Между нами смерть, или история одного сумасшествия

Лера. Хорошая девчонка. Можно было бы с ней. Если бы не… Он объяснял её дружбу с ним только симпатией с её стороны. А иначе, зачем ей это? Как собеседник он не очень, слишком противоречив, слишком прямолинеен. Общего у них не особо много. Но, тем не менее, эта дружба длится уже, без малого, два года. Лера хороша, будь он нормальным, он, конечно же, приударил бы за ней, и как знать, может, всё и получилось бы у них. Но так рисковать и потерять единственного человека, с кем можно перекинуться своими мыслями — стоило ли оно того. Поэтому Лука предпочитал делать вид, что он в «домике», Лера тоже делала вид, что её всё устраивает, а, может, её, действительно, всё устраивало. И сомнительный друг Лука никак не волновал её внутреннее душевное равновесие. Лука хмурится, думая о ней. Даже ему, в его самодостаточности, нужен иногда собеседник. На учёбу он ходит только потому, чтобы его мать была спокойна. Если бы не это, он заперся бы в четырёх стенах, и рано или поздно довёл бы до конца то, что пытался сделать уже так много раз. Раз, два, три, четыре, пять…. Мальчик вышел погулять… Шесть, семь… зашёл он в лес… Восемь девять… кто его съест? Десять… что за тварь? Давай дружить, За мою жизнь мне смерть покажи… Кончиками пальцев по тонким белёсым линиям. А мысли только о стальном блеске, ждущем на краю раковины. Будь он сильнее, он избавился бы от соблазна. Но он не сильнее, он не может перестать. Если не выпускать свою тьму на свободу, рано или поздно она поднимется к горлу, и тогда ты захлебнёшься её горечью. А ещё так волнующе ходить по самому краю и думать: «А что, если бы я?»… Стоя с Лерой на мосту и перегибаясь через холодное железо перил, он смотрел в мутную глубину быстроводной реки… глубина манила его, нет не ласково — требовательно: «Ну, же, совсем чуть-чуть, наклонись ещё, и ты упадёшь в мои мёртвые объятия. Тебе не выплыть, я буду крепко держать тебя». И он заворожено уже тянулся к ней, но голос Леры всегда вовремя возвращал его в реальность. Вот ещё зачем она нужна была ему. Нет, не ему, его угасающему желанию жить. Инстинкт самосохранения не отпускал её. Но Лера не всегда была рядом, и тогда Лука чувствовал себя свободным. Тогда он мог снова пройтись по краю, и как знать, чем окончится очередная прогулка. Одиночество так притягательно, когда знаешь, в чём его прелесть. Есть много мест. Мост и река под ним, обещающая холодный сон в своей глубине. Почти что больничный кафель в ванной комнате, где прижавшись лбом к ледяному боку раковины, можно сосредоточиться лишь на одном горячем месте на своём теле, откуда течёт алой дорожкой твоя тьма. Железнодорожные пути, и ты стоишь, раскрыв объятия самой ураганной страсти в твоей жизни, которая снесёт тебя буквально и навсегда. Скоростная трасса, где в любой момент можно резко вывернуть руль в сторону, и мерцающие вспышки реальности односекундно взорвутся. А ещё есть крыша его многоэтажки, куда вот уже несколько месяцев он поднимается абсолютно беспрепятственно — по чьему-то недосмотру дверь, что должна быть закрыта на сто замков, оказалась выбитой и так и оставленной забытой и никому не нужной. Как и он сам. Он любит подниматься на крышу. Свобода и одиночество. Одиночество и свобода. И тот самый край. Его бездна. Куда можно смотреть, наклоняясь все ниже, подходя всё ближе… ещё шаг, а дальше только полёт. Когда поднимаешься на крышу, первое, что тебя охватывает — опьяняющее головокружение высоты, ветер, кажется, приподнимает твоё тело, и ты, лёгкий и невесомый, почти паришь. И ты — да, в эту минуту ты веришь в это — Властелин этого мира. Калиф на час, на секунду, на тот промежуток времени, что нужен, чтобы сделать вдох. Сегодня прохладно, осень уже вступила в свои права — Лука ёжится от пронзительно колючего ветра, забирающегося под куртку и царапающего кожу острыми коготками. Первый вдох, закрыв глаза — и он даже улыбается. Улыбка тут же исчезает, когда, открыв глаза, он видит, что сегодня его одиночество нарушено. У самого парапета, чуть облокотившись на него, стоит высокий парень, худощавый, с прямой, слишком прямой спиной, и курит, устремив взгляд вдаль. Иссиня-чёрные волосы треплет порывистый ветер. На мгновение Луке кажется, что его волосы — это продолжение расправленных за спиной крыльев. Он моргает и видение проходит. Первое желание — повернуться и тихо уйти, пока незнакомец не заметил его присутствие. Уже сделан шаг назад, ещё один… и тут, странное противоречие не даёт ему сделать третий. Это его крыша. Его одиночество. Не глядя на досадную помеху, он подходит к краю и взбирается на парапет. Ветер ударяет его в грудь, заставляя расставить ноги чуть шире, чтобы сохранить равновесие. Он разводит руки в стороны и закрывает глаза. Вдыхает полной грудью и… — Хочешь прыгнуть? — вопрос будто бьёт по щеке, настолько он резок. Лука вздрагивает и открывает глаза. — Хочешь прыгнуть? — повторяет незнакомец тихим, чуть хриплым, голосом. — Нет, — почему-то шёпотом отвечает Лука. — Почему? Лука теряется, хочется послать незнакомца, чтобы не лез не в своё дело. — Нельзя, — он хмурится от своего ответа. Ложь же, но это же чужак, с чего перед ним раскрывать душу. — Если нельзя, но очень хочется, то можно, — улыбается тот, растягивая тонкие губы в стороны, но глаза остаются холодными, гипнотизирующими, заставляющими стоять и не двигаться ни на миллиметр. — Подумай об этом. Незнакомец одним щелчком отправляет сигарету в полёт, снова переводит взгляд на Луку: — Слезь, ты простудишься. Сегодня не тот день, чтобы умирать. Лука кашляет, горло почему-то сжимается и не желает выпускать слова: — Разве для этого может быть тот день? — Смерть сама выбирает тот день, — усмехнувшись, говорит незнакомец, вздыхает и продолжает. — И человека тоже.