One-Two-Three

Кто сказал, что пытки в аду будут длиться вечность? Котлы с кипятком, камни, что покатятся в гору, острые как лезвие бритвы камни, полосующие ноги? Ничего этого нет. На самом деле даже времени тут нет. Рей закрывает глаза, чтобы передохнуть, восстановить силы — с тех пор, как ушел Кайло, она ничего не сделала, ее ноги все еще скованны, вбиты в самую землю, чтобы она не смогла пошевелиться, не то что сбежать — но становится только хуже. Словно это место сосет из нее жизнь. — Эй! — она зовет Сноука, но он застыл словно камень, больше не человек и не тень. И теперь напоминает древнее изваяние, восседающее на троне и слепо взирающее на окружающий его мир. Тонкие черные стебли увили сухую костлявую фигуру, покрыли с головы до ног, совершенно не боясь задушить. — Эй, пожалуйста, отпустите меня! — сколько раз она просила это? Десять? Сотню?

***

Она вздрагивает и открывает глаза. Сноук на своем пьедестале кажется совсем затянутым узловатыми стеблями, будто покрывалом, и сквозь них почти не видно его уродливого лица, уставившегося в никуда. — Пожалуйста, кто-нибудь... — она кое-как садится и снова пытается расцепить кандалы, ищет хоть какую-то трещинку, щель — любое уязвимое место, но они словно были отлиты в цельной форме, а потом сжались по размеру ее лодыжек. — Черт бы тебя побрал! — она хватает что-то с земли и пытается зашвырнуть в Сноука, только это не камешек, каким ей сначала показался. Да, гладкий, поблескивающий искорками, но живой — кругленький скарабей. Он раскрывается, шевелит лапками, а затем, перевернувшись, впивается в израненную мякоть ладони. Так быстро, что она не успевает стряхнуть его. — Ауч! Отцепись! — Рей с воем выскребывает его из раны, вместе с корками, и скарабей надсадно пищит. Заваливается в черную пыль, возится, устраиваясь поудобнее, а затем как ни в чем не бывало застывает все тем же гладким камешком. Одним — теперь Рей видит — из тысячи, облепившей всю поверхность Изнанки. Она аккуратно прижимает к груди бурую от крови и липкую ладонь — кожа потемнела, набухла и, кажется, нагноилась — и старается больше не двигаться. Они следят за нею. Они часть этого мира, но впервые он стал более реальным, чем жизнь по ту сторону. И он может укусить, ранить. Или убить ее. Ей поможет, что она не одна здесь? Рей сворачивается клубком и давится сухими рыданиями, потому что слез больше не осталось. Самое время оплакать Роуз. И себя заодно.

***

Она моргает, и сердце сбивается, теряя свой стук. Скарабеи и истлевшая пирамида исчезли, их место занимает лес, самый настоящий, только такого Рей не видела никогда. Он растет сам по себе, и корни гнездятся на стволах, оплетая их ветвистыми гнездами. Они словно паразитируют друг на друге, выпивая последние соки, потому что стволы источены, прогнили насквозь, и на голых ветках никогда не было листьев. Лес, пожирающий сам себя. Но не это пугает ее. А то, что идет к ней, тяжело хромает, переступая сквозь спутанные корни. В другом мире оно могло быть волком или медведем, или... дымная туша слишком большая, чтобы сравнить ее с чем-то живым, вся искалеченная паутиной старых, узловатых шрамов. Массивную шею венчает оскаленный череп, лишенный плоти, а в глубине глазниц горит золотой огонь. Он совсем такой же, как был во взгляде Кайло. Ослепительно-яркий и живой. — Нет, — Рей возится в пыли, пытаясь отползти, рвет все наползающие на ступни побеги, но на месте одного вырастают три, толще, прочнее. — Уходи! Кыш! — как будто хочет прогнать жалкого полудохлого падальщика, только вот это не бешеный пес. Совсем нет. Монстр скалится и рычит, утробно и глухо. Расслоенно, словно в его горле нет ни одной целой кости, и в пасти при каждом новом вопле ворочается гнилой язык. Несмотря на беспомощность Рей, он почему-то медлит, переминаясь с лапы на лапу. Обходит по кругу, прихрамывая на ту, что заканчивается обрубком. Скорее наобум Рей пытается найти хоть что-то, палку, камень, да того же скарабея — теперь она его совсем не боится — только под пальцами всего лишь дымная пыль и тесно переплетенные лозы, и этим никак не отобьешься. — Пошел вон. Пошел отсюда! — у нее еще есть силы, чтобы заорать. Воспаленное горло саднит и режет, точно в него иголок насыпали. Но она больше не будет плакать. — Во-о-он! — размахивает Рей руками. Еще пара таких видений, что раз за разом подсовывает ей темнота — и не сможет даже толком сидеть. Уже сейчас тело налилось болью, вялое и дрожащее, словно желе, держится на чистом упрямстве. — Я не боюсь тебя, слышишь? Сколько прошло? День? Два? Сколько? Монстр садится на задние лапы под раскидистым куполом корней и ждет.

***

Следующего она даже толком не видит. Он как пятно, размытое, шевелящееся в море чуть более светлой черноты. Здесь все такое — блеклое, потерявшее свой первоначальный цвет, сотканное из Изнанки, и сегодня дверь оплело, спрятало за толстыми нитями. Словно тонкий порез, стягиваемый швами, она истончается, превращаясь в линию. Когда от него ничего не останется, Рей точно никуда не уйдет. Хотя есть ли вообще какая-то разница? Ее тело отдало всю свою силу, что было внутри — гнев, боль, ненависть, печаль, остатки уродливой привязанности к тому, кто был ее братом — оно ушло. Рей смеется, разглядывая пятно, что нависает над нею, и щурится, вглядываясь в ответ. Безглазое, беззубое, оно раскачивает своими двумя головами, и из сморщенного рта несется щелкающее, горловое пение, лишенное привычного понимания, и все же она понимает, что оно говорит. Рей повторяет следом, следя за покачивающимися головами, выросшими на одной шее. Их хребты сплелись так туго, что не разберешь, где заканчивается один и начинается другой. Они как... как близнецы, заключенные в одно тело. — Раз-два-три... — шепчет ей монстр. — Раз-два-три... — Мама? — это воспоминание возникает само по себе. Или скорее возвращается, так глубоко упрятанное, стертое, что от него остались крохи. Размытые, расслоенные, потерянные во всех мирах. — Мам... Мне так страшно... — в ее теле не осталось воды на слезы, так что Рей просто заходится сухими всхлипами. — Он бросил меня. Бен бросил. — Ш-ш-ш, — щекочет жуткий голос мурашками по коже. Оцарапывает слух своей непохожестью на нормальную речь. — Раз-два-три, прячься и беги. — Все меня бросили, — она и плачет, и смеется одновременно. — Ты, пап, Бен... Все. Тонкая полоска двери поднимается все выше и наконец зависает над нею, недосягаемо далеко, в черной пустоте. Зарастает по краям, делаясь все меньше. — Что? — шмыгает Рей носом. — Что мне теперь делать? — она умрет? Ей дадут умереть, или же жилы оплетут ее так же, как и Сноука на своем троне? Сколько она проведет тут — вечность? — Ш-ш-ш, — то одна, то вторая головы распевают одно и тоже. — Ш-ш-ш, — а затем говорят что-то новое, от чего Рей затихает. — Он придет. Он придет. Позови его, и он придет. Кого ей звать? Кому здесь молиться? Спящему богу, укутанному в кокон, или темноте, что выносит перед Рей как море с каждой волной новые кошмары, настолько жуткие, что от них можно сойти с ума? — Бен, — она ненавидит его. Но больше у нее никого нет. Роуз мертва. Финн... Скорее всего, тоже, потому что он никогда бы не дал ее в обиду. Сам умер бы, только чтобы защитить ее. — Чтоб тебя! Вернись! — как он услышит, если она и шепчет с трудом. — Пусть он вернется, пусть он вернется и заберет меня отсюда!

***

Когда она приходит в себя, черные лозы оплели ее по грудь, надежно укрыв от черного дождя, сыплющегося хлопьями откуда-то сверху, и содрать их никак не выходит.

***

— Ш-ш-ш-ш, вот так, — она слышит чей-то голос и слабо стонет, не в силах пошевелиться или открыть глаза. Уйди, хочется ей сказать, отстань, мне нужно спать... Но следом за голосом ее будит хлесткая пощечина. Тень снова склоняется над нею, черная, размазанная, но мало-помалу она собирается воедино, приобретая очертания человека. Самого обычного. Длинное осунувшееся лицо, изборожденное морщинами, темные, цепкие глаза, что внимательно осматривают ее, и такой знакомый, совсем заживший шрам, совсем потерявшийся под более свежими изъянами кожи. Это Бен и совсем не он. Ему будто... будто лет сорок. Рей открывает рот, чтобы позвать его, спросить, почему он так долго, но у нее больше нет голоса. Он пропал, оставив только сиплые хрипы. — Ш-ш-ш, помолчи, — предупреждает ее Бен. Как будто она может хоть что-то. Покрывало Изнанки покрыло ее по самое горло, сдавило, прижало к земле. Не повернуться, не пошевелиться, только спать. Вот для чего оно. Мягкое, теплое. Живое. — Нет-нет-нет, не засыпай обратно, — просит ее Бен и взмахивает чем-то блестящим у самого ее виска. Тонкое изогнутое лезвие быстро взрезает одну из сплетенных жил, что накрыли волосы, и та поддается, рассыпается дымной пылью. Он освобождает ее понемногу, и наконец тело кажется таким легким, почти невесомым, как перышко. Жаль только, что двинуться Рей все равно не может. Даже моргает с трудом. — Сейчас, — он откладывает нож в сторону и наклоняется над нею. Так близко, что ей видно, как блестят, разгораясь, золотые искры в по краю радужки. Бен набирает воздуха в легкие, задерживается лишь на секунду у ее рта в нерешительности. А затем отдает его весь. До последней капли. И вместе с дыханием к Рей возвращается сила. Он целует ее без нажима или принуждения, это она подается вперед, голодная и пустая как сама Изнанка, пока кровь внутри не превращается в огонь, струящийся по венам. Живой и жаркий огонь. Рей приподнимается и садится рывком, отталкивая его. Все не так, все совсем не так, и ее слегка ведет от ощущения переполненности, насыщенности. Бен — от Кайло в нем ничего больше нет, другая одежда, другая прическа, совсем другое, уставшее, осунувшееся лицо — молчит. — Ты бросил меня! — она поднимает руку, наслаждаясь самим ощущением силы, заключенной внутри кулака, и бьет его в грудь. Снова и снова. Молотит, пока не устает сама — мышцы одеревенели за время сна и теперь болезненно ноют, напоминая о другой жизни, где она была человеком, а не спящим камнем. — Ты чертов... ублюдок, монстр, я ненавижу тебя! Ненавижуненавижуненави... — но ее тело помнит другое, ему нужно прикоснуться к чему-то живому, такому же реальному, как и сама Рей. К человеку. Единственному человеку на Изнанке. Она и сама не понимает, когда и как бросается ему на шею и цепляется так крепко, что все кости хрустят, а он кашляет, охает и шипит сквозь зубы. — Почему так долго? — бубнит Рей, уткнувшись носом ему в шею. Колючие волосы настырно лезут в рот, но она только сдувает их и отплевывается, боясь даже подумать о том, чтобы расцепить пальцы. — Я думала, что останусь тут навсегда, и они... они все говорили мне подождать, еще немного, пока ты придешь. Но я не смогла и уснула. Я просто хотела спать. Отдохнуть. — Все хорошо, — шепчет ей Бен и гладит по макушке. — Все хорошо теперь. — Нет, — она отшатывается от него, когда жуткая мысль приходит ей в голову. — Кого ты убил на этот раз? Кого ты отдал ему? Финна? — ей страшно глядеть в его глаза. — Нет, Рей, — Бен кривится, и лоб прорезает глубокая морщина. — Я убил его. Я убил Хакса. — Но... — но это невозможно. Как можно убить мертвеца? Так что он лжет. Как и раньше. И не стоит этому удивляться — с чего ему меняться. Наверное, это написано на ее лице, или же он просто читает ее мысли. Так что отвечает сразу: — Я знал, где он умер. Где замуровал себя. Так что я отвязал его и сжег, пока не осталось и крошки праха, — он неловко подается вперед, чтобы коснуться ее. И у Рей нет сил сопротивляться. Слишком много всего. Он действительно убил его? Но если он уничтожил его тело, значит, все остальные души тоже освободились. — А... А Роуз? — Она с сестрой сейчас, — и снова на его лице все то же жуткое выражение, омертвевшее, запрятанное так глубоко под безразличную маску, что его почти не разобрать. — Когда ты вернешься, то освободишь ее сама. — Вернусь? Вместо ответа он принимается разминать ее лодыжки, а затем поднимает, отчего чернота кругом начинает кружиться в бешеном танце, и ставит на ноги. — Ты можешь идти? — Я... — она слишком долго спала, так что нет. Нет и еще раз нет. — Бен? — Рей запрокидывает голову и ждет, пока он не посмотрит на нее. И только ухватившись за взгляд, мерцающе-золотой, продолжает: — Почему ты вернулся? Он мнется и молчит, и тишина рвет черепную коробку громовым треском, а позади рушится еще один замок Изнанки, рассеиваясь в дым. — Ты должна уйти, — вот и все, что у него находится в ответ. — Уйти и поскорее. — Почему? Почему ты вернулся за мной?! Бен вздыхает, но их сцепленные намертво взгляды не дают ему солгать. — Я видел ее. Я нашел твою... нашу мать. Она хотела, чтобы я защитил тебя. Любой ценой. Она напомнила мне о том, кто я такой. Кто мы оба, — он говорит быстро и отрывисто, словно ему страшно. Но если делать это понемногу, короткими рублеными фразами, то он справится. — Мам? Но... Но она была со мной, все это время? — она пела ей колыбельные, она просила подождать, потому что он вернется. Так и сбылось. — Она умерла, Рей. Не из-за меня или тебя. Она никогда не знала ее. Даже имени не помнила, никто так и не сказал. Но теперь Рей хочется плакать. — Слушай... — Бен кажется спокойным, но его голос дрожит, срывается. — Ты должна уйти. — Но... — Пока ты спала, Сноук был там, снаружи. Во всех временах, местах, а теперь... — треск повторяется, и Рей, обернувшись, видит, как от темной глыбы начинают отваливаться верхние жилы. Ссыхаются и крошатся на глазах. — А теперь он вернется, — следующий слой оседает дымной пылью, и сквозь кокон проступают очертания сидящей на троне фигуры. — Пожалуйста. Уходи. — Ты! — все просто, все совсем просто. — Ты привел меня сюда, чтобы занять мое место, а теперь что? Пожил в свое удовольствие? Понравилось, а? — все куда проще, чем ей верилось. — Надоело?! Почему? Почему ты тут, Бен? — она снова бьет его в грудь, и он совсем не защищается, отступает шаг за шагом, безвольный. Печальный. — Почему ты вернулся? — Рей... — Почему? — раз-два-три, поет ей на ухо неслышимая колыбельная. Подожди его, он вернется. Потому что любит тебя. — Потому что я люблю тебя, — сливаются их голоса в одно. Все просто. — Только призрак может провести живого человека на Изнанку. Только живой может провести мертвеца обратно. Таково правило. — Тогда найди другого призрака! Любого! Кого хочешь... — кокон все тоньше, и видно, как шевелится под ним Сноук. Он действительно просыпается. — Ты... — она хочет заорать, лупить его, пока не собьет кулаки в кровь, потому что он забрал у нее всех, но знает, что скажет другое. — Ты все, что у меня есть. Если и ты уйдешь... Жуткий скрежет бьет по ушам — это когти Сноука впиваются в камень, раздирая его словно пористую губку. Скребут сильнее и сильнее. — Ох, — Бен улыбается. Лучше бы и дальше притворялся безразличным или надел свою тоскливую маску, эта улыбка хуже ножа в сердце, который он протягивает ей, вкладывая в ладонь. — Ты от меня так легко не избавишься. По крайней мере, пока я не найду кого-то посильнее тебя, а это... это вряд ли. — Нет! — она не будет, не станет, ни за что и никогда, и поэтому он обхватывает ее ладонь, стиснувшую нож, и направляет сам. — Знаешь, Сноук был прав, — шутит Бен, только это совсем не смешно. — Я ненавидел его больше всего, особенно, когда он порезал мое лицо, но... я не смог стереть его. Потому я был похож на него. Так что лучше в сердце. Это его последнее объятие, теплое, тесное, слитное, и Рей почти не чувствует, как ребра давит от кулака, облепленного его пальцами, как по груди и животу что-то течет, что-то теплое, влажное, но ей и без того хватает жара. Она уже горит. Горит, когда Бен толкается подбородком в ее макушку, вынуждая поднять лицо — и теперь у нее много слез, слишком много, чтобы их сдержать — а потом наклоняется, чтобы поцеловать. — На счастье, — говорит он. Мягко, неощутимо — губами по виску, в лоб, в кончик носа, — а позади вырастает лес из цветов. В щеку, подхватив слезинку. В губы, на вкус они чистая соль. Он не падает замертво, просто оседает, в самую гущу дымных соцветий, и они укрывают его с головой, оставляя разве что след — длинную алую нить, насытившую темноту. Дорогу обратно. — Бен! — Рей бросается к нему, все пытается стереть это пятно, расползшееся по груди, словно это вернет все обратно. И он снова станет живым. — Теперь уходи, — его голос все тише и глуше, но по-прежнему такой же настойчивый. —  я открыл дверь обратно для тебя. Только для тебя, Рей, она ждет. — Но... — Сноук освободил обе руки, а теперь сдирает остатки сонного покрывала с лица. На мгновение Рей жалеет, что не может подхватить нож и броситься на него. Перерезать ему горло ножом Бена. Просто сделать хоть что-нибудь. — Но ты же... — Послушай, ему придется постараться, очень постараться, чтобы уб... — Бен поправляется раньше, чем она додумывает за него. — Чтобы навредить мне. Я знаю его лучше других и знаю его слабое место. А он знает мое — это ты. Так что иди. Уходи уже! Последние жилы покрова сорваны, и Сноук поднимается, медленно, раскачиваясь, словно не понимая, в чем дело. И это ее шанс. Последний шанс. — Я останусь, — решает Рей. — Я помогу тебе, чем смогу, я... — Хочешь помочь — уходи! — Изнанка пьет его так быстро, и, когда Бен отталкивает ее, руки у него уже ледяные. Совсем как раньше. — Я скоро вернусь, ты и глазом моргнуть не успеешь. Обещаю. — Рей... — взывает к ней Сноук, и его голос заполняет свод темноты над головами. — Что ты натворила, глупое дитя? — он все еще слепо ворочается, водя изуродованным лицом со стороны в сторону, словно из всех чувств у него остался только нюх. — Мне придется наказать тебя за твое непослушание... где же ты... Его когтистые лапы простираются в ее сторону, но не успевают схватить. Бен толкает ее, со всей силой, на которую способен, и она летит в темноту, беспомощно барахтаясь. Обвитая, затянутая накрепко алой ниткой, идущей от его сердца. Дверь и вовсе не дверь, расслоенный провал, искаженный и такой слабый, что больше похож на галлюцинацию, чем на что-то реальное. Но она принимает Рей в себя с жадностью, вспыхивая ярким светом, настоящим цветом — алым, желтым, синим, зеленым. И закрывается, выбросив ее на другой стороне. Оставляя на разбитом, расцарапанном полу только пятнышки крови от исчезающей путеводной нити. — Бен! — Рей бросается обратно, к тонкой щели, пытается втиснуть туда хоть палец, и плевать, если его отрежет. — Бен, пожалуйста... — это ее комната. Ее старая комната, изменившаяся, но в чем-то оставшаяся такой же. Ее записки на стекле, совсем выцветшие, брошенный на стуле рюкзак — только стул другой, гладкий и странный. Ее вещи вперемешку с его, его книги на полке рядом с ее словарями, чужая одежда, словно здесь всегда жило два человека. Словно это был их дом. Но его тут нет.