Семейная жизнь.

      Что-то происходило – Уилл это чувствовал на молекулярном уровне, хоть и не получалось облечь эти мысли в слова. Ганнибал изменился, стал совсем другим, и Уиллу понадобилось несколько дней, чтобы это чётко осознать.       После их весьма странных и горячих признаний в любви, сделанных не ко времени и не к месту, на утро эти слова показались вынужденными, неправдоподобными, сделанными, чтобы удержать, а не для того, чтобы дать новые обещания. Когда Уилл проснулся, Ганнибала в кровати уже не было, так же как и в самом доме, что было даже приятно, и появилась возможность обдумать произошедшее. Взяв отгулы на четыре дня, чтобы всласть побыть земляным червяком, он принялся за генеральную уборку, дабы порадовать своего любимого чистюлю, который и так полночи выгребал за ним бардак.       Уилл нервничал, ведь перевалив далеко за тридцатник, он ещё никому не признавался в любви. Да, он часто шептал эти слова Ганнибалу по ночам, сам не считая их серьезными, — мало ли что люди шепчут в порыве страсти, — это всё уходило с посторгазменной дрожью и было лишь приправой к сексу, но никак не чем-то важным. Он вспоминал, как Ганнибал держал его за руку в больнице, и что тогда он посчитал это обещанием, некой клятвой, что теперь тот будет рядом и готов всегда его поддержать. То же самое пообещал ему Уилл, и пока они не подводили друг друга.       Но признание в любви — это ведь что-то другое, совсем новая ступенька отношений и обязательств. Это не общий быт и не страстный секс, и даже не няшные тисканья под луной, это уже то, от чего нельзя отмахнуться просто так. Человек — существо эгоистичное, способное любить только самого себя и никого больше. Конечно, иногда встречаются такие люди, как мать Тереза или какие-нибудь герои, падающие грудью на гранату, чтобы спасти окружающих ценой своей жизни, но таких единицы. В большинстве случаев человека интересуют только собственная жизнь, здоровье и благосостояние счетов. Но вот его настигает любовь, и, если она настоящая, то он спускается с собственного трона, сотканного из его желаний, мыслей и потребностей, и усаживает туда своего возлюбленного, ставя его выше своих интересов. Если любовь взаимна, то и его усаживают на такой же трон, и это подразумевает настоящее счастье, когда два человека заботятся друг о друге, забывая о себе, да это и незачем, ведь и о нём тоже переживают. Если нет, то есть вероятность остаться в ногах у своего кумира, без собственных амбиций и без заботы, и пресмыкаться до тех пор, пока не надоест. Кто-то доходит до полного абсурда, сажая на этот трон своих детей, политиков и даже актёров, посвящая свою жизнь вечному преклонению, не дающему никакой взаимности.       Такому человеку, как Ганнибал Лектер, эгоистичному властолюбцу, помешанному на вечном контроле, в любви признаваться не стоило, не будучи уверенным во взаимности, иначе была высока вероятность на веки вечные попасть в плен его жестоких игрищ, даже этого не поняв. Если Уилл и не подозревал, с кем живёт, то это не значило, что он не понимал сущность человека, который каждый день засыпал рядом с ним. С Ганнибала уже слетела неуверенность первых недель их совместной жизни, и он уже начал проверять Уилла на прочность, запуская свои острые когти ему под кожу.       Но признания были взаимны, и только это успокаивало Уилла, который понимал, что любую слабость по отношению к себе Ганнибал воспримет как хлыст, который с большим наслаждением поднимет над бедной головой профайлера, чтобы гнать его, куда заблагорассудится. Теперь можно было давить на чувства, манипулировать лёгкой ревностью, угрожать расставанием или непереносимой болью от неугодных поступков Уилла, всё пойдёт, всё сгодится, если человек признался тебе в любви.       Уилл трепыхался до самого вечера, убираясь и готовя ужин, но Ганнибал пришёл очень поздно, заявив, что перекусил с друзьями (откуда они только у него взялись) и, первым приняв душ, завалился в постель. Поев в тихом одиночестве и быстро ополоснувшись, Уилл нашёл своего сожителя спящим (или притворяющимся таковым). Привыкший к странным заморочкам, Уилл не стал его тревожить и, немного повозившись, обнял свою расстроенную кучку нервов и тоже заснул.       Но на второй день всё продолжилось. Непонятная холодность, отсутствие, постоянная занятость и позднее возвращение к домашнему очагу. И в этот раз, пока Уилл пытался наладить диалог, Ганнибал ему ласково улыбался, позволял брать его за руку и даже согласился посидеть у камина, но пока профайлер бегал за дровами в гараж, этот трусливый и обидчивый паразит смотался в спальню, где сказался совсем больным и уставшим и, отвернувшись к стене, сразу же захрапел.       К вечеру третьего дня Уилл окончательно прозрел. Ганнибал сожалел. Очень сожалел из-за того, что между ними произошло. Тогда Уилл действовал как носорог, а это такое замечательное животное, единственное на Земле, которое не умеет ходить назад, и напирал на любимого, кидая ему в лицо все аргументы подряд. Он набросился с несуществующими обвинениями, ударил Ганнибала по щеке, обматерил, заявил, что собирается съехать, пожаловался на вечную тиранию и тут же рассопливился от любви, и тот со страха всё ему простил, сам умолял остаться, да ещё и чаем напоил, попутно убирая чужой гадюшник.       А теперь Ганнибал очухался и был безумно рассержен. Что его так задело? Что тоже признался в любви? Что вынужден был стерпеть и простить побои? Что чувствовал себя униженным? Или догадался, что Уилл его развёл и грубо поимел? Почему он так легко сдался и не стал отстаивать свою правоту, хотя этот нудный психиатр с богом вступит в спор и будет брюзжать слюной до посинения, доказывая свою точку зрения?       Ответ был на поверхности, и Уилл его почти осознал.       Мысль о том, что Ганнибал размахивал членом за его спиной, была, конечно, маловероятна, но вполне реальна. Уилл, яростно защищающий свои отношения и, бросая обвинения своему сожителю, ничуть не кривил душой. Ганнибал был красив, богат, образован и имел вес в обществе, в отличие от замызганного профайлера, который, по мнению окружения доктора, только недавно слез с пальмы. Вся эта хрень: носки в цвет носового платка, платок в цвет галстука, а галстук в цвет глаз, обёрнутая в пафос и чувство собственного превосходства, была совсем безразлична Уиллу, которого в носках интересовали только отсутствие дыр на пятках и одинаковые ромбики на рисунке.       Ганнибал был бриллиант, который это отлично знал и сам подбирал себе достойную оправу. Уилл влюбился в заботу, сопереживание, внимание к себе и, лишь спустя некоторое время, так как он не был геем и никогда не интересовался физической красотой мужчин, даже не зная, на что обращать свой взор, начал восхищаться красотой своего бойфренда.       Любой счастливчик, попадая в спальню Ганнибала, понимал, какую рыбку ему занесло в сети. Действительно, бриллиант, отполированный до блеска, шикарно упакованный, идеальный во всех отношениях, от парфюма до внушительного члена, сверкающий рядом с тобой и одаривающий своим блеском. Богатый, успешный, не извращенец, умничка и солнышко (ну, на первый взгляд, конечно), и чем сильнее западал на его красоту Уилл, тем больше не понимал, что он делает с ним рядом.       Если первое время, когда Ганнибал был ещё немного растерян, Уилл частенько мечтал ему втащить или оттрахать до потери памяти, то сейчас он всё чаще ловил себя на мысли о заискивании, слепом преклонении, желании угодить и вылизать своё сокровище с головы до ног. Схватить, спрятать от посторонних, завернуть в большой плед, затолкать в чулан и любоваться в одиночку, никому не показывая. В этом они с Ганнибалом были разные. Тот наоборот, наряжался, украшался, прихорашивался, чуть ли не меряя линейкой длину своей развратной чёлочки, рассматривал, достаточно ли выразительно у него бугрится между ног даже в костюме, и тренировал перед зеркалом максимально блядскую улыбочку. Ему нужно было почитание и восторг, и всё чаще Уилл ловил себя на мысли, будет ли Ганнибалу достаточно его одного.       К вечеру третьего дня, когда Ганнибал вернулся со своих несуществующих дел, Уилл зажал его в коридоре и затащил в гостиную, где уже накрыл мини-столик с вином и закусками. С одной стороны, Уилл безумно любил своего подленького психиатра и очень боялся его потерять, но он точно знал, что они ещё не достигли того уровня отношений, когда можно простить измену. Эта хрупкая ниточка доверия и взаимоуважения, тянувшаяся между ними, ещё не превратилась в кручёный канат, чтобы выдержать такие нагрузки, и он был намерен добиться правды, хотя понимал, что промолчать и дать время Ганнибалу подумать было бы намного мудрее.       Они помыли руки и сели у камина, где заранее был разведён огонь, придвинуты кресла и подготовлены бокалы. Ганнибал понял, что от разговора не уйти и открыл вино.        — Как прошёл твой день, Ганнибал? — спокойно спросил Уилл, принимая бокал с вином из рук любимого.        — Всё хорошо, — чинно ответил доктор, усаживаясь поудобнее и протягивая ноги к камину, — а у тебя?        — У меня не очень.        — Что-то случилось?        — Да, любовь моя, случилось. Человек, с которым я живу, почему-то решил избегать меня, отказываясь разговаривать и воротя от меня нос. Вот ты, как врач-психиатр, что бы мне посоветовал в этом случае? Оттаскать его за космы и поставить в угол, или оставить его в покое и продолжать по-тихому сходить с ума? Я немного растерян.        — Поставить в угол, — холодно хмыкнул Ганнибал, поднимая бокал и любуясь отблеском огня, играющим в красном вине, — не думаю, что он позволит повториться случившемуся и снова стерпит подобное.        — Не позволит? Что значит не позволит? Если он получил по морде за дело, то что в этом такого? Я извинился за свою несдержанность, и он принял мои извинения, но почему-то продолжает гнилить и что-то там себе накручивать.        — Знаешь, Уилл, во-первых, морда у твоих собак, а не у меня, так что выбирай выражения, а во-вторых, у тебя не было никого права так себя вести и распускать руки. Скажи спасибо, что не получил сдачи.        — Спасибо, Ганнибал, что не размотал меня в ответ, я очень благодарен. Всё? Есть ещё что-то, в чём я провинился перед тобой?        — Понимаешь, — довольно сказал доктор, наливая себе и Уиллу ещё немного вина, — я немного в шоке от того, что произошло. Если все наши ссоры — а они будут ещё, если мы продолжим жить вместе дальше — будут протекать именно так, то я вряд ли на это согласен. Твоя эмоциональность…        — Какой удобный подход к делу, — жутко рассмеялся профайлер, без зазрения совести перебивая Ганнибала, — тебе нравится моя эмоциональность в постели, в моей одержимости тобой, но она тебя не устраивает в чём-то другом. Человек не может переключаться как и когда ему угодно. Если ты холодный и расчётливый тип, то ты такой во всём, а не частично и под нужную ситуацию. Я тебя знаю и люблю таким, какой ты есть, а тебя, видимо, не совсем устраивает мой характер, и тебе бы хотелось, чтобы я трансформировался в угоду тебе? Был страстным в постели, умным на работе, терпеливым в ссорах, тупым в выяснении отношений и пресмыкающимся в твоих руках во время твоих психологических экспериментов? Какими ещё чертами характера ты хочешь меня одарить? Неприхотливость? Чистоплотность? Податливость? Слепота? Я не такой и таким никогда не буду, и если я тебе не нравлюсь тем, кем являюсь, то стоит об этом сказать прямо, а не корчить из себя обиженную и оскорблённую невинность.       Во время всей тирады Ганнибал сидел неподвижно, крутя в пальцах тонкую ножку бокала, но как только Уилл закончил, отставил вино и гордо встал на ноги. Профайлер так же угрожающе поднялся следом.        — Я не очень люблю, Уилл, когда мной пытаются манипулировать.        — Я тоже не в восторге, когда мой мужчина шляется, непонятно где двое суток. Где ты был?        — Мы снова возвращаемся к этому вопросу? — нахмурился Ганнибал, расстроенный тем, что Уилл опять начал на него нагребать, а не валяться в ногах, прося прощения. — Я тебе уже всё объяснил, не знаю, почему ты меня не нашёл, и что-то я прихожу к мысли, что и не искал, а набросился на меня, чтобы отвлечь от помойки, где ты сидел и радостно хрюкал, пока меня не было дома.        — Вот как? — улыбнулся Уилл, хватая доктора за галстук и притягивая к себе. — Раз мы все здесь такие умные, то перестань считать меня тупым идиотом. Тебя не было в Вашингтоне, я в этом уверен, и мы не закончим разговор, пока ты не скажешь, где тебя носило.        — Не твоё дело, — злобно зашипел Ганнибал, обалдевший от наглости Уилла, и сбиваясь со своего пути, — ты ещё не нацепил на меня кольцо, чтобы задавать такие вопросы. Радуйся, что я пытаюсь простить тебя за срач, что ты развёл в моём доме.       Уилл поражённо отпустил галстук и сделал шаг назад. Доктор, поняв, что сказал, тоже застыл на месте, не сводя глаз с любимого, которого своими словами смачно ткнул носом в пол.        — Не моё дело? Твой дом? — оторопело пробормотал Уилл, бессмысленно смотря под ноги. — Не наш, а твой? Я бесправный и должен быть тебе благодарен за это? Ты меня обманул, и это прокатило, но тебе показалось мало? Я мебель в доме, что ли? Тебе не понравилось, что твой пылесос позволил себе быть недовольным твоим поведением? Ну ты и плесень.       Ганнибал попытался протянуть руку, но Уилл отпрянул от него, как от чумного. Он бросился в прихожую, громко подзывая своих собак, и вылетел за дверь, демонстративно хлопнув дверью.       Лектер сел обратно в кресло, шокированный тем, как закончился разговор, который, по его мнению, должен был быть завершён совсем не так. Уилл же сказал, что любит его, как же он смог тогда уйти? В пиджаке завибрировал телефон, и Ганнибал поспешно вытащил его из кармана, разблокируя и читая входящее смс.        «За вещами я пришлю завтра. Сиди и наслаждайся собой, не смею тебе мешать».