформированные молодые особи. Ещё в пустоши водятся жучки размером с большой палец. Сами по себе тоже не очень опасны, похожи на саранчу. Съедают всё, что встретят, до костей обгладывают. Не летают, правда. Днём бегают, а ночью, как холод падает, валятся и не могут двигаться до самого утра, закапываются в землю и там пережидают. Огонь привлекает и их. Так что переживания Дина были понятны. — Они контрабандисты, — рассказывала Элизабет о караване, к которому собиралась примкнуть. — Часто там ездят. — И где ты только такие знакомства заводишь? — В академии. Думаешь, почему прогуливала? — Потому что никчёмная магичка. — Тогда я не скажу метод защиты от жителей пустоши… — Ладно… извини. Ты не магичка! Ты — бедствие. Элизабет промолчала и даже не фыркнула. — Слушай, — начал было Дин, ощутив какое-то угнетение. — Я ведь пошутил. Извини… — Если тебе так интересно, то тёмная магия для них губительна, — припечатала раздражительно. — К нам никто из них не приблизится, если не будем скрывать силу. — Эй, ты чего? — схватил за руку, дёрнул, а она и не оглянулась. — Ты даже не посмотрела на меня ни разу! Элизабет обернулась, нарочито осмотрела его с ног до головы, поправила воротник рубашки и вскинула брови. — Какая же ты стерва, — прошипел, отпустил и пошёл вперёд. — Не понимаю твоего недовольства. — Неужели? — Не я провела черту. Он остановился, и ей пришлось обходить шокированную фигуру почти незнакомого мужчины. Личина на Дине принадлежала одному из тех слуг, которых она лично видела крайне редко. Кажется, он на псарне работал. Дин сглотнул и пошёл следом. Что-то такое вертелось на языке, но посторонние мысли сбивали колкий ответ. Казалось, что их отношения не изменились, они и раньше были странными. Слуга и госпожа, но кроме того, что он охранял её и выполнял некоторые поручения, ничего больше не выдавало в нём контрактника. Они могли ссориться, могли сквернословить, оскорблять друг друга. Она могла его бить, он мог над ней подшучивать. И … на грани дозволенного, переступая эту грань, но не нарушая негласных правил трогать, доверять. Она плакала на его плече, он мог рассказать ей то, о чём молчал перед всеми. Они могли сидеть часами в тишине и молчании, и это не тяготило. Он не думал, что всё изменится. Точнее когда она появилась и предложила спасение, он не до конца определился с поведением. Понимал, что она поступила правильно. Понимал, что сейчас рисковала всем, что могла с ним не идти, могла и вовсе не освобождать! И во всём этом две медали — её личные чувства и расчётливость. И пока что от той самой расчётливости он отказаться не мог. Само понимание того, что в то утро в лесу его бросили и переложили на него всю вину, неприятно кололо в груди. А то, что она сбежала в первую очередь из-за замужества, било по самолюбию. Но от Элизабет и не стоило ожидать иного. Если бы он услышал от неё уверения в любви, переживаниях и прочем — не признал бы за истину. Обычно она вела себя так перед матерью — строила из себя чувствительную натуру. Ему прямо слышались эти слова, произнесённые тонким голоском: «Дин, я так за тебя переживала, дорогой, я хочу, чтобы мы сбежали вместе, и больше никто не станет между нами. Эти дни я так страдала, томилась без тебя, не зная, что с тобой, моя душа умирала от боли…» И, конечно же, он бы пошёл. Побежал, виляя хвостиком. Но это было бы ложью, а она не опускалась до лжи перед ним — залог доверия. Поэтому временами он сам корчился от мук, порождённых её правдой, и только спустя некоторое время мог трезво посмотреть и признать её правоту. Так и сейчас. Мозгом-то осознавал, что иного выбора не существует, но вот сердце сжималось. Что не говори, а она слишком гордая, чтобы так просто признаться в желаниях, которые считает слабостью. Если и хочет быть с ним — не кажет этого. — Слушай, — окликнул, не замедляя шага, — если бы… — хотел спросить, что бы она предложила, если бы он тогда не согласился с дальнейшим служением и отказался от продления контракта. Но не стал, потому что сам заговорил о плате, а не возразил. И теперь они стали заложниками этой линии поведения. — Чего? — поторопила, когда он замолчал. — Ну… ты много помнишь с той ночи? — Если откровенно, — оглянулась на него, не сбиваясь с шага, — то не очень. Я все их помню так себе. Всё было слишком быстро. В плане… как тебе объяснить-то… Это зелье дурманит, и я всегда запоминаю только отдельные моменты. Я знаю, что произошло между нами, но в подробностях помню не всё. Он сглотнул. — А ты? — Что странно, начинаю забывать. — Не удивительно, это всё ритуал. — Я могу забыть это совсем? — Нет, но часть воспоминаний вытеснит что-то другое. Дин задумался и понял, что когда начал вспоминать это в камере, фрагменты проскакивали, а внимание концентрировалось на магии, ранее не замеченной. Хотелось так много спросить. И о магии, которая пробудилась, и о том, что именно произошло той ночью, о путешествии. Но сам себя притормозил, вспомнив о новых правилах. Слуга так слуга.