Без тебя

Саша не спит. Смотрит на разбитые руки. Богданова вновь полезла туда, где не осиливает. Ожог на внутренней стороне ладони, что она прячет в кулак. Тошно от самой себя. Даже в детстве таким не занималась. Шрамы на запястьях пугают. Нужно забить их чем-нибудь. Глупой фразой. Цветами. Им. Ей хочется позвонить, пожаловаться, заплакать даже, и просто спрятаться. Она снова слабая, забитая и напуганная. Никто не возьмет трубку. Сообщение от подруги, три от Миши. «Все хорошо», — пишет она и убирает телефон. Алексей мучает ее призраком, она сама натворила дел. Любовь слепа, как она могла не заметить в нем дурака и поверить? Видно, она слишком сильно велась на любовь. Видно, ей слишком не хватало ее. Под ребрами жжется. Что-то тягучее, вязкое, противное и липкое, как смола. За окном возятся тени пустые, самые обычные. Напротив дома кирпичные стены с облупленной красной краской, со ржавыми, старыми трубами-венами. Дурная и злая насмешка. Тупой язык силуэтов. В глазах двоится. Под ребрами жжется, словно об горячий чай языком. Видно по телу капли мазута. Депрессия? Дым сигаретный? Ей жутко, воздух горький и тяжелый. Кажется, будто в легких кусок арматуры. Не плачется, почему-то. Просто больно. Дурацкая привычка плакать в одиночку. Тихонько. Закрываешь глаза и темнота, приоткроешь — противно. Словно все звуконепроницаемое. Все гремит проржавевшими кандалами. Она словно птица, что закатана в грузные и тяжелые клетки. Не рожденная летать. Не перелетная. Саша думает, что когда она умрет, то просто будет стоять у ворот своего собственного ада. Она сама поставит точку, принесет табуретку, чтобы достать до самой верхней точки и будет чувствовать только правду. Возможно, перестанет себе врать. Переберет в себе все эпиграфы, цитаты и настольные игры. Можно выплюнуть свинцом, железом или просто кровью. В ее случае соплями под ноги. Они бесполезны. Можно придумать кучу слов ненужных ей и, скорее всего, всем. Просто самолично поставить табуретку в ванной, но жаль люстру, если оборвется. Страшно думать о собственной смерти. Богданова поднимается со стула и натягивает свитер. Она набирает телефон мужчины и берет ключи, выходит из квартиры до ближайшего магазина. — Привет, я не отвлекаю? — Саша улыбается и беспокоится, что помешала. — Глупость, ты не помешала. — Девушка представляет его, как он улыбается в этот момент или чуть наклоняет голову. — Все хорошо? — Конечно. — Почти не врет. Словно гонка по бездорожью, она чувствует себя ничтожно. «Наверное, не стоит делать из себя смелого льва, хотя вечно только и делаешь, что стреляешь в молоко». — Как ты? «Я не могу вылезти из темноты, не вижу путь, я ничего не думаю и хочу уснуть и не проснуться. Никто не сидит под боком, не рассказывает истории. Никто не дурачит, и не одурачил. Нужны слова, сюжеты и диалоги. Почему-то постоянно в ужасе уношу ноги». — Все славно, иду в магазин. Как ты? «Боюсь полюбить, ведь даже смерть в ее случае не защитит. Какое-нибудь чудовище проберется под кожу, приручит и будет стеречь. Расскажет, как глупа, пуста и ничтожна всегда. А потом неосторожно верить каждому вранью. Может ведь и зазвучать. — Осталось всего ничего и примчусь. Все хорошо. Ждешь хоть? «Можно даже исписать врата, даже если закончится, кто-то хлебнул одиночества, горя и тупости. Не хочется впитывать подробности. Ждет очередной провал, но я жду преданным псом. Не хочется ставить точку в истории, для которой мир оказывается мал». — Жду. Ночью будет прислушиваться, вдруг умерла, и не встанет до пятницы.

***

Улыбка Гончарова вянет, он качает головой и снова смотрит на лед. Он чувствовал дрожь, кулаки сжимались, его глаза буквально приклеились ко льду. Игроки проскальзывают мимо него, а Миша волнуется. Тревога засела где-то глубоко, смысла спасения от этого чувства нет. Стадион разрывался от волнения, часы на табло словно замерли. Осталось полминуты, грудная клетка вздымалась и с волос капал пот. Гончаров вбросил шайбу, игроки рванули вперед. Макс движет, скользя взглядом по льду, остановился на клюшке, на мгновение замер и повернул голову. Щелчок. Он делает мощный бросок и падает. Голос диктора отдается по стадиону, хаос царит неземной, толпа гудит и мешает сосредоточиться. Миша напрягает уши, пытаясь хоть как-то не отключиться, не сводит глаз со льда. Он не видел шайбу, он следовал лишь за спиной соперника, тот проскользнул мимо цели, влепившись в борт. Затем шайба пролетела меж запутанных ног игроков и все двинулись вперед, бросали в сетку. Шайба скользила по льду, оставляя легкий след. Пас на ворота. Гол. Завыла сирена, но ее сложно было услышать из-за криков с трибун. Дрожа от волнения, они выиграли этот матч. Игру, слишком сложную в этот раз. Местный клуб слишком уж был силен. Игроки их клуба подкатили к Максу, образуя гигантскую кучу вокруг мужчины. Миша остался в стороне, наблюдая за небольшим праздником на скамейке, тренер радовался. Миша уже мечтал отправиться в Москву, а оттуда и в Питер. Так сложно будет потом, может быть, пусть она перебирается в Москву, будет с ним, под боком. Его судьба — жадина. Подлая, стоит на краю и вечно ставит ему мерзкие подножки. Не понятно, что хочется больше: то ли полпачки транквилизатора, то ли просто полночи просидеть в тишине. Он встряхивает головой, и решает, что думать, наверное, об этом необязательно, ведь больно так, будто спазм. Ему хочется вытравить это горе, словно кто-то проклял, словно сглаз, что мать так боялась. Встретившись в пятницу, она, наверное, будет в юбке, а после, они напьются, сядут друг напротив друга. Наверное, она дождется, ибо сколько можно-то, возможно, опоздает, обманываться не будет. Что за механика, кто первый покинет матрицу? Он стискивает зубы, хочется сгрести воедино всю свою жизнь, как груду костей, или просто собрать в песок и на руки. Рассмотреть каждую крупинку. А из костей составить ровный позвоночник, ребра и череп. Даже берцовые и лучевые кости, постаравшись не упустить ни одной детали. Возможно только так он и поймет, что же он за зверь. Рассмотрит со стороны, поймет, что лучше, как прожить остатки дней. Кто не смог расколоть, размножить, прилипая к мокрой коже, перетянет больше. Миша сам себе палач и сам себе суд. Пустое тело, какое дело? Можно будет объяснить, что раньше так не было. Мол, раньше был честней, крепче, бояться нечего. А сейчас, с головой бедовой надо помнить, запоминать каждую строчку, что будет снова. Нужно держать все под таким приглядом, чтобы ни один не прошелся рядом. Пока не покойник, вроде. Его греет мысль, что его ждут, и звонят иногда. Он почти воскресший. Ему хватает и манны, и сил. Миша словно был прозрачным призраком и с месяц как получил плоть. — Сколько надо, чтобы это вытравить? Привычка разговаривать с самим собой самая ужасная. Перепить, перепеть в караоке. Наверное, время бить или выть в набат. Гончаров выходит с центра, ни с кем не прощается, ловит такси и смотрит в окно. На повторе. Flashback Без остановки. Улочки Питера с потухшими фонарями, их пятеро, они гуляют, бунтуют и орут во всю глотку. Им двадцать. Первый шаг назад и Гончаров падает в могилу. Влюбленный омут. Почти раскрошенный. Гербарий среди страниц. Он снова тонет в весне. Ватный март и серая кашица на дворе. Снимает с повтора. Красивый мотылек, стоящий посреди улицы. Русые волосы и большие, чуть переливающие глаза. Улыбается ему. Гончаров кидает взгляд на друга, который стоит и щелкает языком. — О, братан, я пошел, — Миша отходит от друзей и идет навстречу девушке. Он смотрит на друга, который слишком недоволен. Научись выключать. Не метаться. Окончательно омертветь. — Привет, красавица, — он подходит, по-хозяйски обнимает ее. Она не чувствуется под рукой. — Привет, красавчик, — девушка осматривает его, улыбается. Все приходят в клуб, чтобы развлечься, выпить и расслабиться. Линзы цвета экзотик. Время два часа ночи. Хочется кусать губы. — Поехали отсюда? Просто цепляет с тусовки. Все в итоге должно сойти на «нет». — Например? Берет все в кредит. Он улыбается с азартом. — В парк аттракционов? Зима его была слишком долгой, он отморожен, заморожен. Все сойдет на «нет». — Разве он работает? — Найдем. — Ты пьян, — девушка смеется, чуть толкает его в грудь. — А ты красивая. — Он смотрит ей в глаза. — Я — Миша. — Диана. Она настроена на успех. Обычно таким все равно. Они двигаются на выход, он проснется к обеду. Она пахнет чем-то знакомым. Ловят попутку, он держит ее за руку. Смотрят на огоньки заворожено. Не мечется, обнимает. Фантомная боль. Не более. Наваждение. Она заснула на его плече, он просит поменять адрес. Хрупкий сон. Чуть вздернутый носик и несколько родинок. Ресницы чуть трепещут. Гончаров едет домой, он поднимает девушку, словно она пушинка, а та даже не просыпается. Устала, выпила и все это безумно не вовремя. На этот раз уснет не один. Он просыпается. Постель пустая. Квартира и голова тоже. Глупости эта любовь. Ничего не вышло. Пора заканчивать этот фарс. Коридор пахнет духами. Что-то подгибается. Вата рвется на неровные комки. Он снова пустой, беззащитный. Все поломано и измято. Чувствуется грязь. Диафрагма трещит. Легкие вот-вот разойдутся.

***

Закрывает глаза, едет на вечер. Какие сейчас интересы. Придурок. Банкетный вечер царит ярким светом, живой музыкой и стилем ренессанса. Выпив стакан шампанского, он находит Федорова, что стоит спиной к нему. Возле левого плеча девушка в черном длинном платье. Он обнимает друга, хлопая того по плечу. Кидает взгляд на Диану. Чужая женщина — стоп сигнал. А когда чужая женщина, стоит насторожиться. Они обсуждают баб, Леша говорит обычной манерой, хватая Диану и приобнимая, и смотря на друга с насмешкой и легким вызовом. Первый раздор. Федоров забудет об этому к утру. Миша не забудет об этом вообще никогда. Леша обожает алкоголь. И свою работу. Диану нечем крыть, она тянет его за собой. В омут, словно в болото, когда он дойдет до дна? — Нужно наверстать прошедшее, — она улыбается. Он завязал. Развязать нет проблем. — Он мой друг. — И что? Полупьяный бред. Нет-нет-нет. Упс. — Давно вместе? — Неделя. Резкий выдох. Звезды не шепчут, кружатся в воображаемом танце.

***

Всегда можно помнить ее дорогой и нужной. Гнется к полу потерявшийся Гончаров между ничейной и прочих. Задыхаясь от горячей смеси. Первый раздор. Чужая женщина. Гончаров получил в морду. Больше эту тему не поднимали. Про Диану все забыли. Он — нет. Память — самый настоящий монстр. Окутывает словно лавина, что задыхаешься, не можешь выплыть из этого огромного моря воспоминаний. А тело помнит все. Оно, проклятое, сохранило каждую малейшую реакцию на запах, на касания, на голос, на имя. Ее имя. После ее ухода, сердце не признавало никого, оно не реагировало ни на какую механику, инстинкты, природу, оно оставалось холодное со всеми, кроме нее. Ледяным, мертвым, бесчувственным. Бывает так, что встречаешь одного человека, и он переворачивает твое сознание, и твой старый мир разрушается. В новом мире начинают расти цветы и деревья, а животные пробуждаются после долгой спячки. И вот, после теплого солнца наступает холод. Растения начинают вянуть. Озера превращаются в самое обычное болото, животные умирают и все начинает пахнуть гнилью. А после, крохотный мирок становится кладбищем. Солнце уже не проникает сквозь кромешные тучи, остаются лишь привыкшие к такой среде обитания, уродливые, жестокие звери, некрасивые цветы, пожирающие любое хорошее и чистое, светлое. Уже не нужно. End of flashback Он выпивает пол бутылки виски в отеле и отправляет Саше сообщение. «Люби меня». Саша плачет. Мгла заведет и поразит. Он звонит ей, говорит, что как только протрезвеет — приедет. Обнимет, все расскажет и объяснит. — Все будет хорошо, Миш. Все наладится. Наступит белая полоса. — Где та чертова белая полоса, о которой ты говоришь? Ее нет. Вся моя жизнь — черная полоса, которая началась в детстве и больше никогда не закончится. Я устал. — Я тоже устала. Ему нечего говорить. Он просто молчит. — Я скоро приеду, — Миша протирает переносицу и смотрит на себя. — Жду, — Саша смотрит в отражение зеркала и поджигает сигарету.

Вы встретитесь с перебитыми сердцами и жизненным опытом, И не спеша начнете строить свой мир с аккуратностью и осторожностью