Мятная водка

- Потрогай меня - Что еще? - Потрогай, мне кажется у меня жар. Я приложил руку к слегка теплой щеке Нота, пытаясь уловить намек на превышение нормальной температуры. - Думаешь, ты болен? - Я пытаюсь нагнать температуру. - А? - Ну, силой мысли, меня так Рэм научил. Не всегда выходит, но я стараюсь. - Ты точно старше меня? - Балда, ты ничего в жизни не знаешь. - Конечно, зато я знаю, что мой брат идиот, надеюсь, твои неадекватные заскоки не перешли в детстве на меня. Когда дверь в комнату немного приоткрылась, Нот сразу же нырнул под одеяло, натягивая его себе по шею, и даже закрывая лицо, словно пытался спрятаться от всех. Щеки смущенно загорелись красным и придали лицу нездоровый вид больного с лихорадкой. Папа посмотрел на него, не решаясь войти, но после все же сделал шаги на встречу, ощупывая нагревшуюся кожу альфы. Тот сразу же поменялся в лице, нагоняя все выражение скорби и печали, и увидев данную картину, родитель задумчиво покачал головой и пошел вниз. - Ну и что это было? - Просто я не хочу ехать в магазин, это так изматывает... - А я не думал, что ты такой хитрый и жестокий. - Слушай это тоже, что прогуливать школу. - Это ужасно. - Если бы ты не свалил непонятно куда и жил с родителями, то понял бы всю прелесть контроля и обязанности помогать. Все оставшееся время пока они не уехали, мне пришлось делать вид сочувствия, помогать по дому и готовить ему обед, была бы возможность, я бы подсыпал яду. Если бы я мог отмотать время назад, то я бы ударил себя в тот момент, когда подумал, что мой брат все-таки что-то лучше, чем изверг и нечеловеческое существо, несущее на землю проклятия, ну или хотя бы проблемы на мою голову и гору ненужных занятий на плечи. Благо оставалось совсем немного, и кто знает, когда мы еще увидимся? - Принес тебе перекусить, - сказал я, бросив на книги, разбросанные в кровати Нота, печенье и конфеты. - Очень питательно. - Суп будет позже так что только попробуй не оценить мое печенье, не то весь бульон окажется тут же. – Ткнув пальцем в сторону, я прищурил глаза, будто бы мог стрелять молниями. В такие моменты всегда следовало молчание, и этот раз не стал исключением, поэтому меня проводил лишь короткий взгляд и послушный кивок. Когда все приготовления закончились, я направился в комнату. Ноги тряслись, и суп волнами ударялся о стенки тарелки в моих руках, будто то и дело норовил выскочить из посуды на пол. Глядя на дверь я стремился дойти до неё как можно быстрее, горячее содержимое нагревало тарелку, отчего казалось, что к пальцам подносят горящую спичку. Зайдя в комнату, я заметил Рэма, с которым мой братец играл в приставку, и один из них очень удачно проигрывал. - Ты плохо смотришься, - освободив руки, я наконец-то смог скрестить их на груди, заинтересованно садясь рядом. Их лица заставляли смеяться. Альфы, словно дети, что может быть хуже? Иногда мне кажется, что я слежу за своими младшими братьями, которые только вышли из начальной школы. Лицо одного было напряжено, а взгляд наполнен надеждой на чудо, которое уже давно ускользнуло из пальцев. Второй лишь слишком активно откидывается назад и снова возвращается, чуть наклоняясь вперед, словно склоняясь над чем-то могущественным, и глаза сияющие силой, гордостью за выигрыш и скорее всего за материальную награду, которую ему должен предоставить этот неудавшийся игрок. Солнце было горячим, обжигающим глаза, отражаясь от искрившегося снега, как от зеркала, хотелось спрятаться или надеть очки. - И ты возлюбишь своего ущербного ближнего ущербным сердцем своим. - Проговорил Рем, переглядываясь то на брата, то на меня. - Мы не можем разлюбить своих ближних, пока не узнаем насколько они ущербны. - Я, конечно, понимаю, что у нас с ним не очень отношения, но я думал, ты будешь более благосклонен к нему с его недостатками. - Произнес я, наблюдая как подавившийся Нот, пытается сдержать кусочки пищи во рту, а Рэм отворачивается, сдерживая очередные смешки. - Ты костлявый подонок. Ночью ты будешь спать вместо одеяла под моей одеждой, и вдобавок оболью тебя духами Рэма и сам отвезу к твоему мужику, даже представить не могу, что потом клюнет твою задницу. А знаешь, могу. Думаю, что тогда ты уже не сможешь приползти к нам. - Поэтому у тебя до сих пор нет омеги. - Еще одно слово и ты будешь мне ее заменять своей дыркой, - прорычав себе под нос, Нот отвернулся, прежде показав мне язык. - Не злись, я дам тебе еще конфет. - Думаю, что нет… - Опущенные в пол глаза Рэма виновато смотрели на меня, а в руках вертелся фантик последней конфеты. - А ты, ублюдок, сожрал мои сладости? Да вы оба стоите друг друга, вы не люди, вы изверги.       С наступлением темноты, которая приходила в город немного позже, день становился заметно длиннее, дел становилось больше, а времени на сон становилось значительно меньше, укорачивая время отдыха как временную ленту, обрезая ту нещадно ножницами.       Я не мог как-то красочно описать дни, проведенные в моем родном доме, все было настолько спокойно, что пугало. Я не ложился спать запоздно к утру, потому что каждый день выматывал смехом, какими-то мелкими делами по дому и однообразными прогулками. Каждое утро становилось поистине тревожным, потому что, кто знает, может на меня свалится сугроб снега, который притащит Нот, чтобы отомстить мне, или же он проиграет меня в приставку какому-то однокурснику. А может, я просплю весь день, и ночью мы будем «вызывать» жутких призраков, которых Нот считал своими друзьями. Эти дни не были спокойными, нет, они были сумасшедшими. Они вскружили мою голову, вернули в то раннее позабытое чувство, от которого я пытался убежать, но все же я любил его, я любил свой дом, любил брата, любил своих родителей. Иногда, наверное, у каждого есть что-то, что приносит незабываемое чувство, но находясь в этом постоянно, оно вскоре разрушит тебя. Вот так же действует на меня мой город, дом, и даже Крис, звонки которого пугают меня во снах. Мне бы хотелось увидеться с ним, но словно что-то отгоняло от этой идеи, откладывая ее на потом. Страх? Как узнать, насколько ты свободен, если ты не видишь конца клетки, в которой покорно сидишь? Попробуй взлететь, и вскоре ты не заметишь эти железные прутья, которые стали прозрачными из-за скорости полета, и, захлебнувшись удовольствием, ты обрубишь себе все крылья.       Впервые за столько месяцев я сидел на улице в привычной для меня одежде, которая теперь казалась чужой и «неправильной». Потертые временем джинсы, ужасно теплые рубашки и промокшие ботинки с высокой шнуровкой. Появилось настроение прогулять школу, снова впервые попробовать сигареты, алкоголь и убежать из дома.       Вернувшись с очередного «обхода» по знакомым улицам, мы вернулись к самому ужину. В этот вечер нас было трое, не считая родителей. Стол был заполнен едой, ровно как в тот день, когда я вернулся. Но теперь я заметил торт, который стоял на прохладном подоконнике, и ждал лишь одного человека. Меня. Однозначно, родители всегда брали мне торты с вишней, зная, как я готов был всю неделю, да к черту неделю, целый месяц учить стихи на каждый урок литературы и получать хорошие оценки, лишь бы в конце месяца получить заветную сладость.       На протяжении всего ужина за столом не наступало ни минуты тишины. За эти дни поменялось все. Теперь, родители больше слушали мои рассказы, в то время как Нот и Рэм сидели по обе стороны от меня, а не в дальнем углу подальше, как это было раньше. Я молился, чтобы этот вечер не был испорчен вопросами родителей, от которых я пытался прятаться всю жизнь. Лицо папы было улыбчивым, а отец лишь спокойно поедал курицу напичканную овощами. Словно, наперед зная мою судьбу и успокоившись, они стали тихими наблюдателями, лишь коротко подмечая определенные мелочи, как зрители в театре.       Закончив, гостиная начала пустеть, Рэм с братом пошли на улицу вместе с отцом. Отец всегда выходил на улицу, когда хотел курить, не смотря на наличие балкона на верхнем этаже, он мог выйти даже в ужасную погоду, будь то ливень, град или метель, пойти вперед по улице. Давно в детстве, когда мне было пять лет, я всегда ходил с ним. Вечером, когда на улице была темнота, мы выходили вдвоем и брели прямо по длинной дороге на которой не было ни людей, ни машин. Каждый вечер он рассказывал мне новую историю, новый неизвестный мне случай из жизни. Истории о знакомых, выдуманные сказки и собственно пережитые моменты. Когда небо было чистым, здесь, в нашем мало освещенном районе всегда ночное полотно было засыпано звездами, и отец рассказывал мне о разных созвездиях, из которых я помню лишь «большую медведицу». Однажды, мне удалось увидеть падающий метеор.       Закончив с уборкой посуды, я помог папе с оставшейся едой, и как можно быстрее направился в комнату. Воспоминания бесчисленным потоком струились в голове, очень реалистично показывая перед глазами картинки воспоминаний, как бесконечный фильм, пролистывая сцены в ускоренном режиме. Закрывая глаза, они не прекращались, а становились еще более объемными, звуки в голове превращались в детский смех, наставления отца и теплые объятия, чувство шершавой ладони, и коричневые темные глаза отца, под которыми теперь засели вечные морщинки.       Ноги подкосились, и, повалившись на кровать, из глаз сразу потекли слезы. Горячие щеки стали мокрыми, и нос перестал чувствовать ароматы. В горле встал ком, от которого приходилось широко открывать губы, чтобы воздух проходил глубокими глотками в легкие. Закрывая рот рукой, я пытался быть очень тихим, мне никогда не хотелось, чтобы меня видели таким. Тем более, что я скажу родителям на это? «Извините, я не могу остаться, ведь меня дома ждет мой альфа, поэтому я приезжаю в свой родной дом, как в гости» - проговорив эту фразу себе под нос тихим шепотом, я тихо засмеялся, отрывая голову от подушки.       Упавшая на плечи рука, которая легким движением накрыла мое дрожащее тело теплой накидкой, испугала, и, вздрагивая, как от удара током я развернулся к источнику, будто бы отгоняя от себя вновь возникшую слишком реалистичную галлюцинацию. Теплой накидкой оказался махровый халат отца, который я забрал у него еще в детстве, засыпая под огромным одеянием, закутываясь при просмотре надоедливых всем детских передач, которые родители называли – дурацкие. Через темное освещение комнаты было видно его лицо, которые было таким же спокойным, как полчаса назад. Легким движением рука гладила меня по плечам, словно успокаивая и пытаясь спрятать от навалившихся мыслей, которые не давали покоя не только месяцы, но и годы.       Если у всех переходный возраст заканчивается осознанием и выходом в более позитивное настроение с планами на будущее, то в моем случае, я застрял в этих детских проблемах. Каждая неудача разбивала меня, и выходя в свое «светлое» будущее, я слишком быстро стал самостоятельным, пытаясь справиться с предательством, обидами, и даже взрослыми проблемами типо работы, денег и жилья, не давая никому и шанса помочь мне. Теперь же, находясь на пограничном состоянии, я бегу, сам не знаю от чего, и, находя для себя зону комфорта в итоге бегу и от нее, ожидая от любого объекта той же опасности, что и раньше. -Ты ничего не слышал - вытирая слезы сжатыми в кулак пальцами, я пытался не смотреть в глаза отцу, это пугало и даже больше испуга было стыда. - Ты думаешь, что вырастив тебя, я не буду знать, что в твоей голове, когда ты совершенно не умеешь скрывать ничего, выдавая картины на своем лице? Теплый голос был с приятной хрипотцой, как трескающийся костер. Пальцы вытирали слезы, которые не хотели останавливаться. Я не говорил ничего, только закутался в коричневый плед и короткими глотками пил чай с чабрецом, не смотря на все, снова давился горячим напитком, из-за нервно сжимающегося горла. Рядом стояла тарелка с отрезанным куском десерта, на краю которой были аккуратно выковырянные самые крупные ягоды вишни, как показалось, собранные со всего торта. Иногда свет из коридора преломлялся тихо подходящими фигурами, которые заглядывали в комнату и будто оставляли после себя печальный след, возвращаясь вновь и вновь.

I can't live without you Take me to your house Take me, take me home, home