Без тебя

когда ты падаешь, когда небо падает сверху, кто-то должен быть рядом, чтобы успеть подхватить тебя за секунду до краха, но, как правило, в этот момент господь отворачивается и закрывает прореху в небе, через которую он обычно смотрит на нас. нет, не от страха, а просто потому что только он и знает, что на самом деле, когда ты падаешь, когда ты действительно падаешь, никого не должно быть рядом.

Противный писк телефона. Саша просыпается в кровати. Быстро, чтобы не разбудить сопящего мужчину, она берет телефон и выходит быстрым шагом на балкон. Мама. Забита как «Жанна Анатольевна». Как старая учительница, бывший психолог и неудачная мать. — Да? — Голос усталый, Саша задает вопрос первая. На часах у нее девять, в родном городе не больше четырех утра. — Сашенька, ты только послушай меня внимательно, — ее голос дрожит, внутри сжимается все. — Не плачь, доченька. Пожалуйста. Всхлип. Мозг сам вырисовывает картину самого ужасного. — Быстрее, — грубо, Саша сжимает телефон, ломает ноготь о подоконник. — Саш, я не знаю, как такое можно говорить, но это жизнь. Суровая и сложная, — мать плачет. По лицу девушки текут слезы. — Скажи уже нормально, что произошло, — Богданова хочет сигануть вниз с десятого этажа. — Антон, он, он ведь никогда не был за рулем, — пауза, — я поругалась с Артемом, а Антон поехал ко мне помочь, он должен был сделать тебе сюрприз, он хотел успеть к тебе на день рождение, Сашенька, Господи, прости меня. Пауза. Саша опускается на колени, ей нереально больно. Она все поняла, как-то само сразу все вылезло. — Он погиб, врачи сказали, что шансов не было. Саша молчит, ей не хочется жить. Ей дышать больно, словно там лавина, не протолкнуть, думать дальше больно. Будто душат. В ее сердце столько стрел, невозможно терпеть боль, нужно выдернуть все сразу. Руки в кулаки, кулаки вбиваются в стену, по-мужски сильно, больно в костяшках. Отдает в мозг. Шепотом срываться на крик, не ее голос, с надрывом, задыхается, заканчиваются слова. Вера — тоже. Трубку давно сбросили, делать вдох не получается, легкие не открываются. Клеем приклеены. Не впитывают воздух. Нечем дышать, разве такое бывает? Саша кашляет, пытается убрать ком в горле. Она круглая сирота. С живой матерью. Круглая. Не клеймо — вердикт. Саша записывает это в свое личное свидетельство о смерти. Ей не хочется возвращаться к жизни, не хочется дышать. Не хочется чувствовать. Девушка сквозь всхлипы слышит, как разбивается на кусочки. Она дотрагивается до груди. Стучит. Жаль. Саша замечает босые ноги, руки, что поднимают ее и прижимают к себе. Она жаждала того ощущения, когда ничего не чувствуешь. А, оказывается, когда не чувствуешь ничего, еще больнее. Она боялась подойти ближе, ведь ненавидит одиночество. Гончаров напуган и не понимает, что произошло. Он упорно молчит, игнорирует вибрацию телефона, гладит по спине девушку. Ему больно от непонимания, он даже не представляет, что произошло, но точно что-то плохое. Что опять рушит? Что опять заставляет чувствовать боль? — Расскажешь? — Немой вопрос. Ему больно. Саше больнее в тысячу раза. — Пожалуйста, прекрати плакать. Я понимаю, малышка… Александре не хочется, чтобы он видел ее слезы. Она не хочет, чтобы он был вообще. Не хочет, чтобы стоял над душой. Она никого не хочет. — Я могу прогуляться? — Слова комом. Он кивает, девушка поднимается резко и идет к шкафу. Она счастлива, что он ничего не говорит. Что отпускает. Он стоит и смотрит ей в плечо. Отпускает. Он не может запрещать ей ничего, но и заставить остаться не может. — Возьми телефон, пожалуйста, — он тянет руку с мобильником. Саша берет телефон, смотрит на него красными и пустыми глазами. Она на лет десять стала взрослее. Словно прошла все круги ада. Он тянет ее к себе, обнимает. Гончаров гладит ее по волосам, целует и шепчет какие-то нежности. Саша дрожит от истерики и внезапного сквозняка. Она думает о смерти и о нем. — Бейби-бейб, что мне сделать? — Отпустить. Мне нужно подышать свежим воздухом. Я приду и все расскажу, — девушка отходит от него и становится холодно. — Только не долго, пожалуйста. Девушка кивает, целует в щеку и выходит за дверь. Сложно делать шаг вниз по лестнице. Словно опускаешься на дно. Самый ужасный сон выходит в явь. Она уходит в бар, заказывает бутылку Джека. По-мужски пьет виски. Телефон не берет, отключая. Богданова девочка взрослая, сможет и сама. Она со своей ненужностью, закатанными штанинами и слащавой наружностью, во время очередной чумы — как пир — и со всеми такое «может быть». Богданова лично дает аванс каждому такому же, кто ничтожен, и любви, что не сбудется. Алкоголь проникает в кровь и в нутро насквозь. Ее мягкость скелета дробит кость, ей бы хотелось крошить бетон, только бетон — везде. Она думала, что смерть, но, оказалось, долгая кома. Она придавливает ее к земле, Саша не дышит, легко не живется снова. Наверное это и есть то чувство, когда стоишь на пороге ада. Внутри ломается что-то с хрустом. Может ли сажа снова зажечь огонь? Этот город становится слишком тесным, огромная земля уменьшается до маленького воздушного шарика. Ей хочется уехать куда-нибудь, чтоб в никуда. Она забирает недопитую бутылку, время слишком много, она просидела одна почти весь день. Как может граничить сентябрь в душе с августом и апрелем? Как один жаркий вечер может соответствовать зимним морозам? Саша рада, что она встретила такого мужчину, как Миша, какое счастье. Конечно же, понятно, что дело чести, что все ее влюбленности летальные. Привычка думать раньше, чем можно что-то выкинуть, вполне полезна, ей осталось только приобрести ее. Богданова не понимают: как важное может заменить простая мелочь? Иногда простая улыбка заменяет воздух, лучи солнца. Простое «как дела?», простое «жду». Богданова ведет войну, она ловит талант по движенью губ, спектр всего считывать. Саша сидит в уголке бара и тихонько плачет. Жизнь жестока для слишком сломанных душ. Алена заходит уставшая с работы в паб, надеясь выпить мартини и послушать громкую музыку. Расслабиться и выдохнуть от своего мужчины. Волкова натыкается взглядом на красивого бармена и легко кокетничает с ним, смотря в глаза. Она заказывает бутылку мартини и закуску, указав тонким пальчиком на столики в углу. Поправив рубашку, она встает и двигается к месту, что заприметила еще у входа. Алена словно прожектор и излучает прямой свет. На нее все смотрят. Лиса в человеческой шкуре. Сука в поломанном теле. Волкова опешила от картины перед глазами. Ее злейший враг, дракон, что спрятал ее принца. И сейчас, эта непобедимая бабенка, как она ее прозвала мысленно, сидит и плачет с бутылкой виски. Рядом лежит пачка винстона. Крепкий алкоголь для крепкого тела, крепкие сигареты для крепкой души. — Присяду? — Девушка отодвигает стул и садится напротив Богдановой. Словно в анекдоте. — Алена, — девушка протягивает руку, надеется что не дрожит, — чего ревешь? Подбирая слова, Алена — лиса перед волчицей. Тут давно расставлены роли. Каждый зверье и каждый занимает свою позицию. — Саша, — язык чуть заплетается, — да так, по мелочи. — Не поделишься? — Ухмылка. Точно лиса. — Я вот, тоже, по мелочи. — Девушка наливает себе мартини, тянется к виски и наливает Богдановой. — Да что делиться, все по пизде пошло, впрочем, как и всегда. А ведь жизнь еще не началась толком. Словно какой-то новый уровень, левел, тут все черное с белым. Словно озеро с протоками. Алена понимает, что пьет капли яда на дне своего бокала. Каждую мелочь вспомнить и вскрыть. Ей хочется потерять себя такую, не теми и не тогда подобранную. Алена смотрит на Сашу, думает, какая она красивая и как от такой могли уйти? Свет тусклый, он искажает. Алена ее ненавидела, а сейчас она чувствует жалость. Словно кто-то ударил по темечку. Ее личное кружево падает. — Расскажи мне, что там стряслось, будет легче, — Алена улыбается, прикрывает лицо вампирской рукой. Сказки точно не будет, просто присказка. — Проблемы, вот, что произошло, — Богданова не торопится открывать душу, ей не хочется. — Мой бывший ушел от меня, женится, перед этим знатно потрепав меня. Семья и еще один мужчина, к которому я не понимаю, что чувствую. Волкова слушает. Ей кажется, словно на коже выжжены трафареты. Она внимательно слушает, запоминает, она алчна. Никто не должен видеть эту картину. Мир требует подчинения. Алена помнит, когда она оставалась сломленной, лежала на асфальте поломанной соломинкой. Она однажды мечтала уснуть, чтобы ее одеяло было гробом, молитвой. Оказывается, рано. Броня добротная. — И вот, он звонит мне, вытирает об меня ноги, — Саша возмущается, такая пьяная. Такая открытая. — И говорит, что хочет встретиться. — Какой мудак. — Да. — Саша улыбается, словно нашла напарника. — А ты видела его новую девушку? — Нет. Но я думаю, что она очень красивая. И, видимо, он ее очень любит, раз делает предложение, — Саша опускает голову. — Видимо, очень. Груз эмоций вязок, достаточно жутко. Иногда Волкова покрывается легкими мурашками, слыша слова Саши. Она подобралась так близко, но ей так жаль эту девушку. Она словно паучок в заброшенной ванне. Алена знает, живность учует кровь и съест заживо, Волкова привыкла смотреть на мир субъективно. Мало кто пробует шире взглянуть, никто не хочет вынимать бревно из глаза. Просто и ясно, понятно, мир — не друг, просто сосед или сожитель. Всему приходит конец. — Ну, не плачь, — Алена обнимает девушку, внутренняя живность разошлась по клеткам и уже даже не ожидает свежее мясо. — Пойдем, может, домой? Мы сидим тут три часа. — Мне действительно стало легче, — заплетающийся язык, — спасибо. Вызови мне такси, пожалуйста. И набери мне Мишу. Девушки поднимаются со своего места, платят за заказ и выходят на улицу. — Спасибо тебе, — Алена улыбается. Приятно иногда рушить преграды. Алена не врет. Ей не хочется обижать эту девушку, она преклоняется перед ее силой. Она провожает Александру, записывает её номер. Анекдот, может, вышел и тупой, но никто ведь не знает того, что знает Волкова. Она решает, что это все уйдет с ней в могилу. Они обнимаются, Саша благодарит за вечер и садится в такси. Ее дома ждут, а она сбежала.