Страна чудаков

Комнатушка была крохотной: три шага в ширину, пять в длину. Большую ее часть занимала потрепанная двухъярусная кровать и странной формы сортир в углу. Йонге хотелось закрыть лицо руками. Конечно, он не ожидал чего-то фешенебельного, но на бортах СПП обычно бывало получше. Видимо, жаки платили за своих осужденных так мало, что на их условия соглашались только самые отчаявшиеся из Патрульных Перекупщиков. Шедший от матрасов затхлый запашок ощущался даже от входа. Мерзко-то как… В любой другой ситуации Йонге не согласился бы тут даже отлить, но суровая правда жизни состояла в том, что сейчас ему было плевать, где находиться. После событий последних суток ноги почти тряслись от усталости и хотелось только двух вещей: лечь, а потом отрубиться. Он как раз нацелился на удобную нижнюю шконку, когда путь ему решительно преградил берлинец. — И куда это ты собрался? Он облокотился на верхнюю койку и уже привычно кривовато ухмыльнулся. «О, нет, — подумал Йонге. — Матка Боска, только не это и только не сейчас». — Слушай, — тем временем продолжал белобрысый, многозначительно поигрывая внушительным бицепсом, — для твоей безопасности нам надо установить кое-какие правила… Ну конечно… Традиционные разборки за место альфа-самца, куда без них? И хоть начистить эту рожу было крайне соблазнительно, у Йонге не было на это ни сил, ни желания. Вместо тысячи слов он раскрыл ладони и позволил части заряда станнера наконец вытечь из имплантов, заменявших ему позвонки. По руке пробежала длинная молния, пол под ногами тоже затрещал: энергии было так много, что разряды сами стремились наружу. Хорошо, что не через хуй… — Это… Фердамте шайзе! — берлинец уставился на него во все глаза и даже не думал отходить. — Это какая-то модификация, да? Ви махст ду дас?! Как ты это делаешь?! Окончательно потеряв страх, он потянулся, чтобы тронуть Йонге за предплечье, и Йонге не выдержал. Одиночные разряды в его ладонях собрались в один, выгнулись дугой… И сразу потухли. Имплант в его шее внезапно заверещал, и зашевелились тянувшиеся из него сотни тончайших волосков. Йонге почувствовал, как они щекочут ему носоглотку, и согнулся пополам, пытаясь справиться с внезапным приступом дурноты. Напротив него белобрысый, кажется, переживал нечто подобное: несколько секунд он стоял покачиваясь, но потом все-таки опустился на корточки и даже сплюнул в сторону сортира. Сквозь собственное шумное дыхание и грохот сердца до Йонге донеслось его негромкое бормотание, в котором угадывались хитровыебанные берлинские ругательства. Как ни странно, от звука чужого голоса сделалось легче: по крайней мере, пульс выровнялся. — Блютиге швайне! — вдруг очень четко высказался белобрысый. — Фердамте поводок! — Что? — не понял Йонге. — Дизе захе! Эта… штука! — берлинец ткнул пальцем в имплант. Черный, тот резко выделялся на его чересчур светлой коже. — Поводок! Агрессия повышается, сердце стучит — включается контроль. Нет агрессии — не работает. Чтобы не дрались. — Жаль, — не раздумывая ответил Йонге и получил в ответ оценивающий взгляд. — Жаль… Несколько секунд белобрысый молчал, но потом не выдержал: — Могу уступить нижнюю койку, — сказал он, и выражение его лица неуловимо изменилось. Теперь в нем было что-то хищное. — Но тогда ты расскажешь про молнии в руках, идет? *** — Слушай, так эти твои импланты… — белобрысый, кажется, уже в двадцатый раз перегнулся через край своей койки и заглянул вниз. Йонге застонал. Голова раскалывалась, спать хотелось просто неимоверно, но стоило ему расслабиться и закрыть глаза, как этот говнюк тут же напоминал о себе каким-то очередным тупым вопросом. А иногда просто пялился. Самым неприятным было то, что Йонге этот взгляд был знаком. Он сам порой так разглядывал какие-нибудь подходящие для последующего препарирования и перепродажи образцы, и потому был уверен: не торчи у берлинца из шеи проклятый имплант и окажись под рукой подходящее оборудование, Йонге давно бы лежал раскроенный пополам, а эта белобрысая сволочь копалась бы у него в спине, чтобы хорошенько изучить, как устроены его гребаные псевдопозвонки. «Ну и хрен с тобой, — решил Йонге, разворачиваясь лицом к стене. — Нравится — смотри». Он твердо вознамерился уснуть и даже начал проваливаться в это донельзя знакомое, густое, постнаркотическое забытье, когда койку встряхнуло. — Да какого хрена тебе надо?! — взревел Йонге, и тут на потолке камеры на всю мощь врубилась аварийка. — Фердамте шайзе! — берлинец в очередной раз свесился с верхней шконки, но на этот раз гибко спрыгнул на пол и пошел ко входу в камеру. — Эй! — крикнул он в проход. — Шлисе! Как тебя… Охранник! Что творится?! — А ну пшел на место! — сопровождаемый автономным модулем конвоир появился у полупрозрачной двери и попытался перекричать вой сирены. — Быстро! Шнэлле, говорю! Но тут сирена затихла сама. Вместо ее тревожного плача раздался ужасающий по громкости скрежет, а вслед за ним — передача. — Недостойные! — идеально поставленный голос вещал с самым безликим, нейтральным акцентом из всех возможных. — Возрадуйтесь, ибо Орфаг Всепожирающий даст вам Искупление! Он выбрал вас, чтобы дать пропитание своим сыновьям! Нет большей чести, чем возложить свои тела на его алтарь! Нет большей радости, чем отдать свои души и плоть на его съедение! Резко сев на кровати, Йонге уставился на свои мокрые, дрожащие руки. Нет… не может этого быть… только не эти ублюдки… только не так… Йонге сжал кулаки, вскочил и тоже ринулся ко входу в камеру. — Эй! — заорал он замершему в недоумении конвоиру. Тот так усиленно пялился в потолок, будто только что прозвучавший голос шел именно из него, а не из расположенных там динамиков. — Я знаю, что это за парни! Скажи своим, чтобы уводили дестр отсюда! Пусть прыгают! Только не на субсветовой! Эти ублюдки устроят с нами дуэль на орудийных! Конвоир медленно моргнул, и Йонге подался еще ближе к двери и окружавшему ее защитному полю, рискуя в него вписаться. — Шевелись! Это же гребаные пандориане! Будто согласившись с его словами, дестройер содрогнулся, дал крен, и только тогда до придурка-конвоира начало доходить. Он посмотрел на Йонге огромными глазами и резко развернулся к модулю. — Т-71, усиленный режим охраны! Патруль! Модуль согласно пиликнул. Покрывавшие его пластины-лепестки распустились, открывая иглы многочисленных станнеров, и конвоир наконец ринулся дальше по коридору. — Твою мать… — Йонге медленно отступил от двери. — Почему, ну почему это должны быть именно они? Мне ведь нужно было всего два дня… — Ты знаешь? — вдруг спросил берлинец. Йонге поднял на него недоуменный взгляд. — Знаешь? — повторил он, и на этот раз ткнул пальцем в потолок. — Кто они? — Пандориане? — догадался Йонге и тяжело вздохнул. — Безумцы, фанатики, извращенцы и людоеды. — Никогда не слышал. — Потому что не встречался. — Твои друзья?.. Сначала Йонге решил, что это такая шутка. Но нет: белобрысый смотрел серьезно, изучающе, будто проверяя, и Йонге в ответ тоже смерил его взглядом. Говорить об этом не хотелось, но что он терял? — Пять лет назад, геологоразведка в поясе Хоорры-2. Мы уходили от них целым звеном: двенадцать кораблей против трех. Из двенадцати ушло восемь. Они хуже любых пиратов, и на военный флот им плевать. Радуйся, что еще не встречался с этими скотами. — И что они будут делать? — берлинец даже бровью не повел. Он был то ли слишком тупой, то ли слишком смелый. В любом случае, рассказ Йонге его не впечатлил. — Подойдут вплотную, расстреляют, потом соберут выживших и принесут в жертву своему ебанутому богу. Или съедят. — Не очень хорошо. — О, да… — Йонге снова упал на кровать. — Не очень. Из всех возможных вариантов сыграть в ящик этот представлялся ему самым-самым идиотским. Надо было уже один раз уйти от гребаных пандориан, чуть не сдохнуть на операционном столе и во время облавы на LV-223, пережить кучу аварий и даже показательную казнь, устроенную Татуированным за их с братьями Кросс предательство… и все это ради того, чтобы бесславно сдохнуть от рук все тех же пандориан на борту бесполезной колымаги у самой границы жакийского сектора. — Добраться бы до корабля, — пробормотал он. — Корабля? — берлинец буквально одним шагом преодолел разделявшее их расстояние, положил руки на верхнюю койку и наклонился к Йонге. — У тебя есть корабль? — Ну есть, — Йонге поморщился. Прекрасно: теперь белобрысая паскуда знает про фурию. С другой стороны, какая разница? Если они останутся в этой камере, то в ближайшее время будут либо сосульками летать в открытом космосе, либо мирно перевариваться в желудке какого-нибудь фанатика. Но Йонге все равно была противна мысль делиться чем-то. Пусть даже рассказом о своем корабле. — Прямо здесь? — не унимался берлинец. — Здесь, — неохотно подтвердил Йонге. — Ее конфисковали, и теперь она в грузовом отсеке. — Так ты пилот? — глаза белобрысого расширились, и, да, они были прямо как с берлинских агитплакатов: идеальные небесно-голубые радужки без единого вкрапления карего или серого. Не меньше пяти тысяч мультийен за штуку… Йонге криво усмехнулся. — Пилот. Иногда. — Ну что, пилот… — берлинец отзеркалил его ухмылку и наклонился еще ниже. — Радуйся, потому что у меня есть план.