Просроченная история.

— Я хочу тебя, Айзава-кун. Они расположились на диване в полумраке гостиной Тошинори. Единственный источник света — экран телевизора, по которому скачут кадры свежего американского блокбастера. Шота уютно устроился, подобрав ноги и привалившись к теплому боку блондина. Он дремлет, потому что устал, но сейчас ему спокойно и здорово, а фильм ужасно дурацкий и давно наскучил. На его ребрах, пробравшись под темную майку, лежит большая теплая ладонь Яги. От волос Айзавы пахнет его шампунем. — Ммм? Шота возится под боком ушедшего в отставку Героя, поднимая голову. — Я хочу тебя, — уже не так напористо повторяет блондин. Наклоняется, целует горячие губы. Айзава лениво отвечает, не до конца отогнав дремоту. Вопрос их нереализованного влечения с каждым прикосновением и поцелуем становится все острее. Сотриголова — молодой, привлекательный мужчина, Тошинори сложно оставаться равнодушным. Жесткая ирония в том, что Всемогущий может уже не все. В прошлом он с легкостью жертвовал собой и личной жизнью ради великой цели. Теперь, когда он получает ускользающую возможность пожить для себя и встречает человека, к которому непреодолимо влечет, предательское тело просто отказывается нормально работать. Не мудрено, ведь совсем непонятно, на чем там дух вообще еще держится. Хуже всего, что Айзава все понимает, тактично молчит и не настаивает. Сдерживает себя, иногда одергивает блондина. Всемогущего начинают поедать живьем сомнения. Хочет ли его Шота вообще? В смысле, помирающий скелет, обтянутый кожей и покрытый шрамами до кучи, едва ли ассоциируется с сексуальностью. А если их отношения не станут полноценными, не найдет ли его избранник недостающее в ком-то другом? Айзава не настолько подл, чтобы изменять, но наверняка и не настолько альтруист, чтобы не уйти, когда напряжение достигнет пика. — Ты хочешь меня трахнуть или разозлить? Темноволосый ловко перемещается, в одно мгновение оказываясь спиной к экрану, лицом к Яги — перекидывает ногу через его бедра, опускаясь сверху. — Что происходит в твоей голове? Каким патетичным дерьмом ты снова ее забил, Тошинори? Всемогущий вздыхает, собираясь соскочить со скользкой темы, лихо подменить спорное дежурной улыбкой, но его уже загнали в угол. На выдохе голубоглазого прорывает, он выкладывает почти все, что гложет. Шота не перебивает, а когда Яги иссякает, терзает его молчанием некоторое время. — Ты правда думаешь, что это главная проблема? Сотриголова превращается в нерв. Голос его едва заметно проседает от напряжения, взгляд наливается тяжестью. Он достаточно резок, когда стягивает с Тошинори светлую безразмерную футболку, обнажая болезненную худобу и страшные шрамы. Мир прожевал своего Героя, сплюнув ошметки. Перед внутренним взором Айзавы мелькают ненавистные до глубины души повседневные картины: батальон разновеликих пузырьков с лекарствами в шкафчике ванной, поддерживающие коктейли и контейнеры с полезной едой по часам, вялые попытки укрепить оставшиеся мышцы, болезненные приступы, кровь… Шота искренне не понимает, в каком месте он сломался и перестал думать, впустив все это в свою жизнь. Он не переносит несбыточных надежд, но разбегается и ныряет в них с головой. Тем не менее это осознанное решение. — Послушай, я все понимал… И выбрал тебя, — коротко и неохотно брюнет комкает свои мысли, пытаясь сотворить из них что-то веское и цельное. Он все еще плавает в своем личном аду, взгляд его загнанно блестит. Но он никогда не выдаст напрямую то, что душит и приводит в ужас. Как будто нужно усложнять и без того патовую ситуацию. — Будь добр, избавь нас обоих от этой чуши. Меньше слов. Хочешь меня? Я — твой. «Я выбрал тебя» — раскаленным гвоздем врезается в лоб Тошинори, «я — твой» — острым колом в сердце и наповал. Блондин порывисто тянет Айзаву к себе, утыкается лбом в его грудь, крепко обнимая обеими руками. Шота тихо усмехается, его пальцы сначала стискивают обнаженные плечи, а потом он бережно берет лицо Всемогущего в ладони и целует, собирая с чужих губ полубезумную, счастливую улыбку. Мастер скрытности не любит обсуждать вслух «глубоко задушевные темы», зато умеет донести необходимое без слов так, чтобы Тошинори мог «услышать» и понять его. Темноволосый преподаватель не всегда и не слишком нежен, но мягок. Его прикосновения неторопливые и чуткие. Он ведет ладонями по бледной спине Яги, покрывает поцелуями его шею и плечо. Пока в этом нет вызова, только близость. Темная майка летит в сторону следом за белой. Всемогущий упоенно целует бледные ключицы и грудь, проходится короткими ногтями по пояснице, оглаживает талию. Сотриголова тоже довольно худой, но крепкий, сильный, и это влечет. — Ох! — преувеличенно возмущается Айзава, но прежде более искренно вздрагивает, стоит зубам Тошинори сомкнуться на коже у его соска. Блондин хитро улыбается и смягчает свою шалость горячим языком. Шота ерзает на его бедрах, вдыхает глубже. — Тебе неприятно, когда я прикасаюсь? Сотриголова аккуратно очерчивает самый край отвратительного шрама, отслеживая прикосновение взглядом, а обладатель отметины невольно отстраняется и замирает. — Не неприятно. Странно и как-то неловко, — блондин старается разобраться в своих ощущениях и быть откровенным. — Разве тебе самому не противно? Айзава задумчиво хмыкает, наклоняется, прижимается губами к неровному краю раны, а после вовсе припадает колючей щекой к изувеченному боку, но вскоре отстраняется, не перегибая. — Я не такой уж впечатлительный. Шрамы есть у всех. Яги топит необъяснимая горькая нежность. Он кивает, мягко оглаживая глубокий шрам на локте классного руководителя 1-А. Ужасны не сами отметины, а то, что за ними стоит. Брюнет послушно опускается на спину, подкидывает бедра, помогая Тошинори стянуть с него штаны и белье. Шота выглядит так естественно обнаженным, смотрит из-под темных ресниц прямо и немного вызывающе, кусает нижнюю губу. Всемогущий разводит его стройные бедра, сминает упругий зад в больших ладонях. Брюнет стонет — он патологически неравнодушен к прикосновениям этих рук. Ласка становится горячее, чувства — острее, запахи — резче. Всемогущий кусает тазовую косточку, вылизывает татуировку на бледной коже, а после сразу берется за чужой окрепший член. Берется в прямом смысле — накрывает ладонью, потом плотно обхватывает пальцами. Айзава толкается в кулак и поджимает пальцы на ногах, когда головки касается горячий язык. Ничего сверхъестественного не происходит, никто из них не профи в красивых постановочных ласках. Шота как может честно реагирует на то, что ему нравится, Яги поступает так, как ему хочется. — Черт! — шипит брюнет и гибко приподнимается, когда в нем оказываются два неприлично длинных, мокрых от слюны пальца. В первые мгновения дело идет туго, но голубоглазый легко осваивается. — Мне правда жаль, что мы не можем быть ближе, — вздыхает Всемогущий, любовно целуя острое колено. — Куда уж ближе? — хрипло усмехается Шота. Он сводит руки над головой, судорожно цепляясь за подлокотник дивана. И горит. Стонет, пачкая спермой чужие губы и свой живот. Череда поцелуев снова осыпается на часто вздымающуюся грудь и живот Айзавы, пока его дыхание успокаивается. После они с Яги долго целуются, пока губы не начинает болезненно саднить. — В следующий раз нужно использовать смазку, — как бы между делом замечает светловолосый, приподнимаясь, потому что его избранник начинает ворчать про душ. — В следующий раз, — Шота медлит, беззвучно шевеля губами, как будто смакует эту заманчивую формулировку, — лучше вообще намекни заранее. Паршиво, когда ты… не совсем готов. Иногда, даже вдали от работы, у Сотриголовы такой назидательный тон, словно он рожден, чтобы отчитывать неразумных подростков. Профессиональная привычка. — Но это было убедительно. — Убедительно? — смеется Всемогущий, увлекаемый в ванную за компанию. — Потенциал я разглядел, — темноволосый лукаво ухмыляется, подмигнув. Аппетит приходит во время еды. Постепенно их тела становятся роднее, ласки — глубже и откровеннее, эксперименты — смелее. Пальцы Тошинори сменяются взрослыми игрушками. Айзава соглашается не на все шальные идеи, но все-таки каждый раз ярко кончает, просит еще. Яги не вполне достаточно этого, некоторая неполноценность проскальзывает, но он испытывает глубокое порочное удовлетворение, когда его мужчине хорошо. Шота не остается в долгу, его не останавливают тусклые условности, по крайней мере, он делает вид, что вовсе не смущен чужим слабым возбуждением. Он все равно до одури ласкает Тошинори, вкладываясь в любое доступное ему удовольствие. Они пробуют и наоборот — однажды темноволосый оказывается сверху, но идея отпадает, поскольку не приносит особого удовольствия им обоим. Всемогущий открывает в себе чрезмерную тягу к поцелуям. Он любит тонкие губы, гибкий смелый язык, колкую щетину и острые клыки брюнета, в шутку называя их кошачьими. Они часто целуются до пьяной одури. А еще Яги трепетно оберегает доверие, с которым Шота льнет к нему в объятиях или подставляет обнаженную спину под поцелуи, иногда совсем несдержанные. Эта близость невероятно ценна. Тошинори понимает, что Айзаве такие вещи даются не просто, и не важно, идет речь о близости физической или духовной. Когда тебе тридцать и ты долго был один (случайности не в счет), трудно допустить кого-то в жизнь, в личное пространство, в голову. Голубоглазый Герой испытывает что-то сродни гордости, когда Шота расслабленно дремлет во время массажа. Яги разминает забитые мышцы — Шинсо совершенно не дает своему учителю продыху. Впрочем, это означает, что он многого достиг на индивидуальных тренировках. — Ты такой ручной сейчас, мирный. Можно вытворять с тобой что угодно, — тихо шепчет блондин, наклонившись к чужому уху. — Можно, — невнятно бурчит Сотриголова в подушку, не без помощи переворачивается на спину. Вся ленивая дремота слетает, когда Тошинори, следуя дозволению, начинает с минета. Покрывало под ними мнется, идет волнами, покрывается влажными пятнами. Изнывая, Шота сам подставляется под жесткое скользкое проникновение. Блондин двигает рукой быстрее, до отметин целуя напряженную поясницу. Айзава теряется и удивленно вздыхает, когда почти у самой развязки напор ослабевает. Фаллоимитатор сменяет чужой язык, ласкающий довольно настойчиво и прицельно. Всемогущий не дает брюнету притронуться к себе, почти терзает, вынуждая сосредоточиться на одном. Потом происходит то, чего Шота не ожидает совсем: на смену языку приходит живая, горячая плоть, скользкая от смазки, без презерватива. Яги входит до конца, это причиняет легкую боль, но она абсолютно теряется в волне эйфории. Сотриголова рискует поперхнуться стоном, его лопатки будто спазмом сводит. Он хватается отведенной назад рукой за чужое бедро, стараясь притянуть еще ближе. Тошинори двигается. Это не продолжается долго, но Айзава все равно кончает первым, почти скулит и скребет пальцами матрас, впервые забившись от заметной дрожи. Контраст его ощущений очевиден. Блондин не выдерживает следом, изливается глубоко внутри, как давно желал, стискивая пальцами чужие бока. Удовольствие оглушительно для них обоих. — Я надеюсь, ты не наглотался никаких сомнительных таблеток ради этого? Айзава говорит в подушку, бессильно уткнувшись в нее лицом. Он не сразу находит силы приподнять голову, а взгляд, который адресован Всемогущему, слишком удовлетворенный и сытый для претензий. — Вообще, определенные препараты я принимаю, — сонно тянет Яги, не открывая глаз, только улыбаясь. Его разморило, но это не мешает ему лениво поглаживать своего избранника по разгоряченной спине. — Я подошел к этому более ответственно. Нашел хорошего врача. — Ты такой дурной, — почти восхищенно ухмыляется Шота, качая головой. — Не жалею об этом, — шутливо парирует Тошинори. Их взгляды пересекаются. Молчание давно становится для них одним из способов общения и больше не смущает. — Я люблю тебя, — просто признает Айзава, как нечто очевидное, вполне естественное, и подбирается ближе, чтобы оказаться в тепле бережливых объятий.