Abuse

      Чон просыпается от того, что Юнги активно собирается куда-то и довольно шумно передвигается по комнате.       — Хён? Куда ты?       — Вырубись, — тихо шепчет Мин, и, подходя к кровати, целует приподнявшегося на локтях брюнета в лоб.       Но сердце Чона так и продолжает биться в бешеном ритме, и он, смотря в потолок, лишь тихо повторил: «Куда ты?»       Юнги находит-таки футболку под кроватью и улыбается уголками губ, а потом, так, чтобы Чон услышал, бубнит:       — За цветами.       — Что?       — Ну, ты же не собираешься, как прежде, мне цветы на утро после незабываемой ночи дарить! — Мин делает вид, что обижен. Юнги любит пошутить, когда у него хорошее настроение.        — Я только проснулся!       — Ох, так она была незабываемой?       Чон смущается, и, уткнувшись лицом в подушку, говорит:       — Всегда такая.       Юнги хмыкает и оставляет несказанное «дурак» висеть в воздухе, зная, что Чон уже телепатически услышал его.       Такое непринуждённое поведение заставляет его вспоминать о школьных временах, но жаль, что они не учились в одной школе и даже не жили в одном городе. Жаль, что встретились так поздно и он не знал шестнадцатилетнего Чонгука влюблённым подростком. Жаль, что не смог предотвратить что-то, из-за чего у Чона сейчас приступы неконтролируемой агрессии и постоянная борьба с самим собой. Он бы хотел встретиться раньше.       Мин редко дарил ему цветы, и, как правило, выбирал какой-нибудь маленький букет пастельных оттенков, потому что выглядело мило и уютно, что ли. Но, может, дело в том, что он никому кроме Чона цветов и не дарил вовсе? А Гук закрепился в его памяти, как человек, вызывающий светлые чувства. С ним Юнги чувствует себя как дома. Не как в Тэгу, под родительской крышей, а по-другому: так, как ощущение дома обычно описывается в романах длиною в шесть сотен страниц про (не)случайные встречи и «судьбу».       Юнги совсем слегка подташнивает. Он невольно вспоминает, как вчера ему стало плохо во время ласк, и Чон ещё долго отговаривал его и впервые за весь период их отношений сопротивлялся. Мина постоянно тошнит, поэтому после недели в больнице (и ещё недели дома) ему настоятельно советовали придерживаться постельного режима, чего Юнги, конечно, не делал, решив, что от того, что он сбегает в цветочный, уж точно ничего не случится. Кажется, ошибся? Ему все равно.

***

      — Хён, что больше всего заставляет тебя расстраиваться из тех вещей, которые от тебя не зависят?       Гук смотрит на небо и думает, что в городе оно редко бывает усыпанным звёздами; что сидящий справа парень красивее, чем сияние всех звёзд вместе взятых.       Мин смотрит на чем-то расстроенного младшего, ожидая, что тот расскажет первым. Гук причину взгляда понимает и, глубоко вздохнув, снова спрашивает:       — Ты загадывал желание на падающую звезду?       — Конечно, — ответ незамедлительный и немного уставший, — в средней школе, в старшей тоже.       — И что загадывал?       — Ну, там, чтобы путь свой нашёл, чтобы нашёлся кто-нибудь, кто рядом будет.       — Нашёлся, — на выдохе констатирует Гук, а Мин в ответ кивает.       — А ты не загадывал?       — Я бы хотел, чтобы люди не тратили желания попусту и были с ними предельно осторожны. У меня никогда не хватало смелости загадать что-либо в такие светлые ночи, потому что, знаешь, хён, стоило мне подумать об их исполнении — они становились не так важны для меня. Совсем не важны.       Мин в мыслях отмечает, что ситуация, которая разбивает его, несмотря на то, что от него совсем ничего не зависит, — это их с Гуком отношения, а если точнее: его расстройство.       Он поднимает голову с собственных колен и тянется к брюнету. Упершись руками в холодный серый бетон, на котором они сидели, Мин едва дотрагивается губами до уха Гука, обжигая шею своим дыханием.       — Мне хотелось бы быть звездой. Тогда ты мог бы загадать столько желаний, сколько захотел бы. Даже те глупости, которые не осчастливят тебя, а лишь поднимут настроение.       — Звезды сгорают лишь однажды.       — Для тебя я нашёл бы способ сгореть сотню раз.