One-Two-Three

Дверь была там с самого начала времен. Она дрожит и меняется, превращаясь в разрушенный собор, прогнивший насквозь, с искаженными стенами, лишенными опор. Рассыпается в пыль, чтобы восстать в новом облике — идеальная пирамида, выложенная плоскими камнями, и острый край ее оцарапывает высоту. Она была везде, и теперь это река, из крови, из черной воды, из капель, что поднимаются вверх, словно дождь наоборот. Это узкая полоса, треснутая по краям. Щель, сквозь которую бьет нестерпимый свет, тоньше волоса. Это дорога, что собирается в узел, но не имеет концов, она кружит и петляет кружевным узором. И железная ограда из тысяч шипов, что растут сами по себе, во всех направлениях, пронзая расслоенную темноту. Она так близко, рукой подать, но с каждым шагом Рена дверь отступает назад. — Нравится? — от Кайло почти больше ничего не осталось. Если когда-то он и был человеком, носил эту маску, то теперь она пропала за ненадобностью. — Только представь себе, через нее можно попасть в прошлое. В будущее. Куда угодно, когда угодно. Можно стать богом. Или живым. Он опускает ее на ноги, уже не так аккуратно, словно запас его заботливости исчерпан до дна. — Видишь ее? — Кого? — оглядывается Рей. Слева от нее дрожат насаженные на пики образы людей, их сотни, тысячи, и они словно деревья в молодом саду. Мгновение — и их место занимают осыпающиеся как труха замки, увенчанные полумесяцами. Все гниет, разлагается, чтобы уступить место новому мимолетному видению. Дольмены. Стеклянные мосты. Виселицы, согнувшиеся под тяжестью женщин, раскачивающихся на ветру, которого нет. Стаи крыс, собравшиеся в живой идол из сотен копошащихся тельцев, пожирающих друг друга с невыносимым визгом. Башня на обрыве, увитая розовыми лозами, от основания и до самого верха. — Дорогу, конечно. Ты должна видеть ее, ты же медиум. Одна из лучших, — говорит Кайло так, словно это само собой разумеется. — Давай, найди ее. Без дороги не будет и конца. — Я ничего не вижу, — о нет, она видит слишком много, и от всего этого ее голове хочется лопнуть. Видения настолько кошмарны, насколько реалистичны, и им нет конца. — Никакой дороги тут нет! — Ох, да хватит уже, — Кайло хватает ее за руку и тянет к самой земле, где в черной пыли копошатся черви. — Она здесь, и ты должна ее увидеть. Ты можешь. И сделаешь это прямо сейчас. Темнота шевелится, расслоенная, собранная из тысяч кусочков, каждый из которых существовал или будет существовать однажды. Но меньше всего она похожа на дорогу. — Ладно. Я помогу тебе, — он перехватывает ее ладонь и хлестко режет своим пальцем, больше напоминающим лезвие ножа. Взрезает глубоко, пока в пригоршне не собирается достаточно крови, а затем прикладывает к земле. Дверь была здесь всегда. А теперь к ней есть путь — тонкая алая ниточка, протянувшаяся сквозь шипы и пирамиды, и стеклянный город, и обломок луны. — Видишь, я же говорил, — удовлетворенно хмыкает Кайло. — Ты лучшая. А теперь пойдем. Он переплетает их пальцы, ее скользкие от крови, саднящие от раны, с темными обрубками, и странное ощущение пронизывает руку до самого локтя. Не лед, но огонь под кожей. — Чувствуешь, да? — Кайло улыбается, и на темном лице проступает жуткий оскал. — Я тоже, Рей. Я тоже. Веди. Он просчитал все. Это там, в реальном мире она могла убежать от него, спрятаться за защитными кругами. Или попросту убить себя. А тут у нее и выбора-то нет. Остаться здесь страшнее смерти. Поэтому Рей встает, чуть покачиваясь, и делает первый шаг. И второй, и третий, считая про себя, как в детстве, когда боялась до жути монстра, что живет в шкафу. Она выросла, но он... он никуда не делся. Раз-два-три — приближается дверь. Раз-два-три — наливается красным путеводная нить под ногами, удивительно четкая, яркая. — Раз-два-тр... — осекается она, потому что перед нею поднимается новая тень. Исполинская, она закрывает собой все.

***

— Ты привел ее, как и договаривались, мой ученик. В целости и сохранности. Похвально, — тень шевелится, и темнота распадается, обнажая ее настоящий облик. Это человек, почти, или возможно когда-то он им был, но за множество лет — сотен, тысяч? — его лицо ссохлось, съежилось, будто у мумии, лишенной всех жизненных соков. Искореженное, безгубое, испещренное пятнами лицо смотрит на нее довольно, с каким-то жутким умилением, словно она последняя деталь в мозаике, наконец-то занявшая подобающее ей место. — Подойди ко мне, дитя, — тень протягивает руку, и это обычная ладонь. Как у нее, почти как у нее, разве что старая, но хотя бы все пальцы на месте. — Не бойся, я не причиню тебя вреда. — Иди, Рей, — отпускает ее Кайло и подталкивает в спину. — Преклони колени перед Сноуком, — он и сам опускается позади, смиренно наклонив голову. — Рей, Рей, Рей... — словно пробует ее имя на языке тень. — Луч света. Кто бы мог подумать, что однажды это сбудется настолько буквально. — Что сбудется? — Рей не может сдержать дрожь, и дело не в холоде, просто от существа волнами исходит ощущение чистого, насыщенного страха, принадлежащего многим, кто приходил раньше. Оно напоено им, укутано в бесчисленные слои. Наверное, такой должна быть Смерть, та самая, что однажды навещает каждого. — Пророчество, конечно, — Сноук благосклонно простирает скрюченные пальцы над ее головой, и ноги сами собой подгибаются, ударяясь о темноту. — Свет проведет Тьму, заняв его место, и смотри, что у нас есть. Ты. Я. И Кайло. Подойди сюда, ученик. Тот поднимается с колен и встает рядом с Рей, но глядит только вперед, словно она пустое место. — Я выполнил все, что вы велели, Учитель, теперь я хочу свою награду. Награду? Она знала, что к этому все и вело, но почему тогда ей все равно больно? — Не торопись, не торопись, — машет костлявой ладонью Сноук. — У нас впереди вся вечность, и ты тоже подождешь. Сначала... Сначала я верну тебе лицо, — это жуткое волшебство, и Рей сперва отводит взгляд, потому что это все равно что смотреть на зацикленного, трясущегося в припадке. Но по мере того, как из темноты выплавляется белая плоть, усыпанная родинками, густые волосы, шапкой ниспадающие на лоб, безвольно сомкнутая линия рта, она невольно вздыхает. Это почти тот Кайло, что был с нею все время, только глаза все так же сияют нестерпимым золотом. Он все еще смотрит вперед, застыв как марионетка на спущенных нитках. — Так гораздо лучше, — разглядывает Сноук творение своих рук. — Да. Тебе нравится, дитя? — он обращается к ней, будто это важно. И ждет, пока она не кивает нерешительно, в страхе за то, что будет, если она не захочет ответить. — Вот и славно. Только представь себе, какие надежды у меня были на него. О, его род был великим. Знаменитым своими предками. И у всех... — костлявый, с истончившейся от старости кожей палец заостренным когтем нежно ведет по подбородку Кайло, оставляя призрачный след. — Был дар. У всех. И у него. Скайуокеры... Он поворачивается и манит Рей за собой, а она не может не повиноваться. Ее тоже словно ведут за невидимый поводок. — О, он был таким сильным. Куда сильнее Хакса, на которого я тоже возлагал столько надежд. Но оба они оказались слишком... — его пальцы с хрустом сжимаются в кулак. Звук такой, словно трескаются кости — Хрупкими. Один был опьянен идеей обладания, он был только рад умереть, чтобы оказаться с ними навсегда. Второй... наш маленький Бенни-бой убил своего отца. А потом пустил пулю себе в сердце. Знаешь почему? Он сказал, что не хотел портить свое лицо. Так, Кайло? Его лицо совсем словно неживое, только уголки рта опустились, побелели, словно прикушенные изнутри. — Но потом... Потом он сказал мне, что остался еще один ребенок. Ребенок Скайуокеров, чистой крови, такой же, как и он сам. И что он приведет мне его однажды, чтобы ожить самому. Разве это не удивительно? Свет Скайуокеров. — Что?! — его слова словно камень, прилетевший в лоб, и виски вот-вот лопнут от боли, а мысли путаются, пропадают куда-то, оставляя вместо себя дурацкую незайтеливую считалочку, которую ей кто-то напевал в детстве. В том самом, которое она никогда не помнила — "Раз-два-три, ты на монстра не смотри, четыре-пять-и-шесть, монстр Бенни хочет есть..." — Но... — она оглядывается на Кайло, но не узнает его. Никак не может узнать, он был с ней всегда? Или пришел потом, когда ее отдали в приют? — Ну, — Сноук медленно опускается, и темнота сама льнет к его телу, превращаясь в подобие трона, каменный осколок, парящий в пустоте. — Будем искренними до конца, он тебе брат только наполовину. Другая же часть досталась по наследству от ублюдка и лжеца. И все же... Подобная забота — это так похвально. Он следил за тобой всегда, маленькая Рей. И вовсе не потому, что любил тебя, хоть в его случае любовь всегда носила весьма извращенный характер, а из-за твоей крови. Крови Скайуокеров, — он удовлетворенно хмыкает и переплетает пальцы. — Тебе он все еще нравится? Она больше не смотрит на меняющуюся темноту, плевать, насколько уродливы ее образы, только на Кайло. На Бена. На своего брата. — Это правда? — ее больше ничто не держит, и она бредет к нему, еле переставляя ноги. — Отвечай, это правда?! Он не солгал ей тогда. Призраки привязываются к местам. Или к людям. К своим родным. Вот почему он следовал за нею, где бы она ни пряталась. Он просто не сказал. Кайло морщится сквозь силу, но затем его лицо становится прежним — бесстрастным, лишенным всех эмоций. Мертвым. — Я хочу свою награду, Учитель. — Ах, все такой же нетерпеливый, как и в день своей смерти, — Сноук тихо смеется. — Ну что ж, ты заслужил ее. Ты можешь уйти. — Нет. Кайло, пожалуйста, пожалуйста, не оставляй меня тут... — бормочет Рей. Она умоляет его, трясет, вцепившись в плечо, но он с легкостью смахивает ее руки. Ему нужна только одна, уже израненная ладонь, чтобы провести поверх старого пореза новый. — Кровь за кровь, дитя. Он уйдет, ты останешься. — Нет, послушай меня... — это все равно, что сражаться с обледеневшим камнем. Он жжется холодом, но не поддается, сколько ни лупи его. — Ты не можешь оставить меня тут. — О, не сомневайся, он может. Измазав ладони в ее крови, Кайло отталкивает Рей в сторону — дверь зовет его. Шепчет, сияет нестерпимой чернотой, настолько ослепительной, что на мгновение в ней проскальзывают все оттенки цветов. Бесконечно изменяющаяся, выбирающая свой облик — черная дыра, поросшая сухими стеблями, выкованная из железа с изображением роз, оплетших источенные гарды мечей, круглый дольмен, а затем что-то здоровенное, раскрывшее металлические крылья и выкатившее раззявленную пасть с сетчатым языком. — Кровь за кровь, — все повторяет Кайло. — Кровь за кровь, — и дверь откликается ему, подаваясь вперед. Теперь она самая обычная, все еще созданная из расслоенной темноты, чуть подрагивающая под его ладонями. Пятна крови быстро исчезают, словно она поглотила их. Обычное дерево, чуть расщепленная планка сбоку, сбитая ее собственным локтем, когда Рей врезалась в дверь в темноте. Стертая постоянными прикосновениями ручка, изогнутая крылом птицы. Ее собственная дверь. — Нет, Кайло... — Рей рвется следом, но ее больше не отпустят. Темнота сгущается у щиколоток, став кандалами. Один шаг — и она неловко падает, пытается содрать их, но все напрасно. Сталь шелестит чешуйками, став живой змеей и только сильнее сдавливает лодыжку. — Бен! — у него ведь было имя. Настоящее имя. — Бен Соло! Помоги мне... — Ах, как трогательно, — смеется позади Сноук, жадно подается вперед, и его страшное лицо кривится в подобии довольной улыбки. — Думаешь, он послушает тебя, дитя? Бен Соло, да? Бен Соло убил своего отца, жалея, что не может сделать это снова, жалея, что не может найти его здесь, среди остальных, и уничтожить саму память о нем. Он продал твою маленькую подругу Хаксу, чтобы прийти сюда целым и невредимым. Он привел тебя сюда, и ты все еще на что-то надеешься? Вот он, истинный Свет. — Бен! — она кричит изо всех сил, в последний раз, потому что он уже ступает на порог и дверь ласково скрипит ему в ответ. Он убил Роуз, ее единственную подругу, наверняка и Финна заодно, потому что тот ему никогда не нравился. Он предал ее. Лжец, брат и настоящий монстр. — Я... — она бы и рада добраться до него, чтобы убить, задушить своими руками, и плевать, что он мертвец, она придумает как, но даже встать толком не может. И хуже всего его взгляд, когда он оборачивается напоследок. Золото стихло, оставив глубокий карий, до жути печальный взгляд, слишком живой для мертвеца. — Прости меня, Рей, — говорит он и делает шаг, ныряя в темноту по ту сторону, а затем дверь захлопывается. И сузившись до тонкой щели, гаснет на ее глазах. Свой крик она не слышит. Ничего больше не слышит, а перед глазами вырастают и осыпаются в прах несуществующие миры.