Лёд и пламя

«Главное — самому себе не лгите» ©Ф.М. Достоевский

***

      Сегодня весь оптимизм слетел коту под хвост. Улыбаться больше совсем не хотелось, а интервью очередному журналисту, вынуждавшее всякий раз строить из себя беззаботно-лицемерную «императрицу», и вовсе отбило желание разговаривать с кем-либо ещё.       — Что с Акселем случилось, Лизунь? — спросила, как и всегда, заботливая Татьяна Николаевна Прокофьева, догоняя спортсменку у самой раздевалки.       — Не знаю. Не пошло просто, — непривычно грубо ответила Туктамышева, со всей силы вцепившись в металлическую ручку и толкая светло-серую дверь. В первый раз за столь длительный срок у девушки появилось реальное желание прилюдно закатить истерику, снова почувствовать себя маленькой девочкой: окунуться в лёгкую, лишённую всяческих проблем подростковую жизнь; перестать притворяться, что всё в порядке. Ведь всё совсем не в порядке.       Швырнув кофту на лавку, Лиза запрокинула голову, тяжело выдыхая.       «Только не плакать. Только не плакать», — крутилось в голове фигуристки, пока она сама отчаянно-часто моргала, стараясь не допустить, чтобы хоть одна слезинка скатилась по её щеке. Лиза Туктамышева никогда не бывает грустной. Лиза Туктамышева во всём видит плюсы. Ведь жизнь слишком коротка для того, чтобы переживать из-за пустяков.       Трель телефона, врезаясь в тонкие, словно бумага, светлые стены абсолютно пустой раздевалки, заставила брюнетку перевести разочарованный взгляд на светящийся экран.       — Да, Андрей, — взяв гаджет во всё ещё подрагивающую от нахлынувших эмоций руку, произнесла спортсменка.       — Хорошая моя, как ты? — заметно волнуясь, спрашивает Лазукин.       — Всё прекрасно. Как и всегда, — голос неожиданно срывается, и Туктамышева жмурится в надежде, что парень не обратит на это внимания. И он не обращает. Точнее делает вид, что не обращает, так как на деле же замечает любое изменение в ней. — Ты что-то хотел?       — Да нет. Просто позвонил узнать, как твои дела, — девушка ненавидит себя за грубость, до которой опускается в общении с человеком, который оказывался рядом каждый раз, когда ей было трудно и больно на протяжении уже семи лет. Но ей слишком сильно не хочется сейчас слушать речи о том, что она крутая спортсменка и что всё у неё ещё впереди. Она знает: впереди — только завершение карьеры. Об этом совсем недавно ей намекнул сам Мишин, как бы случайно сказав, что в её возрасте уже было бы здорово стать мамой. Но если бы всё действительно было так просто… Дети — это здорово, дети — это цветы жизни. Лиза никогда не спорила с этим, но матерью себя представляла плохо. Ребёнку в этой жизни нужно что-то дать. А что может дать она? Она не такая высоконравственная и воспитанная, как Соня Самодурова, не такая добрая, как Алина Загитова, и даже не такая умная, как Саша Бойкова. Она даже готовить-то толком не умеет. Она не сможет дать своему ребёнку ничего.       В последнее время фигуристке всё чаще кажется, что она всё ближе и ближе подбирается к краю пропасти, на дне которой полная неизвестность. И в эту самую неизвестность её так и норовят толкнуть абсолютно все: начиная от соперниц, заканчивая членами семьи.       — Пришёл поведать мне о том, как у тебя всё клёво? — каким-то образом пропустив мимо ушей негромкий скрип и хлопок двери, но расслышав медленно приближающиеся по-хищному осторожные шаги, брюнетка передёргивает плечами. — Я и так знаю. Возвращение состоялось. Поздравляю! Ты молодец! — быстро проговаривает она без должной восторженно-радостной интонации, с которой обычно произносятся поздравления.       — Вообще-то пришёл поддержать тебя, но ты, видимо, не в духе сегодня, — негромко говорит парень, замерев на месте и заинтересованно наблюдая за тем, как спортсменка, очевидно, окончательно распрощавшись с мыслью найти что-то нужное, переворачивает раскрытый чемодан, высыпая прямо на пол всё его содержимое.       Она продолжает стоять к нему спиной. Не хочет, чтобы он видел её покрасневшие глаза, перед которыми в этот самый момент проплывают отрывки-воспоминания их единственного совместно проведённого вечера, когда ей точно так же надоело улыбаться и точно так же никого не оказалось рядом для того, чтобы сказать всего пару таких важных слов, которые определённо позволили бы ей быстро прийти в себя. Ничего серьёзного. Это была не измена. Это были эмоции. Он всего лишь зашёл за пластырем, а потом задержался на несколько часов, выслушивая не её жалобы на жизнь, а стоны, которые она всеми силами пыталась сдерживать, дабы ни у кого не возникло подозрений. Неустанно она смотрела в сторону входной двери. Ни один раз ей казалось, что та открывается и входит Соня или Андрей. Андрей… Как же она могла поступить так с ним? Он бы с ней так никогда не поступил. Сомневаться в его верности ей не приходилось, ибо парень слишком сильно её любил. И она любила. Вроде бы.       Наконец, закрыв глаза, девушка выгнулась дугой, забывая обо всём на свете и лишь ближе прижимая Мишу к своей груди. Лиза Туктамышева была эгоисткой.       — Этого больше не повторится, — отчеканила она, натягивая спортивные штаны на всё ещё подрагивающие от недавнего оргазма ноги. Он же не сказал ни слова. Коротко кивнув в знак согласия, фигурист просто ушёл, прихватив в собой пачку пластыря, которую Лиза положила на тумбочку.       Когда в Кисловодск приехала Настя Гулякова, Соня, очевидно, чувствующая в воздухе приторно-сладкий запах секса, но всё ещё слишком сильно стесняющаяся этой темы, изъявила желание переехать к ней.       — Лиз, мы с ней ровесницы. А тебе, наверное, хочется… пожить одной, — протянула она, глупо улыбаясь и пытаясь повернуться так, чтобы внезапно выступивший румянец на её лице брюнетка увидеть не смогла. Впрочем, вопреки всем страхам и ожиданиям Самодуровой Туктамышева ничуть не обиделась, точнее точно так же не показала этого.       — Ну, хорошо. Делай, как знаешь, — перелистывая страницу журнала, наигранно-безразлично произнесла девушка, всматриваясь в чёрные мелкие буквы на глянцевом листе и уже ощущая, как на глаза наворачиваются слёзы. И когда она стала такой слабой?       Соня собралась очень быстро. Не глядя закидав в чемодан свои вещи и, скорей всего, прихватив парочку предметов одежды подруги, случайно оказавшихся на её полке, она в прямом смысле выбежала из комнаты, захлопнув за собой дверь.       Самодурова вела себя так, будто в её номере как минимум случился пожар, а не засос на шее Лизы, который та так старательно замазывала перед зеркалом, и не её убивающе-испепеляющий взгляд, который она как-то бросила в сторону нового партнёра по команде в тот момент, когда узнала, что к нему совершенно неожиданно нагрянула молодая супруга, для которой, видимо, время, проведённое без мужа, стало настоящей пыткой.       Несмотря на то, что в большинстве случаев брюнетка держалась с ним холодно и даже чуточку высокомерно (что было и понятно, ведь сам Мишин сталкивал их лбами, устраивая между ними негласные соревнования, заставляя снова и снова по очереди или же синхронно исполнять различные прыжки; Туктамышева обычно проигрывала, поэтому её злость казалась чем-то вполне оправданным), Соня видела, как менялось выражение её лица, когда она видела его. Самодурова не была дурочкой, а потому всё прекрасно понимала. Однако находиться среди взрослых тем сейчас ей казалось чем-то неприемлемым.       Она не осуждала, она просто старалась об этом не думать — воспитание и излишняя скромность не позволяли воссоздавать в голове картинки, в которых её подруга занимается такими вещами в этой самой комнате. От одной лишь мысли о таком во рту всё пересыхало, Соня морщилась, будто бы завидев что-то до ужаса мерзкое, и жмурила глаза, стараясь избавиться от навязчивых картинок.       — Всё в порядке. Всё хорошо, — прошептала девушка, откладывая в сторону раскрытый журнал и запрокидывая голову, упираясь ей в стену. — Это всё ерунда. Ты справишься, Лиз.       Она говорила это самой себе постоянно, повторяя из раза в раз, как мантру. Неудачная тренировка? «Всё хорошо. Ты справишься, Лиза». Личные неурядицы и ссоры? «Всё в порядке. Это не стоит моих слёз». В один момент дошло до того, что фраза «всё хорошо» стала неустанно крутиться у неё в голове: с момента подъёма ранним утром, до самого завершения дня.       Когда Андрей, наконец-то, приехал на сборы после месячного курса терапии в одной из московских клиник и, приветливо улыбаясь, протянул свои длинные руки, чтобы обнять её, Лиза поняла одну ужасную вещь: она больше не может смотреть ему в глаза. Ей было стыдно, неприятно, мерзко. Она находила тысячу и тысячу причин, чтобы лишний раз не встречаться с ним. А он будто бы и не замечал этого, продолжая сохранять своё настоящее, а не надетое в виде вечно улыбающейся маски, как это было у неё, жизнелюбие и оптимизм, которыми он заражал всех вокруг. Всех, но не её.       Вскоре после возвращения домой внутренний конфликт достиг своего апогея. Спортсменка молча сидела в своём автомобиле, уперевшись руками в руль и о чём-то крепко задумавшись. Лазукин сидел рядом, на пассажирском кресле, и выжидающе смотрел на неё. Он понимал: что-то в их отношениях изменилось. Возможно, виной всему стал карантин, продлившийся слишком долго, как и их совместное времяпровождение, в период которого наружу показались новые проблемы, вызывавшие недовольство не только у Туктамышевой, но и у него самого. Вероятно, она просто устала от него за эти два месяца. Причина могла заключаться и в его длительном отсутствии, когда девушка, ненавидящая одиночество всем своим сердцем, была вынуждена постоянно быть одна в безлюдной неживой квартире, где всё вдруг стало таким неродным, совершенно «картонным».       — Мне нужен перерыв, — вдруг сказала Лиза, разрезая звенящую тишину автомобильного салона и устремляя свой взгляд вперёд, куда-то в пустоту.       — Хорошо, — выдохнул парень, отстёгивая ремень. Спорить не хотелось, да он и не особо-то любил это делать. Все её провокации, обидные грубые слова, брошенные на эмоциях, Андрей, как губка, впитывал в себя, возвращая ей лишь любовь и теплоту. Она это знала. Но то, что случилось, изменить было уже нельзя. — Звони тогда, если вдруг что-то будет нужно. А вещи я, наверное, в другой раз заберу. Отдыхай, — махнув рукой на прощание, он вышел из машины.       — Идиотка, — простонала фигуристка, утыкаясь лицом в эмблему, изображённую на руле, и уже по привычке добавляя: — Ну, ничего страшного. Всё в порядке. Я в порядке.       «Если ты сейчас заплачешь, то ты проиграешь», — произнесла она уже про себя, вспоминая про ту установку, которую дала себе несколько лет назад после очередной неудачи и долгого разговора с Алексеем Николаевичем, который целиком и полностью строился на одной единственной фразе, которую он так и не произнёс, но своими монологами определённо подразумевал: «Если хочешь выжить — борись». Мишин любил говорить загадками. Он точно так же никогда не показывал своих эмоций. Он был весёлым и жизнерадостным, а не ворчливым и обозлённым на весь мир человеком, которыми становятся к его годам практически все. Они были очень похожи. Именно эта похожесть и легла в основу их многолетней успешной работы. Разница заключалась лишь в том, что у него за плечами уже был немыслимый опыт этой самой борьбы, а у неё — нет. Но опыт — дело наживное, поэтому брюнетка и решила, что бороться нужно, и, в первую очередь, бороться с собой.       Тогда с её лица пропала печальная гримаса, возникавшая до этого всякий раз, когда она выходила на лёд; слёзы перестали блестеть в её глазах после неудачных тренировок или болезненных падений. Она словно бы снова загорелась своей давней мечтой. Из головы исчезла даже мысль о том, что это конец, что пора уже на покой. И спортсменка действительно почувствовала, как всё в серой до этого жизни преображается, играя новыми яркими красками.       Лизы Туктамышевой стало хватать на всех: на десятки журналистов, из раза в раз задававших одни и те же провокационные вопросы; на новых ребят, пришедших в команду и нуждавшихся в её помощи; на всех тех, у кого что-то не получалось. Лиза Туктамышева всегда оказывалась рядом в трудные минуты, находила те самые слова и крепко обнимала. Вот только когда сложно становилось самой Лизе, рядом не оказывалось никого. Нет, люди вокруг не были такими эгоистичными сволочами. Она сама не хотела их подпускать. За такую слабую себя ей было стыдно перед друзьями, перед мамой, перед тренерами. Стыдно ей было и сейчас.       Сославшись на плохое самочувствие, девушка провела дома почти неделю, совершенно забывая, что до злосчастных прокатов осталось совсем ничего.       — С чего ты взял? У меня всё прекрасно, — выдавила из себя фигуристка, придя к выводу, что с того самого дня они ни разу толком-то и не разговаривали.       — Ну да. Оно и заметно, — сжав губы, произнёс парень, прислонившись плечом к одному из металлических шкафчиков.       — Что тебе заметно? — возмущённая такой его простотой и таким спокойствием, брюнетка выпрямилась в полный рост, громко выдыхая сквозь плотно сжатые зубы. — Что ты вообще лезешь ко мне? Я же сказала, что всё в норме. Ты мне не веришь что ли?       — Дай-ка подумать? — сделав вид, что действительно думает над ответом на этот вопрос, Миша почесал подбородок, устремляя взгляд к потолку. — Нет, совершенно не верю. Сегодня ты какая-то особенно не убедительная в своём вранье.       — Ты меня в чём-то упрекаешь? — сжав кулаки, Туктамышева пыталась найти в себе ещё хоть чуть-чуть силы, чтобы не врезать ему как следует за этот неуместный сарказм, который он источал постоянно, при каждом удобном случае бросая подобные фразы.       — Вовсе нет. Просто говорю то, что вижу.       — Да? И что же ты видишь?       — Я вижу, как у тебя дрожат руки, когда что-то идёт не по плану, и как ты пытаешься спрятать их за спину, чтобы никто этого не заметил. Я вижу, как тускнеет твой взгляд, когда ты смотришь на тех, кого уже никогда не сумеешь догнать. Пару раз я даже слышал, как ты плакала ночью.       — Чепуха всё, — растерявшись буквально на полсекунды, девушка махнула рукой, сменяя пугающе-грозную интонацию на почти такую же беззаботную, которая была в этот момент у него. — У тебя нет доказательств.       — А я и не собирался никому ничего доказывать. Ну, может, только тебе.       — Ага. Да. Я поняла. Ты у нас чёртов психолог, а я такая вот неуравновешенная девка с кучей комплексов, — ко всем прочим проблемам, которые хоть и имели небольшие в своей сложности размеры, но были столь многочисленны, что, скопившись в один большой ком, сильно давили на хрупкие женские плечи, добавилась ещё и запутавшаяся в волосах резинка. — Доволен? А теперь иди. Мне нужно переодеться.       — Прости, не хотел тебя обидеть, — давая Лизе понять, что никуда он уходить не собирается, фигурист поменял опорную ногу и сложил руки на груди, продолжая с еле скрываемой улыбкой наблюдать за её безрезультатными попытками распутать остатки причёски.       — А зачем тогда говоришь всё это? Ты садист что ли?       — Да нет. Просто не теряю надежд с тобой подружиться, — то ли в шутку, то ли вполне себе серьёзно сказал он. — Вообще не понимаю, за что ты меня так не любишь.       — А мне есть, за что тебя любить? — поинтересовалась брюнетка, вгоняя Коляду в глубокие раздумья.       — Эм… Наверное, нет, — заключил он.       — Вот и всё тогда. Теперь уходи, — дёрнув резинку особенно сильно, Туктамышева зашипела от боли.       — Да ты сейчас вообще без волос так останешься. Ещё и шею свернёшь. Давай помогу, — шагнув вперёд, парень без разрешения запустил пальцы в её иссиня-чёрные густые волосы.       «Вот же самоуверенный козёл», — подумала девушка, но свои руки всё же опустила, позволяя ему распутать неудавшийся хвост.       — Ради тебя же стараюсь, дурочка, — будто прочитав её мысли, как-то по-доброму произнёс он, на некоторое время лишая спортсменку дара речи. — Строишь из себя Снежную Королеву. Помощь мне не нужна, никто мне не нужен. Я сама по себе и мне хорошо, — произносил Миша, намеренно делая голос гораздо тоньше. — Вот и всё. И стоило столько мучиться, — зажав между двумя пальцами простую чёрную резинку, он вернулся на прежнее место.       — Капай на мозги своей жене, — резко выхватив предмет, доставивший ей столько неудобств за последние десять минут, вместо ожидаемой благодарности буквально выплюнула Лиза, злобно скалясь и отчего-то дёргая плечами.       — Что ты сказала? — переспросил фигурист уже совсем серьёзно, без какого-либо намёка на прежнюю весёлость.       — Я сказала, что… что… — воздуха катастрофически не хватало. Брюнетка чувствовала, как лёгкие сдавило, силы иссякли окончательно, вместе со всеми принципами и здравым смыслом многолетняя выдержка летела к чертям. — Миш, я просто…       — Ну же, говори. Я слушаю тебя, — схватив фигуристку за обнажённое предплечье, Коляда не позволил ей отвернуться, дабы спрятать свой потерянный взгляд, застланный пеленой из горячих слёз обиды и жалости к самой себе.       — Я просто уже устала, — выдохнула она, ощущая, как по щеке быстро сбегают крупные слезинки, глухо разбивающиеся о чёрную резину на полу. Сегодня она проиграла, в первую очередь, себе. — Я больше не хочу. Но я не вижу жизни дальше. Что я буду делать? Куда себя деть? Я… Я просто не представляю.       — Поплачь, малышка, — притянув Туктамышеву ближе к себе, он крепко обнял её за плечи. Девушка же, не имея больше никакого желания оказывать сопротивление, лишь сильнее вжалась в его грудь, оставляя на красной форменной кофте мокрые серые разводы от стекающей вместе со слезами туши. — Поплачь. Тебе станет легче.       — Почему ты это делаешь? — вдруг спросила Лиза, утирая рукой нос и разворачивая голову так, что теперь правым ухом она отчётливо слышала, как быстро бьётся его сердце.       — Я же говорил, что хочу подружиться. Или Её Величество не станет водиться с простым пажом? — усмехнулся парень, целуя её в самую макушку.       — Перестань издеваться, — фигуристка несильно стукнула его по спине, ощущая какое-то необычное тепло, разливающееся по её телу. Ей определённо стало намного легче.       — А ты перестать претворяться, что у тебя всё хорошо, — серьёзно произнёс он, аккуратно приподнимая её подбородок и заставляя посмотреть себе в глаза.       — Замётано. А теперь дай мне переодеться. Нам скоро ехать уже и… — протараторила брюнетка, пытаясь спрятаться от пронзительного взгляда его серых глаз.       — Я могу тебе помочь.       — В каком смысле? — Туктамышева нахмурилась, будто бы действительно не понимая, к чему он ведёт. Не понимая ровно до того момента, когда он наклонился ближе к ней и, вновь приподнимая её подбородок, коротко коснулся губ, сразу же отстраняясь. Во взгляде девушки читалось плохо скрываемое удивление, в его — ожидание. Он ждал, когда она позволит ему, или же оттолкнёт, послав на три буквы.       — Миш, это ведь неправильно, — прикрыв глаза, выдохнула Лиза, стараясь собрать в голове как можно больше аргументов в подтверждение своей же фразы. — Я против измен вообще-то.       — Правда? В прошлый раз я этого как-то не заметил.       — В прошлый раз ты застал меня в такой момент, когда никого рядом не было, и я… до сих пор не могу прийти в себя. К тому же у тебя жена. И она, наверное, любит тебя, не ждёт от тебя такого.       — Моя смелая девочка, отбивающая всю задницу на четверных, без какого-либо страха бросая вызов детям из «Хрустального» и своему возрасту, испугалась?       — Ничего я не испугалась.       — Тогда поцелуй меня. Или лучше, чтобы я тебя поцеловал первым?       Он брал её на слабо, снова втягивая в это непрекращающееся соревнование, тянущееся уже пару месяцев. Конечно же, она не могла с ним бороться на равных. Она женщина, она заведомо слабее. Она понимала это головой, но не могла сделать ровным счётом ничего. Это состязание затягивало слишком сильно, вызывая мощные выбросы адреналина. Оно дарило такие эмоции, о которых, как ей самой казалось, она давно уже забыла. С Андреем было как-то не так. Он слишком спокойный и умиротворённый, в нём нет этой искры, нет того дикого азарта, который есть в ней. Который есть в Нём.       Ответом послужил впечатанный ему в губы со всем неистовством поцелуй. Проведя рукой по её растрёпанным мягким волосам, Миша одним резким движением повернул её к себе спиной, прижимая ягодицами к своему паху, показывая тем самым, как сильно он хочет её прямо сейчас. Буря эмоций выплеснулась наружу, когда фигурист, едва ли жалея новое платье, дёрнул молнию вниз, сразу же касаясь обнажённой кожи её спины. Намотал волосы на кулак, заставляя брюнетку наклонить голову, открывая незащищённую шею, на которой он тут же запечатлел влажный поцелуй. Его прикосновения сводили её с ума, окончательно и бесповоротно, посылали незримые разряды в самые отдалённые части тела. Новое чёрное платье медленно сползло к бёдрам, и его руки сразу же нашли красивую аккуратную грудь, слегка сжимая её, вынуждая спортсменку громко выдохнуть, сдерживая рвущийся наружу стон.       — Стони для меня, девочка, — прошептал он ей на ухо, покусывая мочку в перерывах между словами. — Мне безумно нравится, как ты стонешь.       От его действий и слов у неё сорвало крышу. Коляда снова переключился на шею, оставляя на ней небольшое пятно засоса, и девушка не выдержала, сдавленно застонав. Мише вдруг показалось, что она окончательно ему сдалась, а это значит, что он может позволить себе расслабиться. Ошибка.       Почувствовав, как крепкая до сего момента хватка его рук на её всё ещё закрытых платьем бёдрах ослабела, Лиза дёрнулась вперёд, разворачиваясь к нему лицом. Расстегнула красную кофту и, спустив её с его широких плеч, бросила на пол. Парень охотно вёлся на изящные женские провокации, пытаясь угадать её дальнейшие действия. Он был уверен, что она поцелует его, усмехнулся, чуть нагибаясь вперёд. Но она не поцеловала. Вместо этого брюнетка, схватив за ворот серой футболки, не по-женски сильно толкнула его на небольшой синий диванчик, стоявший сбоку от него. Придя в себя через пару секунд, фигурист схватил её за обе руки, вынуждая сесть к нему на колени. Все их действия больше походили на борьбу двух хищников, неистово состязавшихся за какой-то приз. И они оба были влюблены в эти ощущения.       Припав губами к её груди, он намеренно задел языком и зубами чувствительный сосок, отчего Туктамышева судорожно всхлипнула, сильнее сжимая светлые короткие волосы на его затылке.       Сбросив её с себя, Коляда помог до конца стянуть узкое платье и тонкие капроновые колготки, под которыми не оказалось ничего. Он довольно ухмыльнулся, опускаясь перед ней на колени, не боясь испачкать светлые штаны. Притянув её ближе к краю дивана, парень коснулся нежной до безумия чувствительной кожи на внутренней стороне её бедра. Лиза застонала слишком пошло и громко, кажется, напрочь забывая о том, что дверь в раздевалку не запирается.       Придвинувшись короткими поцелуями к самому чувствительному месту женского тела, фигурист поддел языком набухший от возбуждения клитор, заставляя девушку выгнуться в спине, сильнее впиваясь ногтями в потрёпанную кожаную обивку.       — У нас нет времени, — зажмурив глаза, произнесла она.       — Как скажешь, — на зло ей он делал всё очень медленно, так, будто бы ему самому совсем её не хотелось: медленно поднялся на ноги, медленно уселся рядом на диван, принимая расслабленную позу.       Когда фигуристка вновь оказалась у него на коленях, он потянулся за своей кофтой и накинул её ей на плечи.       — Если кто-то зайдёт, не хочу, чтобы тебя видели в таком виде, — пояснил Миша, хотя она и не спрашивала.       — Дохера заботливый, да? — усмехнулась брюнетка, запуская руки под его футболку, очерчивая ногтями рельеф его пресса и постепенно спускаясь ниже, до самой кромки спортивных штанов.       — Чего ты хочешь, Лиз?       — Прямо сейчас или вообще от жизни?       — Начнём с сейчас. Дальше посмотрим.       — Сейчас я хочу тебя… в себе, — её серо-зелёные глаза стали просто зелёными. Она действительно походила на ведьму, очаровывающую каждого второго мужчину в своём окружении.       Просить дважды не пришлось. Приспустив штаны вместе с нижним бельём парень помог подруге опуститься вниз, ловя губами её громкий всхлип. Придерживая за бёдра, он подстраивал спортсменку под необходимый для себя темп. Её руки скользили по его спине, оставляя на них слишком яркие отметины от ногтей.       Миша последний раз опустил её на себя и замер, чувствуя, как всё внутри неё сжимается. Он смотрел на неё снизу вверх, невольно отмечая, насколько же она красива. Её искусанные припухшие губы, длинные подрагивающие ресницы свели бы с ума кого угодно.       — Миша, — протянула она, падая к нему на плечо. Ему определённо нравилось это. И если бы у них было чуть больше времени, он, безусловно, смог бы продемонстрировать ей все свои умения, заставляя снова и снова повторять его имя в сладостном бреду.       Лиза пришла в себя на удивление быстро. Скинув с плеч его кофту, ничуть не стесняясь своей наготы, она направилась прямиком к рассыпанным по полу вещам.       — У тебя же жена, Миш, — натягивая майку, напомнила Туктамышева с еле слышимой ноткой разочарования, промелькнувшей в её речи по совершенно не ясной даже для неё самой причине.       — А у тебя парень. И что с того? От одного раза точно ничего не изменится.       — От одного? — печально усмехнувшись, Туктамышева плотно сжала губы.       — От двух тоже, — Коляда пожал плечами, принимаясь помогать ей закидать вещи обратно в чемодан. — В конце концов я тоже не знаю, с кем Даша проводит время, пока меня нет.       — Ты так спокойно об этом говоришь. Это же фактически измена. Зачем тогда вообще жениться, если…       — Ты действительно сейчас хочешь обсудить это? — перебил он, стараясь сохранять спокойствие. Получилось не слишком хорошо. Контроль над собой — не его конёк.       — Да нет. Спасибо за помощь! — взяв чемодан за ручку, фигуристка опустила глаза в пол.       «Ну вот. Обидел», — пронеслось в голове Миши, пока он провожал её взглядом до двери.       — Лиз, — окликнув брюнетку в самый последний момент, Коляда улыбнулся совсем по-доброму, без издёвки и свойственного ему лисьего прищура. Лиза замерла. — Эмоции — это нормально. Не прячь их. Взорвёшься, — сдерживая порыв смеха, вызванный его высказыванием, девушка прикрыла рот рукой. — Если что, то я к твоим услугам.       — Хорошо. Я постараюсь, — не скрывая яркой счастливой улыбки, Туктамышева покинула раздевалку.       Теперь она точно может сказать, что у неё всё в порядке.