Эклектика

Майриор Дж. Десенто

      Опустела гостиная, утихла метель за окном, оставив прохладные капли на стекле. Уже давно убежала Виттария, скрылся Хайденсен и пролетела мимо отца Римма. Он снова остался один. Призраки кружили вокруг — надоели! Лучше жаркий огонь камина, сжигавший мысли. Острые, как осколки стекла, которые выкинула Йонсу. Майриор стоял посреди потока людей, прошлых жертв, и эти мысли-люди насмехались над ним, кололи, вытаскивали на свет самые потаенные грехи, о которых забыло даже время. Кто, кроме него, помнит о Фаталь, о Мёрландии, о Нейтари? Кто из живых помнит года, когда два материка являлись единым целым? Кто мог бы вспомнить о темной стороне каждой способности меморий? Адепты управляли силами, не зная о тайнах, и это уничтожало их, отравляло жизнь других, невинных. Думал ли Майриор об этом хоть когда-то? Нет, опускать взгляд с высот на смертных он считал делом недостойным.       «Ты отправишься в ад, потому что так прожил свою жизнь».       Полгода назад эти слова казались чем-то веселым, забавным. Легко обещать ад, зная, что не существует рая. Да и ада тоже: есть только мир вокруг, и уж он-то превосходит все страхи смертных жителей Грани. Майриор не верил в царствия добра и зла, он знал, что единственный путь после смерти — бездна, пустота между измерениями. Смертным не было смысла жить благородно и честно, конец один для всех. В бездне нет света, там царствует тьма, покой, одиночество и безвременье.       — Свет, — прошептал Майриор, глядя на огонь камина. Слезы высыхали быстро. — Боги почему-то назвали подаренную им благодать светом.       Кто отдал им благодать бесчисленное количество смертных жизней назад? Тогда, когда не существовало ни Аргенто, ни Висмута, ни сестры Селены, ни Лантаны, ни Иридии, ни сотен других, порожденных течением времени или желанием Первичных богов. Чаосин называла возникновение замка тайной.       — Кто-то ее подарил, как я — часть себя Астрее, — продолжил шептать Майриор. — Сыну и дочерям. Дело не только в крови, в чем-то еще.       Бесконечные залы, залитые благодатным светом, тысячи комнат, в каждой из которых — скопища миров, соединенных общей идеей. Фантазия сестры Селены породила древо, миры отца Трида зависли в сиянии над древним столом, измерения Аргенто и Висмута блуждали в хаосе первобытного огня. Только двух миров нет в Ожерелье: Чарингхолла и Пепельного царства-тюрьмы. Они лишены благодати. А остальные…. что остальные? Лантана, Астат дают лишь иллюзии, как драконы, берегут частицу света в себе, чтобы не раствориться во мраке. Селена тратит подарок бездумно, каждая идея ее мира       обладает толикой благодати, и когда-нибудь погаснет сама. Богиня-созидательница отдала все, что имела, своему народу в надежде, что чарингхолльцы используют жертву достойно. Не сбылось…       «Для чего Боги получили благодать? Как с ней нужно поступить?» — вопросы крутились внутри, потревоженные монологом Виттарии. Он, Майриор, имеет в душе крохотную частичку Ожерелья. Сейчас она забрана отцом… если бы вернулась, то что бы Майри с ней сделал? Продолжил борьбу? Продолжил создание? Чтобы потом разрушить и начать заново? Ради чего? «Ради себя», — про звучало в голове, а раз так, то все впустую, и все года, прожитые им со смутным осознанием великого предназначения внутри, прошелестели зря. «Ради себя» — пусть назад. «Ради себя» — путь в бездну и безвременье, потому что все огоньки когда-нибудь угаснут во тьме.       Их было семеро, семеро Первоначальных, но осталось только четверо. Родителей Теллура уничтожили; где же еще двое? Их тоже больше нет: эти двое, лишенные имен, слишком много отдали творениям; и именно потому Астат и многие другие решили хранить благодать в себе, отдавая смертным иллюзии. Миры погибших хозяев же существуют до сих пор, и никто не может понять их, пробраться, осознать идею… Для чего двое Богов, забытых всеми, кроме Майриора и Чаосин, пожертвовали собой?       Если бы он мог! Если бы он мог воскресить тех, кто лежит у Эйон-иссе в назидание полукровке, играющему бесцельно с миром! Тысячу раз была права Эрмисса, говоря, что никому не нужно совершенство без живого. Майриор создал идеальную систему, чтобы показать истинную мощь перед всеми, кто безмолвно наблюдает из Ожерелья. Идеальную, но бездушную. «Как Хрустальный мир», — думал Майриор, сжимая подушку до хруста в суставах. О, Хрустальный мир прекрасен так же, как прекрасна его хозяйка — миледи Лантана, которая пуста и погрязла в иллюзиях сама. Этим они схожи с Астатом Судией, наверное, поэтому богиня в белом поддерживает Верховного. Смешно: даже среди богов есть те, кто выше остальных. Майриор сильнее каждого существа Мосант… был. Он уничтожал, считая, что поступает по праву и совести. Однако когда Трид убил Лорелею, Майриор не считал отца правым. В чем разница между поступками Трида и его поступками? Ни в чем… Понимание пришло окончательно. Для осознания нужно было просто подвести итог, с чем прекрасно справилась Виттария.       Рука залезла под диван и вытащила на волю бутылку эльфийского напитка, который как-то раз притащила Римма, а Майриор отобрал. Эльфы знают толк в веселье: печали уходили прочь от одного бокала. Сейчас Майриор не пожелал вставать за лишней посудой. Целебный напиток потек из горловины в рот, горький, терпкий, дурманящий. Ушли печали, ушла тоска, осталось лишь приятное послевкусие. Совсем как в Эсфелато — сладкие деньки!       Майриор смотрел на пламя: в нем плясала Наама, дикая охотница, пожелавшая быть с погибшим возлюбленным, но получившая взамен долгие годы пустой жизни. Призраки не желали уходить. Только ли Шайлиан виноват в ночных кошмарах? Едва ли, ведь демоны прошлого начали приходить при свете дня. Сказка или явь, подарок или наказание — Майриор не знал, что думать. Он боялся духов, но в тоже время был рад их видеть. Погибшие по его воле «воскресали» своеобразным образом — и совесть умолкала, прекращала жалить. Становилось чуточку легче.       Вейни качалась на люстре в зале и спальне — хрупкая вампиресса обожала делать это при жизни. Призрак Наамы виделся в каждой свече. Ситри приходила в отблеске кухонных ножей. Лета стояла в тенях — даже сейчас Майриор видел ее в углу зала. Возлюбленная смотрела на него, не отрываясь, будто ждала, что он подойдет. Подходить Майриор не собирался. Вместо этого он допил эльфийский напиток. Дрожь пошла на ногам, голова загудела — пришлось опуститься на диван. Мысли начали путаться, утрачивая остроту обвинений.       — Великое предназначение… надумал! — обратился он сам к себе. — Нет никакого предназначения. Твори и твори — вот весь смысл. Зачем бессмертным желать оставлять что-то после себя? Полный бред. А вы, — Майриор обвел взглядом молчаливую гвардию совести, — сами виноваты. Отдали сердца за бессмертие, — вспомнилась Ситри Танойтиш, — за признание, — в голове промелькнул образ Валентайна, — за блуд, любовь, месть… — Майриор представил на миг остальных Клинков Синааны. — Я не обманывал вас, я дал, что вы хотели… Разве не так? Вы продались сами. Только…       Только именно он, Бог мира, заставил алкать то, что привело к присяге Призрачной луне и гибели в ее честь. Майриор сердито взбрыкнул ногами, пнул подушку — та пролетела сквозь старшую Инколоре. Погибшая возлюбленная не изменилась в лице. Майриор ощутил, что на грудь вновь села склизкая змея подозрений. Самые черные мысли всегда были связаны с Летой.       — Почему перешла ты? — едва шевеля губами, спросил он. — Ради света в моих жилах, ради идеала, который так долго искала, ради любви, которую получала? Почему? Явно не ради меня самого.       На лице Леты мелькнула улыбка. Майриор нахмурился: прежде призраки не позволяли себе никаких выражений чувств. Он что, произнес такую правду, что всколыхнулся даже ушедший дух?       — И ты называешь себя богом, Майри Полукровка, — пропела женщина в белом, сбрасывая личину. — Чувства — путь смертных, а значит, и твой путь. Рад меня видеть? Кажется, нет. Я подслушала что-то глубоко личное? Иначе к чему бы такое забавное выражение лица?       — Миледи Лантана, — Майриор наконец собрался с мыслями. Появление хрустальной богини поразило его до глубины души. — Как вы тут оказались?       Лантана исчезла на миг и появилась уже на одном из кресел, обрастающем кристаллами льда. Гостья изящно положила ногу на ногу, откинула волосы, недвусмысленно показывая, что королева в Мосант только одна. И ни Астрея Аустен, ни Сиенна Чарингхолле, ни Виттария ею не являются.       — Одни и те же вопросы, как же скучно. Хоть бы кто сказал, что счастлив увидеть вновь, — слова ласкали слух, а в глазах зияла пустота. — Теллур вовсе напал на меня. Разве так встречают гостей? Я вот всегда рада путникам, посещавшим мой мир, даже если они воруют идеи, как ты, Майри.       Он покраснел.       — Хрустальные земли сделаны в вашу честь, миледи, — сбивчиво ответил Майри, оправдываясь. — Чтобы все могли видеть красоту… и… и Зачарованные сады тоже…       — О, ну не нужно, — Лантана оплела полукровку снисходительной улыбкой. — Я добра и вовсе не злюсь. Вот Аргенто… Аргенто будет совсем не рада увидеть солнце, пламя в камине и все остальное, что ты украл у нее. Висмуту не придутся по душе металлы и чуточка тенденции. До сих пор удивляюсь, почему он не уничтожил тебя за ту бедняжку, попавшую в Переменчивый мир. Ты ведь и его черный огонь забрал, негодник.       «Вердэйн!» — понял Майриор.       — Если хочешь знать, что случилось с бедняжкой, то я скажу: юноша погряз во льдах хрустальной богини, а хрустальная богиня с удовольствием разобрала его на коды, чтобы пробраться сюда. Вот и способ. Конечно, что-то поменялось, но Теллур нечаянно провел меня между противоречиями. Я ответила на все вопросы, что вертятся на твоем лживом язычке, Майри?       — Нет. Жив ли тот юноша?       Лантана накрутила прядь на палец.       — Возможно. Что будет, если я скажу?       — Неужели смертный может дать богине что-то, что она примет? — ядовито спросил Майриор       Та лукаво взглянула.       — Детей просить не буду, не волнуйся, мой мальчик. Ах этот Теллур, вечно придумывает… Я предлагала ему свою руку не один раз, а он все отказывается, — Лантана театрально приложила ладонь к пышной груди. — Ты действительно ничего не можешь дать, кроме себя.       Майриор приподнял бровь.       — Но зачем ты мне нужен, правда? — добавила богиня. Играет, опять играет. Они бы с Теллуром стали прекрасной партией. Когда-нибудь разыграли бы все Ожерелье. Вот только проказы Странника добры, веселы, а жестокость Лантаны причиняет лишь боль, даже если обращена в шутку. Ее мир — клетка, из которой нет возврата, очарование — капкан, который вырывает сердце. Висмут опасен, Аргенто — опаснее, Лантана — опаснее всех, кроме Астата, но Верховный никогда не действует сам. Богиня в белом ведет путем обмана, Майриору нужно всего лишь быть настороже. Зная, на что способна гостья, и обладая феноменальной подозрительностью, это не сложно. Главное — не смотреть на нее. Много лет назад полукровка попался на внешность богини, и правда — ее презрение — оказалась горькой.       — Раз уж ты ничего не можешь мне предложить, я скажу так, от всего сердца — юноша безнадежно мертв без моего участия.       — Вердэйн попал к Висмуту очень давно, — задумчиво произнес Майриор, пряча глаза. — Почему вы пришли только сейчас? Ждали повод?       — Мне ты ничего не сделал, полукровка. Родился, конечно, но если я буду обижаться на каждого бастарда Трида, не хватит хрустального сердечка. Да, ждала лишь повода. Ты его предоставил. Действительно, из-за твоей сестры все Ожерелье стоит на ушах, как тут говорят. Я… люблю хаос, Майриор Десенто, — Лантана снова исчезла и перенеслась прямо к нему, взяла за руку, леденя кожу. — Как же люблю сеять разруху… Иллюзия порядка и хаотическая суть — прекрасная смесь, — сияющие глаза-озера обняли Майриора. — У тебя нет сил, голова же все еще горяча. Это будет любопытная война. Пожалуй, поддержу обеих. Только тсс! Это будет нашим маленьким секретом. Богиня Лантана даст тебе время, Майриор Десенто, чтобы полукровка начал претворять планы в жизнь. Не из любви, не из жалости — ради хаоса. Помни об этом: когда наступит время, хрусталь будет на другой стороне. Прощай, Майри. Не забывай обо мне.       Холод пробрался до самых костей, когда Лантана Пустословная исчезла в воздухе.       Взвыв от боли, Майриор потряс рукой. На секунду пришла решимость заснуть ладонь в костер, чтобы стереть клеймо Хрустального мира. И эта богиня нравилась ему! Нравится и сейчас, что скрывать. Лантана не случайно принимает облик, близкий к человеческому: желает околдовать, как поступает со всеми. Майри околдован, дело сделано. Зачем? Чтобы повеселиться над терзаниями смертного сердца. Наверное, Лантана околдовала и Вердэйна перед тем, как… «Бедняга, — с болью подумал Майриор. — Переменчивый мир, Хрустальный мир… Вердэйн прошел все круги ада, как их описывал Данте. По моей вине!»       — Сатана, Люцифер, Павший ангел, Дьявол… А на поверку оказался просто идиотом! — процедил Майриор, не в силах скрывать негодование по самому себе. — Интересно, новостью о ком меня еще осчастливят?       Почему совесть вспоминает только о конкретных людях? Почему он упрямо забывает о целых народах, своих и сестры, вырезанных, чтобы потешить эго? Люди, эльфы, майоминги, карриолы, эйлании, эйлехи, русалки, сирены, феи, вампиры, оборотни, ифриты, гиганты, жители Оссатуры всех мастей… Все они канули в Лету его волей. Остались лишь руины городов, жалкие остатки рас. Геноцид. Задумывался ли великий Король когда-нибудь об обычном горожанине, селянине, чьи дома Майриор обрекал на меч и пламя? Нет. Он всегда мыслил глобально, но совершенство кроется в мелочах.       Наконец полукровка вспомнил, что абсолютно забыл о самом главном.       — Теллур, — прошептал Майриор, смотря на пламя. — Теллур, мне нужно срочно с тобой поговорить.       Бог в малахитовом плаще пришел понурый — насколько это можно сказать о существе, не имевшем характера. Он материализовался без изысков, просто оказался в том самом кресле, на котором недавно сидела хрустальная богиня. Зеленые глаза пугающе выделялись на лице. Аура гостя дрожала.       — Я знаю, — сразу заявил Теллур. — Я видел нашу незваную гостью. Она что-то замышляет, как всегда, мелкое, поганое, злое, на другое Лантана не способна, что бы ни говорила. Метель в Мосант — ее дело. Актриса, не могла появиться без эффектов.       — Нет, — перебил Майриор. Лишний повод указать на сложность придуманного. — Лантана не смогла сразу приспособиться к матрице, вот в чем дело. Вспомни, сколько времени ушло у тебя.       — Возможно. Она пытается выяснить идею, друг, идею! — Теллур повысил голос. — Ты понимаешь, что это значит?       — Это значит, что тысяча чертей придет в Мосант, чтобы разодрать полукровку на части, — раздосадовано буркнул Майриор, вставая с места и начиная ходить по комнате. От книжных полок до летней кухни и обратно. Бог в зеленом настороженно следил за Майриором.       — Чертей?       — Забудь. Да, я знаю. Если Лантана поймет идею, то сразу же станет королевой мира. Раздавит и меня, и, извини конечно, тебя… Хотя… Нет, Теллура она не тронет — кому еще трепать нервы, если они имеются у богов. Неважно. Узнает идею — появятся все. И никакой Трид мир не защитит. Шавки Астата будут рады. Вот только… Структуру мира Лантана уже знает, — задумался Майриор. — Как она собралась узнать идею? Ее знаю только я.       — Ты уверен? — переспросил Теллур.       — Конечно! Кто еще может знать?! Ты слышал мой разговор с ней? Лантана совершенно непредсказуема. Она пообещала…       — Дать нам время, — Теллур кивнул. — Да, слышал. Хочет сделать так, чтобы мы были равны с Астатом. Мы будем равны, когда я вызволю отца. Это вполне логично, друг, ведь Лантана — из тех богов, которого в какой-то мере создал Верховный. Хаос под личиной порядка. Разве сам Астат не таков?       Майриор пропустил философское высказывание мимо ушей.       — Да, но сдержит ли она обещание?       — Может быть да, может быть нет. Все зависит от нее самой. В любом случае, повлиять на выбор мы не можем.       — А вот и можем, — вдруг по-ребячьи хихикнул Майриор. — Согласись на ее предложение строить миры вместе.       — Тебе смешно? Мои родители строили миры, потому что имели идентичные взгляды. Посмотри на Аргенто и Висмута: вместе с самого создания, а договориться не могут. Представь, что я сотворю с Лантаной. Выйдет хуже миров твоей сестры Селены. Я грешным делом начал ей помогать — она даже не замечает. Безнадежна… Полукровка лучше чистокровной богини, Ожерелье, что с тобой происходит…       Майриор выпятил подбородок и зло уставился на Теллура.       — Это похвала, — заявил тот и исчез без слов прощания, оставив наедине с мыслями. Майриор, ощутив сухость в горле, пошел за водой. Два странных разговора подряд не могли не взволновать его. Сначала Лантана, ее ласковые речи и неожиданное решение, после — Теллур, непривычно взволнованный. Полгода прошли в бездействии, сейчас же Майриор чувствовал: на него мчится цунами проблем, гигантская волна перемен. На ум приходил штамп: «идти по лезвию ножа». Никакое другое сравнение не могло описать нынешнее положение лучше. Один необдуманный шаг — падение в пропасть неминуемо. Падение для властелина Мосант, что утянет за собой мир. Умрет он — погибнет Мосант. Его ошибка — крест на судьбе мира. Вот она, настоящая тяжесть ответственности. До сегодняшнего дня полукровка не понимал до конца следствие своих действий. Виттария показала обратную сторону медали. «Реверс», — вспыхнуло слово. Совершенно некстати. Три разговора подряд имели цену: ею стала утрата остатков спокойствия. Снять хотя бы последствия в виде пересохшего горла.       Не успел Майриор коснуться дверной ручки, как кто-то окликнул его. Знакомый, знакомый голос… Майриор обернулся. Кого угодно ждал Десенто, но только не Эвана.       Муж Виттарии стоял около дивана, держа объемистую бутыль в руке. Аккуратно причесанный, в роговых очках, прибавлявших внешнего ума на пару пунктов IQ, в отглаженной рубашке и жилетке, брюках со стрелками, он напоминал не то ученого, не то психолога, не то учителя. Йонсу как-то оговорилась при Майри, что нет ничего ужаснее глаз во внешности Эвана. «Точно два ледяных шара плавают в аквариуме», — заявила Ливэйг тогда. Наверное, она имела в виду некое безразличие, отстраненность, но Майриор не видел в Эване ни того, ни другого. Полукровка в целом не понимал, как можно что-то видеть в чертах лица. Конечно, полгода без всевидящего ока заставили принять правила человеческого общения, но он продолжал оставаться глух к языку тела собеседников. Что уж говорить о различного рода эпитетах, которыми награждали людей дамы Эйон-иссе — особо чувствительные натуры.       И, тем не менее, интуиция шептала, что муж Виттарии пришел не зря.       — Есть предложение, от которого Майриор Десенто точно не откажется, — заявил Эван и позвенел бутылью. — Это абсент. Зеленая фея просится на волю. Станут ли двое мужчин, не лишенные ума, ее сдерживать? Скажу за себя — Эван не станет.       Майриор недоверчиво окинул его взглядом.       — С чего вдруг такая щедрость?       — Охота вылечить душу, в одиночестве же пьют только алкоголики. С кем мне еще пить, с Хайди?       — Может, с Виттарией? — Недоверие крепло.       Эван поставил бутыль на стол и выкатил перед диваном тумбу. Как Майриор ни силился, полукровка не мог найти отличий между нынешним и Эваном, стоявшим впереди. Та же наглость, раздражающая манера речи, плавные движения. Однако внезапное третье появление смущало. Связан ли Эван с прошедшими событиями? «Мнительный, — подумал Майриор. — Не помню, кто назвал меня мнительным первый, но, кажется, я такой и есть». Как Эван может быть связан с Богами? Бред, полный бред. Майриор вытащил бокалы.       — Ах, Витта-Витта, — отозвался подстрекатель. — Только что мы с ней серьезно поссорились.       Майриор едва не уронил полку.       — По поводу? — озадаченно спросил он, ставя бокалы на тумбу. Эван ловко вскрыл бутыль; Майриор поморщился от одного запаха. Эван же вытащил из нагрудного кармана две ложки с зияющими дырочками.       — А, да, — спохватился Майри. — Рафинад … секунду.       Когда он вернулся, в обоих бокалах плескалась подожженная «зеленая фея».       — Конечно, можно было бы устроить настоящее представление с огнем и дымом, — заметил Эван, аккуратно выкладывая сахар на ложки. Рафинад начал таять. — Только, боюсь, я слишком стар и консервативен для подобного. Луриэль показала первым именно этот способ. Довольно неплохое зелье, полагаю.       — Абсент делали в Синаане лет двадцать назад. Где ты ее достал?       — Все та же Луриэль, — ответил Эван. — Она хранит много секретов.       Бывший король внутренне напрягся. Намек?       — Например?       — Майриор, я пришел сюда не ради того, чтобы обсудить тайны прелестной Лури. Как я говорил, мы поссорились с Виттарией — вот о чем бы хотелось поговорить.       — Почему пришли ко мне, а не к той же Лури? Не сказать, что мы с вами хорошие друзья.       Эван взял в руки бокал, убрав с него ложку.       — Причина есть. Мужчина поймет мужчину, женщина — едва ли. Вот вы, милейший, были женаты… сколько раз?       — Два-три.       Эван почесал нос.       — Простите, но это как?       — В третий раз не успели, — сухо бросил Майриор.       — Одним словом, вы человек, — Эван посмаковал это слово, — безусловно, понимающий, разбирающийся в тонкостях общения с дамами.       Таковым Майри точно не мог себя назвать. Он не разбирался в тонкостях общения в принципе.       — Тема нашей Виттой ссоры… вернее, данная тема стала предпосылкой ссоры на тему возможной женитьбы моего сына и вашей дочери, — Эван демонстративно отпил из бокала. Майриор едва сдержался, чтобы не выплеснуть «фею» в лицо собеседнику. Вместо этого он процедил:       — Моей дочери всего…       — Безусловно, но нужно смотреть наперед. Хайди примерно восемнадцать по вашим меркам, ему можно искать даму сердца, вот только сердце занято. Выпейте, Майриор, алкоголь скрашивает разговоры.       «И развязывает язык почем зря», — дополнил тот, но все же выполнил просьбу. Горло невыносимо зажгло, как если бы он выпил кислоту. Выдохнув, Майри тяжело посмотрел на Эвана, требуя продолжения речи. Главное — сохранять лицо.       — Раздор заключался вот в чем… Признаться, мне больше всего нравится монархия. Пришел к этому методом исключения. Демократия, власть народа? Полный бред. Народ невозможно сплотить, у каждого свои интересы, и найти общие затруднительно. Выборные правители меняются, как перчатки, заставляя развитие страны петлять из стороны в сторону. Нужна твердая рука, чтобы привести к процветанию. Одна, несменяемая. Все знают, кто будущий правитель, значит, его можно воспитать должным образом. Еще один плюс. Некоторые скажут, что в монархии не бывает гражданских прав и свобод, а я отвечу: их и в демократии-то нет. У власти сидит выборная кучка анархистов. Мало кто ставит свои интересы ниже интересов общества.       Майриор нутром чуял, что Эван говорит гадости в укор Создателю, но был вынужден мысленно согласиться с ним в некоторых вещах. Монолог плавно перетек к сравнению республики и федерации (Эван заявил, что управление маленькими территориями дается проще и лишние сотни километров чреваты коррупцией). Майриор упорно не понимал, к чему клонит собеседник.       — Иными словами, я довольно авторитарен и бескомпромиссен в некоторых вопросах. Например, в нашем мире не было такого понятия, как брак, супружество. У нас скорее существовало то, что здесь назвали бы сожительством — в большинстве народов, разумеется. Никаких обязательств, абсолютно никаких. Витта говорила мне, что ее устроило бы сожительство Хайди и Эвана, — театральная пауза. — Я не согласен.       — Неужели моя идея верности пред лицом Богов пришлась по вкусу? — с трудом произнес Майриор.             Гостиная начала плыть перед глазами.       — Верность перед лицом благородства, добропорядочности и прочими благодетелями — да. Я считаю, что женщина должна принадлежать одному мужчине. Как думаете вы? Подождите, не торопитесь с ответом. Сначала я хочу кое-что прояснить. Мы с Виттарией — из разных кругов общества, разного происхождения, разных сословий. Хотят легенды, что мой род ведет начало от Трития, как вы. Я не знаю, легенды это или правда, — чем дальше говорил Эван, тем более жестким становился его голос, — но я в любом случае не совсем обычный смертный. Я родился в семье, которая что-то значила в мире. Виттария вышла из трущоб, из гнилого леса. Я вызволил ее, принял к себе, поднял на один уровень с собой. Но знаете, как сильно ни стирай черную рубашку, чисто белой она не станет никогда. Невозможно стать противоположностью того, чем ты являлся изначально. Вы понимаете, о чем я?       — Возможно, — тихо ответил Майриор. Мысленно он применял слова Эвана на себя.       — Попробуем взять юношу, скажем, из черни… даже не лет двадцати, а совсем крохотного, пару дней от роду, и поместим его в семью аристократов. Станет ли он когда-нибудь равным им? Нет, никогда. История знает примеры, в том числе ваша история. Извиняюсь, при всем моем уважении к Мосант, она чрезвычайно похожа на оригинал.       — Оригинал? Моя история? О чем вы? — нервно выдохнул Майри.       Эван рассмеялся.       — Не ваша, нет. История Мосант. — Почему-то Майриор был готов поклясться, что его только что обвели вокруг пальца. — Так я прав или нет? — Эван еще раз отпил из бокала. Внешне собеседник оставался спокойным.       — Думаю, прав…       — Что требовалось доказать. Приятно, что даже создатель мира согласен. Так о чем я… Витта совершенно дикая женщина. Видит свет, я терпелив. Может, я ничего не прощаю, однако редко упрекаю в прошлом. Она никогда не обладала теми чертами, что ценятся в приличном обществе (надо сказать, здесь я тоже вижу схожесть между мирами). Ей чужда сдержанность, вежливость, она открыта всем полностью… Вам бы понравилось подобное, будь Виттария вашей спутницей?       От подобного сравнения, напитка голова шла кругом. Нить разговора была давно потеряна.       — Не понимаю, в чем проблема.       Даже слепой на чувства Майриор увидел разочарование Эвана.       — Не понимаете? Жаль. Я говорю об отсутствии такта, желании понравиться всем и каждому любым способом, даже тем, что предполагается только для супруга. Кокетство, впитавшееся в суть, разврат в мыслях — если бы только в мыслях!       — Такое бы мне тоже не понравилось.       — Так почему же поощряете Витту? — Майриор от неожиданности опустил стакан и едва не расплескал содержимое. — Думаете, она носит полоски вместо одежды из-за жары? Думаете, выслуживается перед вами по причине великодушия? Вам не понравилось, если бы подобное делала ваша женщина, но к другим вы относитесь с лицемерием.       — Ты весь монолог вел к этому? — не выдержав, поинтересовался Майриор. — К ревности? Истинно мужская тема для разговора. Мне нет дела до Виттарии и твоих отношений с ней.       — Поэтому она любит ваше общество больше моего. Именно поэтому навещает вас по утрам, именно поэтому сегодня на обеде именно вы побежали помогать первым. Нет дела? Хорошо, так не идите ей на встречу, если теперь понимаете, в чем соль.       — Я не могу запретить ей общаться со мной, — заметил Майриор отрешенно. — Со мной, как ты заметил, и так мало кто разговаривает.       — То есть вам тоже общение приятно, — подытожил Эван. Майри качнул головой:       — Нет, не в этом…       — Послушайте, я скажу прямо.       — Я и так тебя слушаю последние полчаса.       — Я знаю, кем вы были в нашем мире и в каком состоянии его оставили, — сердце Майри замерло от этих слов. — Вы достаточно «наследили» в нем. Огненная империя захватила в свое время много земель, и моя семья обожглась в ней в том числе. Предки Виттарии выживали на ее пепелище. Я знаю — она еще нет.       Майриор помотал головой.       — Не может такого быть. Я давно покинул Киберионти. Все раны затянулись задолго до вашего рождения.       — Вы оставили мир без воды, в огне. Великолепную пустыню. От такого сложно оправиться.       — Неправда, там оставалась жизнь.       — Конечно, иначе бы я перед вами не стоял. Мои предки бежали от границы вашей империи, простите за каламбур, как от огня, по личным причинам. Бросим говорить обо мне, это банальная тема. Как думаете, отношение Виттарии к вам изменится?       Майриор молчал.       — Я терпелив, да. Я коплю обиды, чтобы ударить тогда, когда получится эффективнее всего. Мне нужен лишь последний повод. Предоставите мне его? Эйон-иссе оживет сразу.       Бокал опустился на тумбу.       — Это угроза? — нервы на лице застыли, превратившись в канаты. Эван оставался расслабленно-спокойным и только изредка отпивал абсент, не сводя глаз с собеседника, как змея гипнотизирует человека.       — Я не угрожаю — предупреждаю. В этом мы тоже схожи. Считали меня безобидным человеком? Может, вы разбираетесь в дамах — может, но не в людях. Я могу сделать все, — Эван сделал последний глоток. — Изувечить, убить, сжечь дотла замок, захватить пару городов словами, убить вас чужими руками или, например, Римму или Бетельгейза. Жизнь забьет ключом — дайте повод! Мне не нужна армия, деньги, слуги, ведь ум — самая опасная в мире вещь. Во всех мирах, иначе бы Эван перестал существовать в первый день падения его рода. Я не делюсь тем, что завоевал, и Виттария не исключение. Она не важна мне, но это дело принципа… Мне нужен только повод, буду честен.       Бутылка, не выпитая даже на четверть, полетела в камин. Взорвалось стекло, окропив лицо Майриора и чудом миновав глаза. От Эвана осколки отскочили.       — Последнее предупреждение, — произнес Эван и развернулся. Майриор услышал только его шаги: лицо горело, взвыв от боли, Майриор катался по дивану, пока запах паленой шерсти не достиг ноздрей. Держась за щеку, он с усилием поднялся, чтобы облить зачадивший костер водой. Остатки бутылки продолжали трещать в камине; Майриор же несмело, чуть шатаясь, подошел к зеркалу, чтобы увидеть кровоточащие мелкие раны от груди до лба.       — Как шрапнель, — сказал Майри сам себе и вдруг успокоился. Смешно жалеть себя: тысячи смертных получали подобные ранения по его вине. Попытка вытащить осколки пальцами успехом не увенчались. «Нужен пинцет или нечто подобное», — решил Майри и, кинув взгляд на камин, неспешно пошел вверх по главной лестнице. Нужно найти либо Луриэль, либо Астрею, которая ничего не станет делать, поскольку не умеет. Перед остальными показываться стыдно.       Луриэль провозилась с ранами полтора часа: вытаскивала осколки, останавливала кровь, обрабатывала мазями, некоторые пришлось заклеить лейкопластырем. Возможно, останутся шрамы, говорила Лури, но Майриору, по чести говоря, было плевать. Толку от красивого личика, если авторитет испорчен безвозвратно? На вопросы Лури о причинах увечья, Майри не отвечал. Он раздумывал над словами Эвана. Может, попросить Теллура разобраться с наглецом? К сожалению, остатки гордости Майриор решил сохранить и остаток дня думал, как ему поступить дальше.