Лёд и пламя

«Я вас люблю (к чему лукавить?), Но я другому отдана; Я буду век ему верна» «Евгений Онегин»

***

      Он целовал её в плечо, и она понимала, что теперь он снова собирается уйти. Он делал так всегда, каждый раз, когда приходил к ней, по её приглашению или без. Они недолго болтали, а потом занимались любовью на кухонном столе, диване в гостиной или в её кровати. Он приходил к ней почти каждую неделю по пятницам, потому что субботний день был для них обоих относительно разгружен и можно было позволить себе лечь чуть позже. И она, ей Богу, чувствовала себя простой шлюхой. Рядом с ним она всегда чувствовала себя как-то не так.       Всё это было чертовски неправильно. Она бы с радостью остановилась, она бы послала его очень далеко, так, как она прекрасно умела, и она уже делала это с ним пару раз. Но её надолго не хватало. Всего лишь две-три недели и они снова оказывались в постели вместе. И ей снова было больно, нестерпимо больно, когда он в очередной раз уходил, прощаясь до завтрашней тренировки так обманчиво-тепло и с лёгкой улыбкой, теперь ставшей для него чем-то непривычным в глазах журналистов и зрителей. Ей до безумия хотелось верить в его искренность, но у неё не получалось. Он так легко обманывал ту, которой поклялся в любви до гроба, что её, глупую и наивную дурочку, даже не подругу, а просто знакомую, он смог бы обмануть запросто. От осознания этого в груди нещадно щемило, а руки дрожали, как у последней алкоголички. Каждый раз, когда он уходил, она ещё минут двадцать стояла напротив двери, не смея пошевелиться. Всё тело становилось неподъёмно тяжёлым, а голова — абсолютно пустой.       — Я помню тебя другим, — произнесла Лиза, разрезая хрупкую тишину спальни и крепче цепляясь за его кисть, будто бы её неловкие слабые попытки его удержать могли закончиться успехом.       — В каком смысле? — спросил он, закидывая свободную руку за голову.       — Ты раньше улыбался по-другому. Вёл себя тоже по-другому, — приподнявшись на локтях, Туктамышева скользнула взглядом по его лицу. Он не выглядел сконцентрированным и раздражённым, как это было последние несколько лет практически постоянно. На его тонких бледных губах красовалась хитрая, как у лиса, улыбка, а его глаза цвета питерского неба, казалось, горели в темноте. — Ты только не обижайся, но ты раньше был более естественным, чем сейчас, — девушка сделала небольшую паузу и, дождавшись его одобряющего кивка, указывающего на то, что он её слушает и ничего не имеет против её мыслей, продолжила. — Сейчас у тебя будто какой-то страшный секрет есть, который ты никому не хочешь рассказывать.       — Может, он и есть, — протянул Миша. — Сам не знаю. Я был ребёнком, а теперь…       — А теперь ты взрослый. Такой крутой и важный.       — Вовсе нет, — поёрзав головой по подушке в отрицательном жесте, Коляда на минуту прикрыл глаза. — Ты же знаешь, что в моей жизни произошло. По крайней мере должна представлять.       — Олимпиада, — выдохнула фигуристка. — Я в курсе. Но неужели это и правда так сильно на тебя повлияло, что ты из улыбчивого позитивного мальчика превратился в… — Лиза осеклась, не решаясь продолжить. Она до крови закусила губу, едва ли удерживая рвущийся наружу разочарованный стон.       — Превратился в кого? — парень вопросительно прищурился, улыбаясь ещё шире, хитро и коварно, ничуть не искренне.       — Неважно, — прошептала Туктамышева. Перевернувшись на бок, она пододвинулась ближе к нему, утыкаясь носом в горячую мужскую шею.       — Тебе когда-нибудь желали смерти из-за плохого проката? Говорили о том, что ты подвела страну? — Коляда вновь был напряжён, и спортсменка уже жалела, что подняла эту болезненно неприятную для него тему.       — Прости, — произнесла она на выдохе. — Не думала, что всё настолько серьёзно, — ей было его жалко, жалко настолько, что она с трудом сдерживала слёзы. Где-то на задворках подсознания зазвучали слова, автора которых девушка не помнила: «Если женщина жалеет мужчину, то она пропала».       — Я теперь стараюсь быть осторожней во всём: в своих высказываниях и в поведении. Раньше я над этим не задумывался.       — Мы трахаемся без презерватива. Это называется осторожностью? — тихо проговорила она, надеясь то ли на то, что он не услышит, то ли на то, что не поймёт её слов.       — Ты же пьёшь таблетки, — неуверенно, но в противовес ей громко сказал Коляда.       Лизе стало обидно. Она и сама не разобрала, почему именно. Вот только меж рёбрами опять что-то кольнуло, а в горле образовался вязкий ком, мешавший говорить и дышать. Отодвинувшись от парня, Туктамышева села на край кровати и, найдя на полу свою домашнюю футболку, быстро натянула её на голое тело.       — С чего ты взял? — с усмешкой спросила она, хотя смеяться ей совсем не хотелось.       — Ты их не пьёшь? — фигуристка посмотрела на него, обычно такого уверенного и внешне спокойного, а сейчас сильно испугавшегося неожиданных последствий своих собственных действий. Он, вроде, был уже взрослым мужчиной, но ей он по-прежнему казался маленьким мальчишкой, которому жизнь представлялась захватывающей игрой, а она вдруг оказалась его главной игрушкой.       — А что, испугался?       — Не глупи, Лиз, — сведя брови к переносице, Миша нахмурился. — Нам этого не нужно. Должна же понимать сама.       — Конечно, — чуть заметная улыбка на секунду коснулась женского лица. Она поднялась с кровати и, не сказав больше ни слова, вышла из спальни.       Лиза никогда не считала себя умней окружающих. Времени на учёбу и книги как-то всегда не хватало, а стремления заполнить пробелы в знаниях ограничились лишь изучением самых основных вещей. Он же был умней её. Он, если подумать, был умней многих людей, которых она встречала в жизни. Но несмотря на всё это, она, как и он, прекрасно всё понимала. Такие проблемы им сейчас точно ни к чему. Вот только услышать это от него самого, увидеть неподдельный страх, мелькнувший в его горящих глазах, оказалось куда неприятней, чем она могла себе представить.       Ему до неё не было дела. Вообще никакого. Он мог позволить себе даже не здороваться с ней, не смотреть украдкой в её сторону, не думать о ней. У неё же так уже не получалось. Она больше не справлялась с собой и гложущими всё внутри чувствами.

***

      — Ты обиделась? — спросил Коляда, появившись на балконе через пару минут после неё. Он уже успел одеться и, очевидно, собирался уходить. Что ж, она, как и всегда, не могла ничего этому противопоставить.       — Нет. Всё в порядке. Иди. Тебя, наверное, дома ждут, — украдкой смахнув со щеки слезу, Лиза, подтянула ноги к груди. Прислонившись к холодной стене, она почувствовала, что её тело немеет. Весна в этом году выдалась на редкость мерзкой, ветреной и промозглой. Девушка сильно мёрзла, её плечи были покрыты хроническими мурашками, и горло постоянно болело. В такие времена Туктамышева ненавидела Северную столицу, свой второй дом.       — Даша думает, что я возвращаюсь утром. У нас ещё есть время.       — У нас с тобой нет времени, — отчаянно-грубо произнесла она, дрожа от холода. — Никогда не было и не будет.       — Прости, — он знал, что она права. И его пустые надежды на то, что с ней, такой жизнерадостной и без заморочек, будет куда проще, чем с другими, разбились в дребезги почти сразу. Он был с ней теперь из-за какого-то интереса, чисто мужского и немного человеческого. Ему не нужна была её любовь — любви ему всегда хватало. Её мысли, озвученные вслух, его тоже не должны были касаться. У них не было будущего. Он понимал это, и она, к сожалению, это понимала тоже. Но почему-то то, что поначалу казалось для обоих столь простым, в итоге оказалось гораздо сложнее. Они уже не могли остановиться.       Коляда считал себя плохим человеком, плохим для неё и для всех остальных. В глубине души, он надеялся, что его холодность и безразличие по отношению к ней в итоге разочаруют фигуристку и она уйдёт сама. Но она продолжала терпеть. Время от времени его это бесило, но в остальном он уже смерился.       — Я в норме. Правда, — сжимая губы в тонкую белую полоску, брюнетка отвернулась от него, будто бы он, такой внимательный и до идиотизма сообразительный, ещё не рассмотрел, что вся тушь стекла под её глаза.       — У тебя глаза красные и щёки мокрые от слёз, — произнёс парень, пряча руки в карманы толстовки. На балконе действительно было слишком холодно. И от того её детское упрямство, с которым она так отчаянно пыталась казаться сильной, выглядело ещё более забавным. Всё её тело неустанно дрожало. Но он не спешил ей помогать, будто бы проверял, насколько ещё её хватит. — Часто ты так плачешь из-за меня?       — Ты много о себе думаешь, — фыркнула Лиза. — У меня просто спина болит.       — Именно поэтому ты сидишь на холодном полу.       — Я встать не могу.       — Шутишь? — нахмурив брови, он чуть нагнулся вперёд, высматривая на женском лице столь очевидные признаки лжи, всякий раз выдававшие её.       — А похоже? — в этот раз она, кажется, и правда не лгала. Глядя на него со всей грозностью, которая только могла появиться в глазах обиженной, продрогшей и заплаканной девочки, она словно говорила ему: «Не смей меня жалеть». И он не жалел.       — Дурочка, — прошептал фигурист, покачав головой. — Давай руку.       Подумав несколько секунд, она хоть и нехотя, но всё же приняла его столь великодушную помощь. Его ладонь была обжигающе-горячей и мягкой. У таких холодных и прагматичных людей таких ладоней быть не должно. Поднявшись на ноги, Лиза тут же одёрнула руку, бросив в его сторону высокомерный взгляд, который, тем не менее, показался ему весьма смешным. Лёгкая улыбка коснулась его губ, он снова покачал головой и прислонился спиной к подоконнику, рядом с которым теперь стояла она.       — Куришь? — вдруг спросила Туктамышева, пытаясь на ощупь найти что-то столь необходимое сейчас в небрежно брошенной на приоконную тумбочку белой сумке.       — Нет.       — Молодец, — наконец, выудив оттуда уже начатую белую пачку со страшной картинкой, которые саму фигуристку ничуть не пугали, она умело достала тонкую сигарету и поднесла её к губам.       — Тебе тоже не стоит, — сжав в руке зажигалку, она с интересом посмотрела на Мишу, то ли желая услышать небанальный аргумент в пользу такого заявления, то ли просто удивляясь его необычайной заинтересованности. — Ты же девочка, тебе ещё…       — Скажешь, что мне ещё детей рожать, и я тебя ударю, — перебила Туктамышева. Он, чёрт возьми, знал куда бить. Урод. С этими мыслями она поднесла ярко-жёлтую зажигалку к лицу. Запах сигаретного дыма заполнил небольшой балкончик. Коляда недовольно поморщился, но больше говорить ничего не решился. Такая Лиза его откровенно пугала. Её глаза в один момент становились такими же стеклянными и пустыми, как у него. Азартный блеск, искрившийся на радужках, куда-то исчезал, как у него. Её лицо превращалось из живого человеческого в каменную маску, как… у него. Ему начинало казаться, что она его понимает непозволительно хорошо для такой, как она. Фигурист не знал, о чём брюнетка думает, и от этого становилось ещё страшнее. Не найдя никакого другого решения, он негромко произнёс короткое «Прости», растворившееся в ночной тишине. — Хватит извиняться, — она, наконец, моргнула, перестав гипнотизировать какую-то мнимую точку за стеклом. — Это уже входит у тебя в привычку.       — Привычка извиняться лучше, чем привычка пить и курить, — пояснил он, она утвердительно качнула головой.       — У меня лимит. Я выкуриваю по сигарете в месяц. А алкоголь… Ты правда думаешь, что как только ты уходишь, я тут же за бутылку хватаюсь? — облокотившись на подоконник, Лиза зажала тлеющую сигарету между пальцами. Посмотрев на него с полминуты, брюнетка удивлённо вскинула бровь, снова отворачиваясь. — Вау, — протянула она. — Не думала, что произвожу на тебя такое впечатление.       — Я просто волнуюсь за тебя.       Миша безбожно врал. И как бы сильно ей ни хотелось думать, что его слова настоящие, она не могла себе этого позволить. Лиза знала: чудеса в этом мире случаются по праздникам, в остальные же дни приходится мириться со всем остальным. И его ложь, как хроническое неизлечимое заболевание, уже много месяцев присутствовала в её обыденной жизни. Он был конченным вруном и лицемером, особенно с ней. Всякий раз, когда она об этом вспоминала, ей хотелось послать его нахер из своей квартиры и попросить больше никогда не появляться на пороге. Но сделай она так на полном серьёзе, он бы и правда, вероятней всего, больше бы никогда не вернулся.       — Ты избегаешь вопросов обо мне, — произнесла Туктамышева, решая переменить тему. — Это выглядит странно. Люди могут заподозрить. Пойдут слухи. Ты же не хочешь проблем.       — Я избегаю многих вопросов. Не только о тебе.       — У тебя сейчас репутация высокомерной и неприятной сволочи, — чуть повысив голос на последнем слове, Лиза сделала короткую паузу. — Знаешь об этом?       — Мне плевать, — безразлично пожав плечами, ответил Коляда.       — Ясно, — задеть не получилось. Ему и правда плевать.       — Ты снова с Андреем? Я видел, как вы приехали в аэропорт вместе.       — Он ухаживает за мной. Но я ему пока не отвечаю. Не знаю. Нужно время. Наверное, — выбросив незатушенный окурок на улицу, прекрасно зная, как его раздражает нарушение правил и люди, которые эти самые правила нарушают, Туктамышева закрыла окно. Уловив его тяжёлый выдох и чувствуя за собой хоть небольшую, но всё же победу, она позволила себе приподнять уголки губ в секундной улыбке.       — Как ребёнок, ей Богу, — прошептал он совсем тихо, так, что она действительно ничего не разобрала. — Он тебе подходит. Соглашайся. Тебе нужна поддержка.       — Я сама решу, что мне нужно. Я не маленькая девочка.       — Ага. Я заметил. Лиз, послушай меня, пожалуйста…       — Миш, — перебила девушка, — а ты… Дашу правда любишь?       От перемен в её настроении у него кружилась голова. И от её внезапных вопросов становилось не по себе.       — Ну да, — задумчиво потерев переносицу, произнёс Миша. Ответ его прозвучал неуверенно, так, будто бы он никогда не думал над этим вопросом, да и вообще слабо понимал значение слова «любить».       — Любишь её, а спишь со мной. Почему?       — Я не стану отвечать. Извини.       — Да хватит уже извиняться! — вскрикнула фигуристка. — Ты мне ничего не обещал. Я в запасе. Я уже привыкла.       — Лиз, — выдержав полуминутную паузу, Коляда продолжил, — не влюбляйся в меня. Пожалуйста. Оно того не стоит, — произнёс он, серьёзно, как никогда. В глазах его, холодных, как сталь, промелькнуло что-то странное: грусть или жалость — Туктамышева не успела рассмотреть. Мимолётная искра исчезла, и он опять смотрел на неё с обычной насмешкой. Последние обломки сказочных девичьих замков рушились.       — Пф… С чего ты взял, что это вообще возможно? — её голос дрожал почти что незаметно, и фигурист сделал вид, что не слышит отчётливой горечи в её словах.       — Просто предупредил, — размеренно произнёс парень.       — Мне просто интересно. Что будет, если я в тебя влюблюсь?       — Будет больно. Лучше не надо.       «Больно тебе или мне?» — произнесла про себя фигуристка, но вслух задать этот вопрос всё же не решилась.       — Да поняла я, — махнув рукой, она вышла с балкона. — Просто решила уточнить. У меня, если хочешь знать, было много мужчин. Точно больше, чем у тебя, — только проговорив последнее слово, Лиза вдруг поняла, как нелепо прозвучала её фраза.       — Вот тут вообще не сомневаюсь, — едва сдерживая усмешку, ответил Миша.       — В общем я в них не влюблялась. И в тебя не влюблюсь. Можешь не переживать. В общем да. Это всё.       — Вот и славно. Угостишь меня чаем напоследок? — спросил спортсмен.       — Дай мне пять минут. Иди пока на кухню, ставь чайник.       Ему не следовало быть с ней милым. Никогда. От этого её сердце стучало под рёбрами слишком быстро, болезненно-прерывисто. Её руки снова дрожали, и, когда он вышел из спальни, она упала на измятые простыни. Ей было нехорошо, теперь не только морально, но и физически: в висках пульсировало, и тошнота периодически подкатывала к горлу.       Схватив с тумбочки телефон, она набрала знакомый номер.       — Алло.       — Привет, что-то случилось? — голос на том конце звучал простуженно-хрипло и сонно, но, услышав его, спортсменка всё равно улыбнулась.       — Да нет, всё в норме. Разве я не могу позвонить тебе просто так? — спросила она, лениво переворачиваясь на спину.       — Просто так в пять утра.       — Чёрт, — закрыв рукой лицо, фигуристка сильнее сжала зубы. Когда она была с ним, время летело так быстро, что она даже не замечала, как стремительно дни сменяют ночи. Её жизнь теперь тянулась от пятницы до пятницы, от момента его ухода до секунды возвращения. Она, как собака, даже не дорогая породистая, а самая простая дворняга, ждала его появления на пороге квартиры долгими неделями. Ждала, чтобы в очередной раз почувствовать себя ненужной и нелюбимой, чтобы тратить и без того немногочисленные выходные на моральное восстановление и бесконечные слёзы. — Извини. Я не посмотрела на время. Разбудила, да? — виновато протянула Лиза, жмуря глаза.       — Да, но это ничего. Мы можем поговорить, раз уж ты позвонила, — в отличие от Миши, Андрей всегда был готов её слушать, дарить ей своё время и своё неисчерпаемое внутренне тепло, которого рядом с Колядой ей так не хватало. Она ни раз отмечала про себя, насколько же Лазукин был хорошим человеком, насколько открыто и искренне он вёл себя с ней и со всеми остальными. Его ненавязчивые шутки вызывали у неё улыбку, его доброта дарила надежду на светлое будущее. Все, кто был знаком с ней и с ним, постоянно говорили о том, как сильно ей повезло заполучить такого парня. Он и вправду был хорош, но её это ничуть не цепляло. И сколько бы ни пыталась, она не могла заставить своё сердце биться чаще рядом с ним.       — Я… я не знаю, о чём тебе рассказать, — лёгкая улыбка коснулась покусанных припухших губ, в глазах вновь заблестели слёзы. Ей и правда было нечего ему сказать. Последние месяцы в её жизни ровным счётом ничего не происходило. Всё её существование теперь казалось скучным и бессмысленным, вращающимся исключительно вокруг одного человека, подобно тому, как планеты вращаются вокруг звёзд. От самой себя ей становилось откровенно мерзко, настолько, что тошнота накатила с новой силой. Точно так же, как Миша использовал её для удовлетворения собственных физических потребностей, она использовала Андрея для удовлетворения потребностей психологических, что, по её мнению, было ничуть не менее, а, может, даже и ещё более аморальным явлением. — Я машину поцарапала.       — Боже! Очень сильно? — с ненаигранным волнением спросил Лазукин.       — Нет, не сильно. Краска только слезла.       — Сама-то в порядке?       — Конечно! Я всегда в порядке. Ты же знаешь.       — Знаю, — словно эхо, отозвался фигурист.       — Не хочешь приехать ко мне? — вдруг спросила Туктамышева.       — Когда?       — Сейчас.       — Уже выезжаю.       Откинув телефон в сторону, Лиза растянулась на кровати звёздочкой. Ночь неумолимо завершалась, приближаясь к рассвету, а её теперь клонило в сон. Неожиданное осознание того, что шорох, то и дело доносившийся с кухни, как-то внезапно и незаметно затих, отрезвило затуманенное хроническим недосыпом сознание. Вскочив на ноги, она устремилась на кухню. Но там было темно и пусто. И лишь на невысоком столике стояла одинокая синяя кружка, чуть ли не до краёв наполненная горячим чаем. Пройдя вглубь тёмного помещения, Туктамышева заметила прилепленный к столешнице бледно-жёлтый стикер, которые Миша всегда носил с собой (и она, ей богу, никогда не понимала, зачем они ему нужны).

«Выпей чаю и поспи хотя бы пару часов. Не люблю писать СМСки, поэтому оставил это»

      Не люблю…

***

      — У тебя глаза опухли, — едва перешагнув порог, произнёс Андрей. — Ты плакала?       За окном уже светало и прятать покрасневшее измученное лицо больше не получалось. Опустив взгляд в пол, Туктамышева махнула рукой, приглашая парня пройти в квартиру.       — Нет, просто не могла уснуть.       — Он тебя обидел? — в эту самую секунду Лиза почувствовала, как сердце её рухнуло вниз. Широко распахнув глаза, она застыла на месте. Страх окутал её тело в свои объятия. Андрей не должен был знать об этом. Но если знал он, то, вероятно, знали и другие. И теперь фигуристка не могла думать ни о чём другом, кроме как о том, что у Миши могут быть большие проблемы.       — Ты о ком? — взяв себя в руки, спросила она, пытаясь улыбнуться.       — Я не дурачок, Лиз. По крайне мере не настолько, насколько тебе кажется. Я знаю, что ты с ним… — не имея понятия, как закончить эту фразу без грубых слов и упрёков, он решил остановиться на этом.       — Глупости всё, — Туктамышева вновь махнула онемевшей от волнения рукой, проходя на кухню.       — Брось. Я никому не скажу, — видя её страх, который она так старательно прятала, произнёс Лазукин. — Боюсь просто, что тебе больно будет потом.       Лиза не ответила. Её губы растянулись в лёгкой улыбке. «Мне уже больно», — мысленно произнесла она.

***

      Ледяной дождь бил в окна, яростно разбиваясь о стёкла. Бесконечная питерская осень медленно перетекала в холодную зиму. Съёжившись на небольшом диванчике в гостиной, Лиза сильнее куталась в серую вязаную кофту. В комнате царил извечный полумрак и ненавистная для девушки тишина, разрезаемая только частыми звонкими ударами. У Туктамышевой не осталось сил. Глаза ужасно слипались, а голова гудела так сильно, будто бы целый рой разъярённых диких пчёл поселился внутри. Сил не хватало даже на то, чтобы принять выписанное врачом лекарство или хотя бы отыскать телефон с большим, как казалось Лизе, количеством пропущенных вызовов. Ей, вероятно, стоило перебраться к матери, когда она поняла, что больше не способна справляться с болезнью самостоятельно, когда безжалостный страх одинокой смерти овладел ею полностью, что, впрочем, не вызвало в ней почти никаких эмоций. Ведь для эмоций тоже нужны силы, но у фигуристки их не было совершенно. Туктамышева едва ли помнила, когда ела в последний раз. Но об этом она старалась не думать, ибо даже самый безобидный мыслительный процесс заставлял боль волнами разноситься от головы по всему телу. Единственное, чего ей хотелось сейчас, это провалиться в сон.       Вновь открыв глаза, фигуристка перевернулась на спину, утыкаясь взглядом в высокий белый потолок. Она понятия не имела, сколько проспала. За окном опять (или всё ещё) было темно, а телефон, жалобные писки которого она слышала, как ей самой казалось, не так давно, окончательно разрядился. Лиза чувствовала себя несколько лучше, хотя ломота во всём теле и головная боль (которая, тем не менее, даже рядом не стояла с тем, что она испытывала раньше) продолжали её мучать. Громкий звон в ушах превратился во что-то странное, исходящее откуда-то извне. И Туктамышевой понадобилось десять минут, чтобы понять: кто-то крайне настырный сейчас стоит за её дверью, очевидно, прилепившись пальцем к звонку.       Аккуратно поднявшись с дивана, девушка прислонилась к стене и, медленно переставляя отяжелевшие ноги, отправилась ко входной двери.       — Кто? — спросила она, пугаясь собственного голоса.       — Я, — отперев замок, девушка, ни на секунду не отрываясь от опоры, отшагнула назад.       — Зачем пришёл? — спросила она звеняще-безразлично, наблюдая за тем, как фигурист по-хозяйски ставит на пол забитые под завязку пакеты из «Перекрёстка», вешает пальто в шкаф и, скинув ботинки, без всякого стеснения лезет за тапками в тумбу. — Я сегодня не в том состоянии, чтобы тебя ублажать.       — Всё ещё злишься. Понятно, — откровенно говоря, Лиза уже слабо помнила, чем он в очередной раз её разозлил. Эта информация каким-то непонятным образом испарилась из её памяти, очевидно, вытесненная воспоминанием о той пятнице, когда он сказал, что больше не придёт. Однако спустя практически месяц он снова как ни в чём не бывало перешагнул порог её квартиры, и она, чёрт возьми, совершенно не знала, что должна сейчас думать и чувствовать.       — Да нет, — пожав плечами, произнесла девушка, пребывая в некоторой растерянности, на пару минут подменившей все остальные чувства, и даже боль в теле, за последние несколько дней ставшая совершенно привычной, уступила ей своё место.       — Пустишь? — спросил Коляда, прекрасно зная, что она навряд ли сможет сказать ему «нет» и выставить за дверь.       — Заходи, если не боишься заразиться.       — У меня иммунитет крепкий, — усмехнулся он, хватая с пола тяжёлые пакеты и всё так же смело отправляясь на кухню.       — Я тоже так про себя думала.       — Как ты себя чувствуешь?       — В каком смысле? Физически или морально?       — Оба варианта.       — Физически мне кажется, будто я сейчас умру. Морально… То же самое.       — Всё совсем плохо, да? — спросил фигурист, по привычке щуря глаза.       — Переживу. Не в первый же раз. Куда ты всё смотришь? — проследив за взглядом парня, возмущённо произнесла Лиза.       — Тут только твои вещи, обувь, косметика…       — А чьи ещё должны быть? Я одна живу вообще-то, — наконец набравшись смелости, Туктамышева оторвалась от стены и подняла голову. В абсолютной тишине она неустанно скользила взглядом по его лицу, спускаясь к плечам, груди и ещё ниже, доходя до самых кончиков пальцев ног. А он великодушно позволял ей это делать. Она не видела его чёртов месяц. Их графики почему-то не совпадали, и все её попытки выловить Коляду до тренировки или после неё заканчивались абсолютным провалом. Лишь спустя неделю она случайно узнала от тренеров, что он выразил желание тренироваться в вечернее время. И Лизе очень хотелось верить, что это из-за неё, что ему тоже неудобно, возможно, даже стыдно, что ему тоже не всё равно. Ей слишком сильно хотелось думать, что Миша Коляда может сделать хоть что-то из-за неё. Впрочем, она совершенно не была в этом уверена. Она не пересекалась с ним, мать его, целый месяц, и сейчас, так внимательно оглядывая фигуриста, девушка вдруг заметила… насколько сильно он изменился. Он не подстригся и не покрасился, да и полуспортивная одежда была всё той же, которую он носил обычно, но что-то в нём всё же не давало ей покоя. То ли необычная его неухоженность: взъерошенные волосы, лёгкая щетина, которую она, признаться, вообще никогда у него не видела — то ли кристаллики льда, необычайно ярко сверкающие в его серых крайне надменных обычно глазах. Вероятно, она уже успела просто-напросто отвыкнуть от него. Отчего-то безумно сильно ей захотелось его обнять. Обнять так крепко, чтобы буквально впитаться в него, стать его частью. Но она всё ещё не могла себе этого позволить, и аккуратное золотое колечко, поблёскивающее на безымянном пальце его правой руки, вдавливало горькое осознание этого факта глубже в её мозг.       — Одна? — переспросил Миша. — То есть вы с Андреем не…       — Нет. У нас конфетно-букетный период и секс пару раз в месяц. Тебя это волнует?       — Нисколько, — непринуждённо ответил Коляда, отрицательно качнув головой. — Меня волнует, кто тебе поможет, если тебе вдруг стане хуже.       — Я сама себе помогу. В конце концов, у меня есть телефон. Номер скорой я тоже знаю. Так что можешь не переживать.       — Тебе стоит лечь сейчас. И померяй температуру, чтобы я точно знал, что ты не собираешься умирать, — приказным тоном сказал фигурист. — Я тут кое-что купил.       — Кое-что в двух пакетах? Не много ли?       — Я не виноват, что у тебя вечно нечего есть. Один кофе пьёшь целыми днями. Неудивительно, что слегла с такой-то диетой.       — Почему же только кофе? У меня ещё есть чудесное итальянское вино. Очень дорогое, между прочим.       — Вообще прекрасно. Спортсменка, блин.       — Курица? — выхватив из пустого пакета последний продукт, девушка поднесла его ближе к глазам. — Ты суп варить собираешься, что ли?       — Возможно.       — Вот же сумасшедший, — закатив глаза, ответила Лиза, чувствуя, как боль снова возвращается.       — Так. Я, кажется, сказал тебе идти в постель. Или мне тебя туда отнести? — хитрый лисий прищур и тонкие бледные губы, растянутые в наигранной полуулыбке, заставили фигуристку вернуться в реальность. Он был всё тем же Мишей, которым был и месяц назад, и в том году. Слегка изменившись внешне, он совершенно точно ничуть не переменился внутри. Его извечный холод и раздражающая наигранность, плотной маской ложащаяся на лицо, никуда не исчезли. От этих мыслей Туктамышевой стало совсем не хорошо. Любопытство быстро сменилось жгучей смесью грусти и разочарования, только-только зародившиеся ростки приятного предвкушения окончательно увяли. Губы девушки дёрнулись в нервной ухмылке.       Когда его руки потянулись к её талии, она резко отпрыгнула в сторону, грозно озираясь на него.       — Не трогай. Я сама.       — Что-то не так? — его вопрос звучал так просто, словно бы всё происходящее было для него нормой, будто бы сложившаяся ситуация его ни капли не смущала.       — Всё так. Мы с тобой не встречаемся, но я чувствую, что нахожусь в экономической и психологической зависимости от тебя. Ты носишь мне продукты каждый раз.       — Это первый… — перебил Миша.       — Не ври. Я не идиотка. И то, что ты еду на моём столе якобы случайно забываешь, меня ни капли не убеждает, — в отличие от фигуриста, Лиза пребывала в состоянии крайнего возмущения, и даже поминутно ухудшавшееся самочувствие не могло разбавить горьких эмоций, так и норовящих выплеснуться наружу.       — Ладно. Признаю. Это был мой коварный план. Но что в этом плохого?       — Ты это серьёзно?       — Ну да. Я же просто забочусь о тебе. По-дружески.       — А! — воскликнула Туктамышева. — Так это у нас с тобой дружба такая?       — Конечно. Разве друзья не могут помогать друг другу?       Она не имела права повышать на него голос и даже её привычный сарказм в общении с ним был неуместен. Она была ему никем, совершенно чужим человеком. Он вряд ли воспринимал её как подругу, и даже его искусная, отточенная за годы тренировок ложь не могла убедить её в обратном.       — Друзья не трахаются, Миш, — прошептала она, боясь расплакаться от обиды и стремительно пожирающей всё внутри пустоты. — Я всё-таки пойду в кровать. Захлопни дверь, когда уйдёшь.       Развернувшись, она медленно поплелась по коридору. Пара слезинок незаметно скатились по горячим от жара впавшим щекам. Лиза Туктамышева больше не хотела играть в любовь, она хотела, чтобы её любили по-настоящему…