Без тебя

Руки воздеты: Жду тебя… Милая, где ты, — Милая?

Миша тоскует. Скучает. А чувство внутри растет и скалится. Ему кажется, словно она приручила его, и он был готов плавиться в ее руках. Под ее руками. Чтобы растопить и налить в стакан, добавить льда и залпом, до дна. Она его у него же и украла. Разобрала за короткое время, раскулачила и закрепостила. Заграбастала без боя. Он пытался спаси ее, но в итоге, спасся ею. Миша просыпается в пустой квартире, но ему кажется, будто все пустое. Она уехала уже как неделю, и они каждое утро отправляют смс-ки с пожеланием доброго утра. Саша благополучно переехала обратно к себе в квартирку и даже приглашает Гончарова в гости. Он готов бросить все. Он и сам готов броситься к ней. Гончаров себе каждое утро говорит: «пожалуйста, перестань. Не влюбляйся в нее. Чего стоила твоя прошлая любовь?». Он говорил так, чтобы не влюбляться в ее улыбку на фотографиях или когда они говорят по Скайпу. В её звучание голоса, когда Саша будит его. Не влюбляться, когда она трепет волосы, смотря в экран. В ее смех. Или когда настроение на нуле, а она всеми силами его поднимает. Он сейчас сравнивает ее со всеми встречными. Все не то. Ему кажется, будто Богданова будет первой, кто покажет ему, что такое любовь. Настоящая. Не такая болючая, не колючая. Точно понятно, что шишки набиты, и уже окончательно Гончаров становится матерым, разорвавшимся, а потому, циничным, как всякий взрослый человек. Зрелая личность. Он шагает по миру с усталым лицом вусмерть задолбавшегося человека. Понятно, что этот дурацкий, оголтелый оптимизм для школьников и потерянной юности на тренировках. А в выходные можно нырять в фонтан и горланить под окнами. У всего ограниченный срок годности. А оставаться оптимистом в его то «почвенные» годы — все равно, что клоуном в леопардовых лосинах скакать. Честь пора знать. Он не дурак, чтобы вестись на все эти сказочки в духе кинематографа. Всему есть своя цена, и иногда она слишком высока. Хочешь пробиться? Значит готовься к зверям и ударам в спину. Может быть даже сразу плевок в лицо. Кто во что горазд. Он не актер, его не ждет красивая история, где все мирятся, женятся и танцуют на фоне заката. Все понятно. Ничего не начнется, никто не притащится спасать чудовище, и в итоге ты доживешь последние дни в темном замке, изредка смотря на розу за стеклом, чьи лепестки постоянно опадают. Ничто не вечно. А жаль. Можно лишь изредка смотреть на разорванный портрет самого себя старого. Раньше было лучше. Чудовище, возможно, и спасет красавица, но это будет долго и мучительно. А когда придет срок, все опоздают. Спектакль закончится, конец ясен как день, а спойлеры давно передали тебе привет. У его судьбы такое хобби — рушить самые прочные представления, мечты и его жизнь в целом. Лучше бы собирала марки. Или камни. Его волшебник на голубом вертолете не прилетит, видимо, отменили рейс — за чертой можно ждать жесткую подставу или подножку. «Жизнь хороша, и жить хорошо» — сказал дедушка Маяковский, а потом все равно застрелился. Можно везде добавлять в статусы, ведь это очень показательно. Нет ничего окончательного, нет никаких гарантий, все мы маленькие и ничего глобального не решим. Позволять всякой беде случаться, не брыкаться лишний раз, самого себя запутывать, словно ты — маленький мотылек, попавший в сеть чего-то очень опасного. Финал ясен прекрасно. При любом раскладе твои планы пойдут прахом — возможно, самым прекрасным и красивым образом, и ты будешь стоять и смотреть на красоту пыли и понимать, что нечего не изменить — полезный скилл. Гончаров понял это и теперь живет свою жизнь, иногда уставая, но он делает все так, как нравится, и все, что хочется. Миша заваривает себе кофе, на его холодильнике висит стикер с подписью «Москва, ты слишком красива, чтобы быть просто подругой. Питер». Снизу написано красной ручкой такое же предложение, только им, и излюбленное имя девушки, а снизу, маленьким шрифтом его собственное. Проверяя телефон на наличие сообщений, мужчина отправляет пожелание с добрым утром девушке. В конце концов, десять часов, и он у цели. Зато они дышат одним воздухом и под одним небом. Нужно быть лишь покучнее. Светлым. Он не может прямо-таки сказать, что любит ее. Но ему нравится, почему-то, как она улыбается. Стоя возле зеркала, он осматривает себя. Зарос, пора бы и побриться. В уголках глаз залегли морщинки, а под глазами синяки. Пора бы нормально засыпать. И добавить в привычку ложиться вовремя. Миша понимает, что ищет какой-то теплоты. От гонений ничего не произойдет, но попытаться хочется. Кто-то случайный, даже не очень идет. Его словно подменили. На уме лишь она. Дико ему. Она стреляет автоматной очередью. Они получили так мало, а хотелось много. Видимо, не могло быть у них по-другому. Сегодня крайняя тренировка, а дальше они летят в Уфу на очередные соревнования. В Москве идут проливные дожди, как ни кутайся, все равно холодно. Даже в квартире, когда мужчина проверяет батареи, его одаривает холодом. Его внутреннее состояние олицетворяет город. Затопляет и морозит. Отличное лето. Кому нужна осень в конце июня? Наспех выпив кружку кофе, он одевается потеплее и выходит на улицу. Пустая квартира, пустой он. Съеден тьмой, пустотой и хандрой. Он проверяет погоду в Питере. Тепло и солнечно. Видимо, он не дождется жалости и облегчения. Не говорить уже ничего про любовь. Он жил без нее. Проживет и сейчас. Хочется всплыть брюхом кверху. Внутри ничего не теплится, огонек увезли с собой. Он может спокойно бродить по свету и с пустым решетом, даже вспоротым. Гончаров давно вытряс душу, память напрочь отбита. Нужно думать лишь о карьере. Он думает о девушке и солнечном Питере. Кажется, слишком измучен. Миша думает о том, что пора перестать комкать стекла.

***

Саша привыкла просыпаться одна, но больная привычка трогать вторую половину постели не покидает ее. Ее утро состоит из двух сигарет и кофе с молоком. Она просыпается рано, ложится поздно. На губах постоянно привкус горечи. Тяжесть циркулирует по организму. Саша не страдает, она утопает. Приехав домой, она написала заявление на парня. Наверное, не стоило этого делать. Просто нужно было подождать, когда заживет. Не заживает. Ребро срастется, сердце покроется коркой, ногти отрастут. Наверное, ей стоило молиться Богу, чтобы он хоть как-то ставил ее в грош. Ее не рассмотреть. Она не звучит. Даже не переливается на солнце. Наверное, все страдали. Все любили. Чего она тут одна заныла? Она тихонечко плачет и пускает слезу, просто от воспоминаний. Ничто не по ее плечам. Она уставшая, злющая. Несуразная, бесполезная, нелюбезная, не железная. По утрам лишь Миша, что живет за множество километров. Она съедает клубничный йогурт, закуривая крепкой сигаретой после. Нужно постараться жить без драм. Ее отдушина — Москва. Точнее, человек. Она скучает. Сильно так, беззаботно и почти по-детски. Словно он — старое, уже забытое детство. Хотя детство — вечно. Миша внутри Саши — навечно. Она его не забудет. Закрывая всегда проветренную квартиру, она спускается вниз, боясь застрять в лифте. Она пашет неделю, пытается забыться, держать лицо. Грань такая безликая. Словно туман. Теперь не может уловить ее, чтобы шея не гнулась. Сегодня она хочет напиться. А сейчас терпит гнусный и тупой галдеж.

«Война — дрянь».

Богданова цела и невредима. Ребро иногда покалывает, и она уверена, что Бог точно издевается над ней. Саша ждет, когда он все-таки удушит ее. Не дотягивается. Или просто жалко. Питерское метро красивое. Длинное, большое, старое. Какое-то словно забытое. Как и Саша. Девушка надеется, что не будет забыта Москвой. Он даже забит у нее в телефоне, как «Москва». Приходит оповещение с его коротким сообщением. Она отвечает, улыбается. Спрашивает как дела, какие планы и что на вечер. Ей хочется, чтобы он приехал и, поддавшись порывом, пишет то, что не удалить. А она и не хочет. «Тепло у нас». «Может, приедешь?» «Я тебя очень жду». У нее спирает дыхание от мысли, что он не ответит ей. Она ему не очень-то нужна, Саша уверена в этом. «Приеду». Короткое сообщение, вокруг нее все крутится. Она улыбается, прижимает телефон к груди. Вот оно значит как. Она не любит его, но ей почему-то нравится, как он смеется. «Недельку подождешь?». Теперь Богдановой кажется, что на страдания времени совсем не будет, проводка не коротит внутри. А ей с ним было хорошо. Немного, но хорошо. С ним можно даже дразнится, хотя хочется укусить, поцеловать. И хочется, хочется так, что даже подташнивает. «Подожду». Привыкла ждать. Кто ждет, тот должен получить чуточку больше, верно? Богданова точно знает, что с ней никогда такая штука не прокатывает, что она не получает нечего, кроме огромной фиги и синяка на коленке. Идея насчет хорошего вечера не покидает ее, даже пусть она и одна. Купит бутылку вина, а может, и две, включит музыку, возможно, поплачет, выкурит пачку и будет ждать неделю. Как Хатико. Саша надеется на свою везучесть. Этот мальчик бьется в ней, а Саша бьет себя мысленно, ведь, какой он ей мальчик? Он точно не такой как все. Он сильный. Он же волк, забыла? Он — ее мотылек. Ей не хочется зарываться, захлебываться в горе. Она просто подождет. Наверное, ей стоит поговорить с ним. Их роман обречен. Или нет. Саша обречена, это точно. Вечером она покупает белое полусладкое и красное. Ей хватит, второго лица не видно. Она пишет "Москве" и хочет погладить его по голове. Он звонит ей, она вздрагивает при его голосе, и отвечает. — Ждешь? — В трубке звучит вопрос, и Богданова сжимает бокал. — Конечно. Все не кончено, Саша думает о нем. — Купила бутылку вина, думаю, стоит выключить телефон, а то язык развяжется, — девушка смеется, шутит, боится проболтаться. — Так, пьешь вино, умеешь чинить сломавшееся, таскать тяжелое. Что я еще не знаю? Может быть, еще катаешься без встречающих? — А еще у меня дырка в легких. — Миша хмурится на том конце. Ему хочется посмотреть на нее, быть напротив, поговорить о том, в чем сам себе не признавался. — Я приеду. У нас соревнования, и я не поеду домой после них. Сразу в Питер, договорились? Она почему-то не верит, ей кажется, что все нереально. К ней никогда так не тянулись. — Я жду, не забыл? — Саша улыбается. — Звони мне, пожалуйста. — Конечно, Миш. — Она кладет трубку, убирает телефон и допивает бокал. Ее голова заметно помутнела, она тяжела. Зато она не думает ни о чем. Только о нём. Она выключает будильник дрожащими пальцами и пишет сообщение. У нее на часах два часа ночи. «Я жду тебя». Три слова. И два сердца почему-то перестают биться. Наверное, нужно иногда безумно торопиться, а безумные идеи, иногда совсем не безумные. «Приезжай скорее». Гончаров не спит. Он прочитывает. Читает еще один раз и думает, что чувствует. «Я примчусь со скоростью света, солнце». Она — солнце. Для него она — солнце. Для нее он точно слаб, до нее было все не то. Все не так. До нее он был мертв. Как так бывает? Все делится на «до» и «после», так странно. Так непривычно. Он чувствует тепло. Его согревает она, даже за восемьсот километров, даже так далеко. Саша влюбленно улыбается и откладывает телефон. Она поднимается с кровати и делает новый глоток. Огромная гора с плеч рухнула. Они должны быть счастливы. Если нет, то в этом мире нет смысла, уж точно.

***

Первые две минуты Федоров громил зал. Он разбил кресло, телевизор и любимую вазу Алены, которая уже перебралась к нему. Она напугано стоит в проеме дверей. Ему позвонили из полиции и сказали, что на него написали заявление и ему стоит подъехать в участок. Во-первых, Богданова слишком осмелела, накатав на него. Он ожидал, что она смолчит и просто сбежит. Во-вторых, ему светит около пяти лет, а если это дойдет до спортивного центра, его попрут за шкирку. Если она испортит ему жизнь, хотя уже знатно перекрыла ему кислород, Федоров сделает все, чтобы разрушить и ее. Никто не говорит, как скоро, но он сделает это. — Леш, что будет дальше? — Тихий голос и Федоров вздрагивает. — Не знаю. — Может с ней стоит поговорить? Чтобы она забрала заявление. — Алена обнимает его со спины, и, смотря в зеркало, Леша чувствует отвращение. Он вспомнил, как Саша обнимала его в Москве. Почему так происходит? Он хочет отмотать время назад. До того момента, как он познакомился с Аленой. Как увидел ее взгляд, через который она словно хотела отобрать его душу. Отобрать все. Ее манила власть. А в первую встречу, он был с Сашей, он видел, как у нее блестят глаза и ветер гуляет в голове. Ему было скучно с ней, она что-то лепетала, и Федоров знал, что такие как она не вырастают выше хобби или одной ночи. Что поменялось и почему все идет так? Он смотрит в зеркало и видит самого главного врага. Алена мечтала о принце, но в ее реальности он был другой. Он старше ее, да и выше, да и в целом, так получилось, что он вообще не ее. Она мечтала, что такой принц явится, обласкает ее, приручит к теплым рукам, обнимет по-крепкому, забывая о розе, той, которую он любил. Алена думает иногда, что он ее не любит также сильно, как свою Сашу. Алена боится оказаться фантомом для своего мужчины. И вот, вроде, она должна радоваться, что он любил ее, свою злосчастную розу с ядом на шипах. Конечно, Алена не с того пирога, да и ягодка из нее не очень. Возможно, и роза она тоже не особо примечательная. Росла за городом, где-то в гаражах. Алена точно знает, что лисы идут рано на мех. Она не хотела бы быть лисой, ведь лиса — это та же шкура, а предательство — тот же грех. Она не хочет, чтобы Леша обманывал ее. Она мечтала о принце, но принцессой ей точно не стать. Она может сейчас только обнимать его, целовать, снимать футболку и аккуратно провожать до кровати мимо осколков. Ее принц оказался придурком, раз повелся на этот старый фарс. Алена не хочет оказаться на месте его бывшей, и быть розой, что гибнет из-за таких коварств. И она сделает все, чтобы с ней не стало так, как с Сашей.