Лёд и пламя

«Ты так безумно хороша И так нежна, и так невинна, И встречи ждёт моя душа, С тобой одной, моя богиня!» ©Любовь Маликова

***

      Осталось несколько часов, всего несколько часов до того момента, как я должен буду выдать прокат всей своей жизни. Иного выбора у меня просто нет, другой такой возможности может не быть.       Рафаэль настоятельно советовал мне не смотреть твою произвольную программу, мол, мне лучше было бы полностью сконцентрироваться, собраться и не отвлекаться на всякие сторонние факторы. Например, на такие, как выступление главной фаворитки практически каждого турнира, Олимпийской чемпионки и победительницы кучи других соревнований, мировой суперзвезды фигурного катания— Алины Загитовой. Но я проигнорировал его настойчивое пожелание.       Сегодня у меня вновь появился шанс увидеть тебя на льду. Я смотрю. И знаешь, что я вижу? — Борьбу. В каждом твоём движении. Борьбу за каждый элемент. Твоя программа из какого-то внеземного представления, вскружившего головы миллионам людей, прямо сейчас превращается в настоящее состязание со льдом, с самой собой.       Ты борешься с самых первых секунд, сражаешься с накопившейся за сезон усталостью, с нервами, с высоким безумно тяжёлым бременем, которое свалилось на твои хрупкие плечи в столь юном возрасте. Пытаешься наверстать упущенное в короткой программе, ведь второе место совершенно тебя недостойно, каждым своим шагом цепляясь за десятые балла.       Заходишь на первый прыжок — сложнейший каскад в истории женского фигурного катания — и… Падаешь. Зал затихает. До сегодняшнего дня никто из этих людей не знал, что ты умеешь падать. Для них это казалось чем-то невозможным. Для меня это казалось чем-то невозможным.       Быстро отскакиваешь ото льда, продолжая катать. Заход. Прыжок. Опять падение. Возмущённый и озадаченный тренер хмурит брови. Она, точно так же, как и все остальные здесь, не может понять, что с тобой происходит.       На ходу перекраиваешь контент технической составляющей своей программы, заходишь на следующий элемент — каскад из трёх. Внезапно для самого себя задерживаю дыхание, но стоит тебе коснуться ногой льда в выезде, облегчённо выдыхаю.       Очередной каскад и очередное падение. Вновь перевожу взгляд на твоего тренера. Она больше не смотрит на лёд. Создаётся такое впечатление, будто сейчас для неё куда важнее беседа с твоим хореографом.       Музыка заканчивается, и ты, с трудом сдерживая эмоции, кланяешься шумным трибунам, которые, несмотря на то, что сегодня ты была далеко не безупречна, продолжают поддерживать тебя. Бесчисленное число игрушек, цветов и прочих символов твоего обожания усыпали собой белую поверхность льда. Не стихающие овации затопили собой всё пространство ледового дворца, словно ты уже победила, но нет. Будем честны, сегодня тебе ничего не светит.       Понятия не имею, откуда во мне берётся вся эта желчь. Но твой провал действительно меня успокаивает. «Уж если даже ты умеешь падать, то мне уж точно можно», — думаю я, ожидая твоих баллов.       Мы с тобой совсем не соперники. Но мне почему-то хочется победить тебя, хоть сегодня стать для всех первым.       Вот, на табло результатов загорелась твоя итоговая сумма. Бросаю взгляд на Kiss&Cry. Ты больше не скрываешь эмоций, плачешь, закрывая лицо руками. Становится тебя жаль.       Время пролетает незаметно. И вот уже я сам стою на том самом льду, где всего пару часов назад случился, наверное, грандиознейший провал сезона, и слушаю последние наставления тренера, но… Абсолютно ничего не слышу. Перед глазами застыл твой неисполненный каскад, твои слёзы, твой разочарованный взгляд, которым ты случайно наткнулась на меня, когда проходила мимо.       Всеми силами пытаюсь гнать от себя эти нахлынувшие потоком мысли. Выходит с трудом.       Наконец, освобождаю свой разум от всех «до» и всех «после». Чётко осознаю, что на данный момент только здесь и только сейчас имеет значение. Я готов.       На короткое мгновение прикрываю глаза, и, раскрыв веки, вновь натыкаюсь на твой взгляд. Непроницаемый и такой тёмный, подавляющий, как и весь твой внешний вид. Ты бледным пятном заметно выделяешься на фоне тёмной однообразной людской массы. Ты выглядишь мёртвой, опустошённой… Но сейчас мне не до разгадывания скрывающихся в глубине твоих гипнотизирующих глаз тайн.       Меня объявляют, но я лишь слышу твоё имя, твой тонкий негромкий голос, которым ты говорила со мной всего пару раз. Видимо, нервное напряжение достигло своего предела. Чёрт, нужно взять себя в руки, Нейтан. Итак, вот моё время и пришло.       Первые такты музыки словно провели грань между мной и остальным существующим вокруг меня миром. Вкладываю всю свою силу в первый элемент — четверной Лутц. Ощущаю, как лезвие конька уверенно врезается в лёд на приземлении, не оставляя сомнений, что сегодняшний мой прокат станет чем-то особенным.       Я чувствую, как адреналин струится по моему телу, которое, словно само, независимо от меня, выполняет все идеально заученные движения, делает всё, что от него требуется и даже больше. Моё сознание фиксирует практически не стихающий, но кажущийся отчего-то таким далёким, восторженный гул толпы, которая уже вошла в раж и жаждет, чтобы я не останавливался, чтобы продолжал выдавать сверхсложные элементы ультра-си снова и снова.       Мысли обрываются так же стремительно, как и возникают. Всё моё естество заполнено дикой энергией музыки, её пульсирующая мощь взращивает крылья за моей спиной и практически отрывает меня от гладкой поверхности льда.       Неимоверный внутренний подъём заставляет задохнуться в самом конце, но не от подступающей усталости, а от осознания собственного триумфа. Звезда таки упала сегодня с небосклона, это я сверг её. Я — обычный восемнадцатилетний мальчишка, всю свою жизнь страдавший от многочисленных травм и слабого здоровья.       Шесть приземлённых квадов и лучащаяся гордостью улыбка Арутюняна. Томительное ожидание результатов и грандиозные баллы, зажёгшие в моей душе радостное победное пламя. Я сделал это. Герой сегодняшнего дня не ты, а я.       Церемония награждения проходит согласно стандартному протоколу. Со всё ещё учащенно бьющимся сердцем, ожидаю её начала, попутно принимая сыплющиеся со всех сторон поздравления. Опять вижу тебя. Сегодня ты не участник церемонии, а всего лишь её зритель. Отходя от меня, люди подходят к тебе, выражая своё сочувствие, говоря слова поддержки. Даже сегодня ты смогла отобрать внимание окружающих. Но, кажется, тебе это не приносит никакого удовлетворения. Ты пытаешься улыбнуться, бросая лишь короткое «Thank you»[1] каждому встречному.       Изредка твой опечаленный взгляд встречается с моим. Даже сейчас, в минуты безоговорочного счастья, ты заставляешь чувствовать тяжесть на душе. Всем своим видом, своим присутствием здесь ты заставляешь меня стыдиться собственной радости, как бы говоря: «Ты можешь позволить себе улыбаться, когда другие не могут унять слёз».       И ещё твои глаза, твои тёмно-карие глаза, в которых нет ничего, кроме плещущейся бескрайним чёрным морем всей вселенской грусти и печали. Никогда не думал, что лёд может быть чёрным.       Медленно приближаешься ко мне и со словами «Ты молодец, заслужил» протягиваешь свою хрупкую трясущуюся руку с тонкими длинными пальцами для рукопожатия. Вновь показываешь всем свою внешне яркую очаровательную, но на самом деле абсолютно формальную улыбку, которая не имеет никакой связи с твоим полным до краёв горечью поражения, сердцем.       Я же, не отрывая взгляда от твоего лица, крепко сжимаю твою ладонь пальцами и, резко потянув на себя, заключаю в объятия.       — Ты тоже молодец. Тебе чуть-чуть не хватило, — дьявольски смеюсь внутри и одновременно ненавижу, корю себя за это. Ощущая, как мою шею щекочет твой резкий выдох. Ты явно не ожидала, что я проявлю такую инициативу, ведь, все знали, что я не входил в число тех, кому было позволительно взять и, вот так, запросто нарушить границу твоего личного пространства. Мы с тобой не друзья, мы даже не приятели.       Из всех окружающих мужчин, пожалуй, только тот парень, кажется, твой хореограф мог почти по-собственнически приобнять тебя за талию или плечи, или даже легко коснуться шеи, задержав руку чуть дольше, чем приемлемо для простого, лишённого некоего подтекста, жеста.       Об истинной природе ваших с ним отношений мне доводилось слышать некоторые обрывки шёпотков, но я не особо задумывался над ними, в конце концов, какая мне собственно разница, с кем ты спишь или спала и спала ли вообще. Мне почему-то очень хотелось верить, что нет.       Взойдя в тот вечер на высшую ступень пьедестала, я ощутил подлинное счастье. Не было ничего на этом свете, что способно было бы испортить сладость моего триумфа. Казалось, даже кровь по моим венам бежит быстрее и радостное возбуждение, переполнявшее меня, не собиралось исчезать. Я чётко осознал, что я первый здесь.       Слушая гимн страны победителя, мой гимн, я время от времени, ловил твои брошенные украдкой взгляды. Я прекрасно понимал, что ты хоть и смотрела на меня, но видела только медаль на моей груди. Недаром в Штатах про тебя говорили, что ты — неживая, всего лишь робот, которого создали для того, чтобы побеждать. Сегодня ты доказала, что это не так.       Неожиданно я почувствовал, как это довольно ощутимо задело меня, больно кольнуло где-то в районе сердца. Я знал, что ты привыкла побеждать всегда и везде. Привыкла быть идеальной во всём. Зачем возлагать на себя такой непомерно тяжелый груз собственных высочайших ожиданий, неминуемо прибавляя их к колоссальной массе чужих?       Но больше всего на свете ты, видимо, любила бросать вызов: нам всем, твоим соперникам и не соперникам, себе самой и собственной человеческой природе, рекордам и достижениям всех фигуристов мира. С этого дня все знают, что ты отнюдь не божественна.       Я поймал себя на мысли, что с превеликим удовольствием сорвал бы с тебя всю твою видимую идеальность. Мне захотелось приблизиться к тебе, как можно ближе, увидеть тебя настоящую — молодую девушку из плоти и крови, скрывающуюся за стеной, столь тщательно возводимой тобой, совершенства.       Подобно вспышке молнии в моём сознании промелькнули слова, которые я сказал сам себе прямо перед выходом на лёд: «Сделай её». Только теперь к ним добавилось ещё одно слово — «своей». В тот незабываемый мартовский вечер в Милане мне казалось, что для меня не существует ничего невозможного.       Узнать, в каком именно отельном номере ты остановилась, не составило никакого труда, так же, как и номер твоего мобильного телефона, который мне безо всякой задней мысли любезно предоставил, один из твоих друзей, не менее счастливый сегодня Миша Коляда. Откуда он, вдруг, оказался у него самого, я спрашивать не стал.       Быстро набираю СМС о том, что мне хотелось бы увидеться с тобой, что мне нужно кое-о-чём поговорить. Жду около пятнадцати минут. Телефон молчит. Пишу следующее сообщение, в котором прибавляю, что не хочу показаться невежливым, но минут через десять я зайду, ведь можно же, правда?       Десять часов вечера — совсем ещё не позднее время. Несколько смайликов без особой смысловой нагрузки, которые должны продемонстрировать мои добрые, дружеские намерения… Но что если ты просто не откроешь дверь, у тебя может быть масса причин, чтобы этого не сделать, и я не вижу ни одной, по которой, ты согласилась бы впустить меня в свой номер так поздно. Ну, что же, вот-вот я это точно выясню.       Подойдя к двери номера, уверенно стучу трижды и дёргаю за дверную ручку, которая, к моему удивлению, сразу же поддаётся. Значит, ты уже ждёшь меня и даже оставила дверь открытой.? Немного неожиданно.       — Алина! Это я, Нейтан! — вхожу внутрь, погружаясь в полумрак, так как из всего освещения горит только небольшой торшер у двуспальной кровати. Оглядываясь по сторонам, вижу, что тебя нет в комнате. Ещё более странно.       Дверь захлопывается, заставляя меня вздрогнуть и обернуться. Сталкиваюсь с твоим озадаченным взглядом.       — Привет, Алина… — слова застряют у меня в горле, потому что ты стоишь, опираясь о дверной косяк у входа в комнату, практически обнажённой, не считая тёмно-фиолетового отельного полотенца, закреплённого на твоей груди.       Тёмные волосы ещё влажные после только что принятого душа, по тонкой шее и хорошо выраженным ключицам стекают отдельные капельки воды.       Мне кажется, что мои щёки начинают пылать ярче красной полосы на флаге твоей родной страны, и этот факт, конечно же, не может остаться незамеченным.       Молчаливо и неторопливо окинув меня всего взглядом, от которого моё дыхание перехватило, ты, наконец-то, решила нарушить тишину, спросив, немного осипшим, тихим голосом:       — Могу я посмотреть?       Я прекрасно знаю, о чём именно ты говоришь, и безо всяких колебаний, вынимаю из кармана расстёгнутой олимпийки тускло поблескивающую медаль.       Ты медленно подходишь ко мне, практически вплотную, не спуская с неё глаз, и аккуратно касаешься холодной золотистой поверхности, проводя по ней одними кончиками пальцев. На твоём лице отражается целая гамма эмоций: от тени досады поражения до какого-то исступленного, трудно поддающегося описанию, желания, желания владеть тем, что, по твоему мнению, так прискорбно выскользнуло из твоих рук.       В лихорадочном блеске твоих чёрных глаз есть сейчас что-то болезненное, но от этого чего-то захватывает дух. Слова кажутся лишними, они увязли бы в пронизанном напряжением воздухе и не смогли бы выразить всё то, что бушевало в тот момент у меня в груди.       Нежно, но уверенно отстраняю твою руку от медали, и ты, словно, выйдя из минутного транса, резко переводишь на меня взгляд, в котором, теперь я явственно читаю уязвлённую гордость. Безупречный фасад дал трещину, и я знаю, что смогу в неё проникнуть.       Протянув руки, осторожно надеваю медаль тебе на шею, не упустив возможности как бы случайно коснуться твоей гладкой кожи. Мне совсем не жалко, если тебе так сильно хочется, то ты можешь владеть ею сегодня весь вечер и всю ночь. Я же, в свою очередь, буду владеть тобой.       Ты закусываешь нижнюю губу, опуская взгляд и учащённо дыша, словно вдруг смогла каким-то образом прочесть мои мысли, хотя, возможно, это и не было столь уж сложной задачей, учитывая то, как именно я смотрел на тебя эти последние несколько минут.       Мои подрагивающие руки на несколько мгновений замирают в нерешительности в паре сантиметров от твоей щеки. Сердце от возбуждения бьётся сейчас столь быстро, и я волнуюсь так, как не волновался никогда, пожалуй, даже перед выполнением какого-нибудь там четверного Лутца или Флипа. Просто, как какой-то неуверенный в себе пятнадцатилетний девственник, а ведь это не так. Чёрт, нужно взять себя в руки.       Неожиданно ты делаешь шаг назад и, покусывая нижнюю губу, медленно сбрасываешь с себя полотенце, оставшись во всём своём обнажённом великолепии (не считая только моей медали и пары браслетов на запястьях), пытаясь прикрыть освободившимися руками свою наготу.       Ты тоже явно возбуждена, о чём свидетельствует твоё учащённое дыхание и торчащие соски. Это придаёт мне смелости.       Притягиваю тебя к себе, наконец-то впиваясь в твои соблазнительные губы. Я дико, неистово хочу тебя, прямо сейчас, прямо здесь, на этой чёртовой огромной кровати, с моей грёбаной медалью вокруг твоей длинной, утончённой шеи.       Но ты слишком сильно нервничаешь. Все твои движения столь неуверенны и робки, что заставляют меня забыть о всех слухах, что пускают про тебя и твоего хореографа. Ты всё ещё чиста и невинна. А это значит, что ты будешь принадлежать только мне.       Отрываясь от твоих пухлых ярких губ, подхватываю тебя на руки и аккуратно опускаю на кровать. Нависнув над тобой, я жадно покрываю поцелуями твою шею, выступающие ключицы, спускаюсь губами к маленькому затвердевшему соску на небольшой аккуратной груди, провожу по нему языком, нежно прикусываю.       Ты негромко стонешь, всё ещё стесняясь, изящно выгибаешься, и твои пальцы вцепляются в волосы у меня на затылке, надавливая, непроизвольно заставляя спускаться ниже. Природу не обманешь, детка.       Резким движением развожу в стороны твои изящные ноги и припадаю губами к нежной плоти. Сделав несколько круговых движений, проталкиваю язык внутрь, сквозь кольцо туго сжатых мышц, чувствуя, как твои бёдра начинают мелко подрагивать под моими пальцами от наслаждения.       Я мог бы продолжать изводить тебя ласками ещё долго, но ты сама, неожиданно яростно, буквально отталкиваешь меня от себя. Твои обычно фарфорово-бледные щёки заливает нежный румянец. Тёмные глаза полу прикрыты, и дыхание вырывается из часто вздымающейся груди с чуть слышными всхлипами.       Только сейчас замечаю, что я до сих пор полностью одет, поспешно исправляю это недоразумение: нетерпеливо сбрасываю олимпийку, снимаю футболку, отправляя их куда-то в дальний угол комнаты, вслед за спортивными штанами и нижним бельём. Мне больше всего на свете хочется ощутить твою шелковистую кожу своей, прижаться к тебе так, чтобы между нашими телами не осталось больше никаких искусственных преград.       К ужасу для себя осознаю, что совершенно забыл про защиту… Но у нас с тобой есть и другие варианты. Тебе не о чем переживать, сегодня ты ни останешься неудовлетворенной.       Начинаешь проявлять инициативу, опуская свою ручку вниз и касаясь моего возбуждённого члена. Ах, как жаль, что в темноте не могу видеть твоего смущённого лица.       Просто невыносимо. Это очень похоже на изощрённую пытку, но я терплю. Убираю твои руки от себя, прижимая их к спинке кровати. Прости, дорогая, но как бы мне ни нравились твои неуверенные ласки, не хочу прийти к финалу слишком рано. Я ещё должен буду взять тебя. Сейчас это единственное, что я знаю, единственное, что имеет значение.       Никогда не думал, что ты можешь являть собой настолько порочное зрелище: блестящая в свете лампы от выступившей испарины кожа, бесстыдно разведенные белоснежные бедра, подающиеся навстречу, проникающим моим двум пальцам, приоткрытые в сладострастном стоне чувственные губы и затуманенный неприкрытым вожделением взгляд… Божественна.       Не в силах больше терпеть, я одним резким движением переворачиваю тебя на живот, ставя по-кошачьи. Глубокий вдох и я медленно вхожу в тебя. Ты пытаешься отстраниться, избавиться от этих неприятных ощущений, но я держу тебя за талию, потихоньку двигая на себя.       Неожиданно ты полностью расслабляешься и, издав громкий стон-всхлип, касаешься своими ягодицами моего паха.       Мы оба замираем, когда я, наконец, оказываюсь глубоко в тебе, заключенный в такой горячей узости, что мне кажется, я забыл, как дышать от захлестнувшего меня острейшего наслаждения. Спустя некоторое время ты начинаешь аккуратно двигаться, задавая размеренный, а как по мне, так просто издевательски медленный темп. Я полностью отдаю контроль тебе, лишь комкая в пальцах простыни, и уже даже не пытаясь сдерживать своё тяжёлое дыхание.       Где-то на задворках затуманенного удовольствием сознания мелькает забавная мысль, что сейчас это именно ты — неопытная шестнадцатилетняя девочка — имеешь меня, а никак не наоборот.       Ты ускоряешь темп, запрокидывая голову и пытаясь найти наиболее приятный для себя угол проникновения. Сквозь приоткрытые глаза, наблюдаю за тем, как на твоей груди, в такт движениям, раскачивается моя золотая медаль, и я до безумия хочу, чтобы это продолжалось вечно.       Внезапно, с твоих, принявших форму идеальной буквы «о» губ, сорвался крик, и ты замерла, выгнувшись и задрожав всем телом. Повинуясь непреодолимому порыву, я, схватив тебя за плечи, ставлю на колени, прижимая спиной к своему животу и, сминая обеими руками твою грудь, начинаю резче и быстрее двигаться в тебе, стараясь снова и снова задевать эту скрытую в твоём теле волшебную точку.       Кажется, ты совершенно потеряла голову, судорожно хватая губами воздух и позволяя себе стонать так непристойно и так громко, что у постояльцев из соседних номеров, должно быть, не осталось никаких сомнений в сути происходящего за стеной. Наши тела в тот момент казались созданными друг для друга: слившись воедино и безудержно отдаваясь первозданному, разделенному на двоих, извечному ритму.       Ты таки кончила первой (и я считал это своей очередной за тот вечер победой), до боли впившись пальцами мне в предплечья и зайдясь в протяжном чувственном стоне. Твои мышцы до умопомрачения сильно сжимались вокруг меня, заставляя испытать оргазм такой остроты, что я, на какое-то мгновение, утратил всякую связь с окружающей действительностью, невыносимо долго падая в бездну захлестнувшего меня целиком, ранее неизведанного, наслаждения.       Всё ещё пытаясь восстановить дыхание, и хоть как-то прийти в себя, после фантастического секса, я смутно почувствовал как ты, опираясь на дрожащие руки, перевернувшись на спину, обессиленно упала на постель, сразу отворачиваясь от меня.       Осознание произошедшего только что между нами упорно не хотело приходить, и всё казалось мне сейчас каким-то нереальным, но дико приятным сном или ночной фантазией, которая должна была бесследно исчезнуть при первых же лучах восходящего солнца.       Могу ли я протянуть руку и дотронуться до тебя? Имею ли я на это право? Я не был в этом целиком уверен. Возможно, теперь, ты испытываешь горькое сожаление, и тебе даже не хочется видеть меня, смотреть мне в глаза? Терзаемый подобными малоприятными мыслями я глубоко вздохнул. В конце концов, мы оба можем просто сделать вид, что ничего этого не было.       Я уже собирался встать, одеться и уйти, как можно тише, когда ты повернулась ко мне и села, поджав под себя ноги. Я внимательно всматривался в твоё лицо и, к своему облегчению, не увидел на нём ничего кроме безмятежного удовлетворения и уже начавшей отчетливо проявляться усталости. Ты смущенно улыбнулась, прикусывая нижнюю губу и пытаясь натянуть на себя покрывало.       «Всё ещё стесняешься меня?» — усмехнулся я про себя.       В комнате сразу будто посветлело. Сняв со своей шеи мою медаль, ты бережно положила её между нами на смятую простыню:       — Ну, что же, она по праву твоя. Ты заслужил её сегодня. Мои поздравления.       — В следующем году у тебя будет точно такая же, — произнёс я, подбадривая всё ещё расстроенную по поводу неудачного выступления девушку.

***

      На следующий день пришло время заключительного гала-концерта, и мы все, стоя у бортиков, любовались тобой в образе прекрасной тигрицы. Такой страстной и порочной, какой я видел тебя лишь однажды, прошлой ночью. Именно той ночью, которую мы провели вместе. Когда я действительно понял, что все эти люди правы: ты — богиня.