Страна чудаков

Первым, что увидел Йонге, когда очнулся, была мешанина каких-то черных шариков перед лицом. Где-то на фоне мигали красными символами консоли, и плавали в невесомости его собственные руки, но шарики мешали все это разглядеть. Йонге раздраженно выдохнул и с ужасом пронаблюдал, как с кончика носа срывается еще один такой шарик и медленно отплывает вперед, постепенно приобретая все более сферическую форму. В животе похолодело, волна паники прокатилась по телу, заставив его задергаться под гнетом хомута и ремней пилотского кресла, и так же отступила. Пусть с запозданием, но голова наконец включилась, выстраивая логическую цепочку: шесть бестранзитных прыжков, перегретые импланты и, как итог, лопнувшие капилляры в носу. Чтобы быть уверенным, Йонге прислушался к своим ощущениям: голова раскалывалась, но мозги вроде не торопились покинуть черепушку, что было хорошо. Уши тоже почти не заложило, а значит, барабанные перепонки остались целы. Кое-как разогнав облачко крови несколькими глубокими выдохами, он нехотя преодолел такую соблазнительно расслабляющую невесомость и положил ладони на управляющие панели. Главный дисплей сразу ожил, отзываясь на прикосновение и заботливо демонстрируя панораму: зеленый шарик Карис, плывущий в чернильной пустоте. Они добрались. Йонге медленно выдохнул, переживая краткое, но ужасно приятное состояние облегчения, и глянул на берлинца. Тот, кажется, был в глубокой отключке, но помирать пока не собирался: Йонге не чувствовал настойчивого трепетания мононитей, как на борту патрульного дестра. Вместо него были только медленные, гипнотические подрагивания в районе затылка, как будто проклятые хреновины напоминали: мы тут, но все нормально, расслабься. Расслабляться Йонге не хотел. Он хотел избавиться от них как можно скорее, и избавление было рядом. Усмехнувшись, Йонге уверенно направил фурию вниз. Машинка шла легко, уверенно преодолевая сопротивление атмосферы, и только на малых высотах позволила пассажирам почувствовать гнет перегрузки. Йонге вдавило в кресло, и сбоку от него вдруг ожил берлинец. На взгляд Йонге — совершенно зря. Едва утерев выступившие в уголках рта слюни, белобрысый принялся бомбардировать Йонге вопросами: а куда это его притащили, а чего это тут делается, а почему поверхность такая странная, и в конце: «А это что за…» — Залежи редких металлов, — буркнул Йонге, в очередной раз поддергивая лежавшую у него на плечах и норовившую соскользнуть руку: сам идти берлинец не мог, и его приходилось буквально тащить на себе. — А выглядит как корабль, — заметил берлинец. Его рука снова начала съезжать, и Йонге, не выдержав, прикрикнул: — Если не прекратишь, брошу тебя здесь! Ему и без того было нелегко: он потел, чужая туша отдавливала бок, раненое плечо снова начало ныть, а боль в ребрах резко вспыхивала от каждого движения, так еще и ноги норовили соскользнуть и разъехаться на абсолютно гладких, но неровных выступах. За тот месяц, что Йонге не летал на Карис, тут успел пройти малый грозовой фронт, и укрывавший всю планетку зеленоватый песок покрылся тонким слоем прозрачного, блестящего стекла. — Не бросишь, — фыркнул берлинец, но все-таки ухватился крепче. Последние сто метров они дошагали в блаженной тишине, и Йонге наконец приложил ладонь к контактной панели замка. Панель отозвалась недовольным, прерывистым пиликаньем, которое ему совсем не понравилось. Он поплевал на ладонь, чем вызвал у берлинца короткий, невнятный звук, обтер ее об штаны и приложил снова. Панель снова замигала красным, потом желтым, внутри громадной створки двери что-то хрустнуло, но в движение так и не пришло. — Два заряда в твоем оружии, думмкопф, — снова напомнил о себе берлинец. — Сделай милость: заткнись, — зло бросил Йонге и вернулся к обследованию. Снова поплевав на руку, он протер уже саму панель, попутно содрав тонкий слой нагара, и вдруг нащупал под ним странные углубления, как будто по крепчайшему плексигласу несколько раз прошлись лезвием ножа. Видимо, фронт был сильнее, чем он думал. Зато очистка помогла: панель наконец позеленела, и тяжелая створка двери пошла в сторону. Едва они оказались внутри, над их головами сразу включилась подсветка и заработал кондиционер. Они с берлинцем синхронно издали несколько блаженных стонов: оказаться в прохладе после той убийственной жары, что царила снаружи — было бесценно. К тому же прохлада бодрила, и цель была близка как никогда. Чужой вес на плече словно стал меньше, и, чтобы не сорваться в бег, Йонге пришлось стопорить себя усилием воли. — Так что это за место? — Похоже, берлинцу тоже полегчало, и он вернулся к своей прежней, ужасно раздражающей тактике неуместных вопросов. — Корабль? Чей? Древний? Как он здесь оказался? Наверное, он считал, что чем больше спросит за минуту, тем выше вероятность, что ему ответят. Йонге решил промолчать и на провокацию не вестись, но мононити вдруг снова ожили и будто потянулись к берлинцу, недовольно трепеща. Йонге скривился и начал отвечать. — Чей корабль — не знаю, — слукавил он. — Как оказался — тоже. — А вот это была правда. — Он просто тут лежал. А мы немного модифицировали. — Мы… — Берлинец скосил на него взгляд. — И кто это: «мы»? Йонге на мгновение остановился, чтобы перевести дух. Соблазн бросить этого ебаната прямо здесь был так велик… — Если помолчишь, — сквозь зубы выдавил он, — я устрою тебе приоритетное и безболезненное свидание с нашим медицинским комплексом. И попал в точку. Глаза белобрысого будто подсветились. — Медицинский комплекс? И красивая медсестра?! — Медсестры нет, но есть автохирург и еще много приятных штук. — Жалко, — белобрысый немного сник. А потом вдруг сказал почти без акцента: — Бабу бы. Йонге вздохнул и мысленно согласился. Баба бы не помешала. Какая-нибудь двухметровая берлинская валькирия, которая взвалила бы этого болтливого мудилу на плечо и унесла за пределы видимости. Медицинский отсек встретил его привычной сладкой атмосферой стерильности, в которую хотелось погрузиться и как следует обваляться, пока не отойдет присохшая кровь, пот и грязь. Йонге уже предвкушал, как встанет под струю дезинфекта. Но сначала — дело. Бросив быстрый взгляд на махину автохирурга, он сразу передумал и потащил своего пациента к «ванне». Приоткрытая стеклянная полусфера расположилась как раз в центре отсека и приветственно мигала разноцветными кнопками на сенсорной панели. В этом устройстве они обычно отмачивали выращенные органы, чтобы те не потеряли функциональность до момента отправки к парням на Эйрике, но для полостных манипуляций ее содержимое тоже более чем годилось. Даже сильнее, чем автохирург. — Вас ист дас? — удивился берлинец. Он позволил подтащить себя вплотную к капсуле без лишнего сопротивления, но потом уперся явно в нерешительности. — Полезай, — распорядился Йонге, наконец сбросив с себя его потную и грязную руку. — Эта штука тебя подштопает. — Не автохирург? — Берлинец едва не упал, в последний момент зацепившись за край капсулы. И опять ему нужны были разговоры и объяснения. Йонге с усилием потер переносицу. — Лучше. Залезай. — Одежду снять? Внезапно, это был хороший вопрос. Йонге знал, что среда внутри — полностью стерильная и продезинфицирует что угодно, но ему была неприятна сама мысль, что кто-то полезет в его чистенькую ванну в своей изодранной и замызганной одежде. И еще противнее от того, что этот придурок начнет раздеваться. Потерзавшись немного, Йонге принял решение: — Валяй так. Только обувку сними. Неловко стащив ботинки, берлинец, кряхтя и держась за кишки, полез внутрь. В процессе едва не упал, и Йонге пришлось давать ему спасительного пинка под задницу. Наконец тот оказался внутри, растянулся на белоснежной подложке из пенопрола, и Йонге захлопнул над ним крышку, набирая команду на сенсорной панели. Капсула запечаталась с тихим пшиком, внутри заработал насос, и сквозь широкие отверстия в ее дне начала сочиться густая зеленоватая слизь. — Эй! — забеспокоился берлинец. — Вас ист дас? Эй! — Он врезал по прозрачной крышке кулаком, но плексиглас выдержал. — Не дергайся, — посоветовал Йонге. — Все будет нормально. Это калхи. — Калхи?! — на покрытом гарью и присохшей кровью лице отобразился ужас. — Не беспокойся, он дохлый, — Йонге ухмыльнулся. — Я сам его прикончил, так что тебе он не навредит. Только немного подштопает. — Ихь вилл нихьт! Я передумал! — белобрысый замолотил по крышке кулаками. — Вытащи меня отсюда! — Эй, тихо! Просто расслабься! — посоветовал Йонге. Зеленоватый студень медленно наползал на своего пациента, перехватывая ему конечности, грудную клетку и, наконец, заползая щупальцами в приоткрытый, орущий рот. Даже в бессознательном состоянии калхи делал то, к чему его приспособила эволюция: питался чужой кровью и поврежденным эпителием, взамен оставляя свои паразитические псевдоотростки, которые обладали удивительными способностями к регенерации. Берлинец еще несколько секунд дергался и мычал, бросая ненавидящие взгляды на Йонге, но потом калхи, видимо, добрался и до его мозгов: светлые глаза закатились, придав лицу слегка дебильноватый вид, и наступила тишина. Наконец-то! Йонге широко раскинул руки и громко, не стесняясь, застонал. Безумно хотелось лечь в автохирург и проспать там часов двадцать, но позволить себе этого он пока не мог. Еще одним вариантом была идея — подтащить к ванне медсканер и попробовать разобраться с чокнувшимся имплантом и ненавистными мононитями, но это тоже могло подождать. Сначала — душ. Потом — еда. Он медленно огляделся по сторонам, и живот вдруг остро кольнул смех и чувство предстоящей потери. Видели бы законники с жакийской станции это место! Один только мертвый калхи тянул на двадцатилетний срок с отработкой в зонах с индексом безопасности не выше тройки, а уж за хранившиеся в массивных холодильниках образцы тканей ему точно влепили бы пожизненное. И со всем этим: холодильниками, шикарным медотсеком, жилой зоной и такой удобной, маленькой и незаметной планеткой предстояло попрощаться. Напичканная следилками фурия несомненно приведет сюда взбешенного Салливана, и на этот раз тот отпилит голову уже самому Йонге… Нет, об этом было лучше не думать. Йонге гневно растер лицо, похлопал себя по щекам и потащился в сторону душевой, на ходу раздумывая, как быть дальше. Первым делом надо было промыть рану на брови. Несмотря на дезинфект, та распухла и нещадно болела. Йонге завис на несколько секунд, разглядывая свое осунувшееся лицо и запавшие от усталости глаза. Казалось, чем дальше, тем меньше в его жизни спокойных, блаженных перерывов, и вся она тянется от одного пиздеца к другому, как лампочки в рождественской гирлянде, уходящей в темноту и неизвестность. Был ли он сам виноват в своих проблемах? Конечно да. Хотелось ли ему исправиться?.. Йонге сжал зубы и нервно вскинул руку, чтобы открыть шкафчик, в котором хранилось мыло и пластыри — смотреть на свое отражение больше не было сил, — но вдруг нащупал на боковине что-то знакомое. Длинные продольные царапины, как будто кто-то провел лезвием ножа по плексигласу… Волосы на затылке встали дыбом. Рука сама потянулась к рукояти кроссера, небрежно заткнутого за пояс штанов, но тут что-то обхватило шею Йонге сзади и резко впечатало его в зеркало лицом. От силы удара безопасный пластик треснул, по щеке заструилась кровь. Быстро дыша, Йонге скосил взгляд в сторону и увидел, как пустота за его спиной дрогнула. А потом разразилась шипением и щелканьем. — Х’уман, не трепетать, — отвратительно затрещав, через несколько секунд в среднем ухе Йонге наконец прочухался синхроник. — Тогда не причинять большой вред. Понимает? Кивнуть в таком захвате было нереально, поэтому пришлось воспользоваться универсальным жестом: Йонге показал все еще невидимому нападавшему раскрытую ладонь. — Сколько х’уман пришло на… — синхроник снова сделал паузу, пытаясь справиться с особенностями чужого языка, но в конце концов выдал: — На яростном крыле возмездия? — Что? — не понял Йонге. Какое еще крыло? Его собеседник издал короткий, взрыкивающий звук и снова защелкал. — Летящее крыло, — сразу выдал синхроник. — Средство перемещения. «Так он о фурии?» — понял Йонге. Может, ему стоило соврать? Или все-таки сказать правду? Он чувствовал прикосновение длинных, невероятно острых когтей к своей макушке и совсем не хотел, чтобы эти самые когти воткнулись ему в череп… Тварь за спиной недовольно заворчала, и Йонге определился. — Двое, — сказал он, но тут же опомнился и показал на пальцах. — Всего два? Неприятное. Имею вопрос… Пустота за спиной Йонге наконец пошла рябью. Охотник сбросил свою маскировку, так что Йонге мог полюбоваться на него во всей бронированной красе. Конечно, он уже видел яутжа. Например, на картинках из сводок. Такие картинки, правда, всегда сопровождались новостями о нападении на очередной фузийский форпост: Охотники появлялись из ниоткуда, брали то, что им было нужно, попутно пуская на трофеи все, что попадалось на пути, и исчезали в неизвестности, за что заслуженно считались самой опасной из разумных рас всего Союза. Их внешний вид не был для него в новинку, но видеть яутжа на таком расстоянии было жутко. Даже хуже: Йонге будто парализовало, руки безвольно повисли вдоль туловища, и он мог только дрожать и дышать. — Ты знать, что это за место? Летящее крыло? Быть пуст, когда вы прийти? — Я не понимаю, — прохрипел Йонге, внутренне передергиваясь от жуткого ощущения дежавю. — Я не… Яутжа снова заворчал. Йонге мог представить, как раздраженно подрагивают и собираются в кучку под глухой металлической маской зеленоватые хелицеры. Охотник вдруг резко рявкнул, и Йонге поджался, готовясь к тому, что его сейчас порежут на ленточки, но нет: с тихим щелчком на предплечье яутжа раскрылся тяжелый наруч, и в воздухе заплясала одноцветная схематическая голограмма. В промелькнувших на ней очертаниях Йонге узнал знакомые песчаные дюны, потом скалы и, в конце концов, залегшие посередине залежи редких металлов в форме корабля. — Крыло быть пустым? — уточнил Охотник. — Или вы некое находить? Йонге завис, обдумывая вопрос, и пальцы на его голове вдруг сжались, царапая. — Тут было пусто! — тут же выдал Йонге. Он сомневался, что яутжа его понимает, но другого выхода не было. Ему очень хотелось жить. — Даже не было спаскапсул! Все окаменело или сгнило! Яутжа заклекотал и медленно наклонился. Йонге услышал тихое шипение, с которым отходят крепления его маски, и наконец смог «полюбоваться» на мерзкую инопланетную рожу вживую. Желтые зенки уставились на него с явным плотоядным интересом, от которого поджались даже яйца. — Ты вести меня в основной зал управления, х’уман. И показывать. Но сначала — мы пойти и разбудить твой слабый друг. — Хорошо, — отозвался Йонге. И едва не взвыл от ужаса, когда почувствовал на себе другую руку Охотника. Тот медленно ощупал его грудь и живот, странно сжимая и перебирая пальцами, будто прощупывая мышцы, потом резко переключился и похлопал Йонге по спине и ногам, только в конце подцепив когтем и наконец вытащив из-за пояса злосчастный кроссер. Тяжелое и массивное оружие в его ручище казалось игрушкой, и от этого делалось еще страшнее. Яутжа задумчиво покрутил кроссер на когте и просто отбросил в сторону, после чего в буквальном смысле оторвал Йонге от зеркала, развернул и подтолкнул под спину, вынуждая шагать вперед. Дрожа и сжимая зубы, Йонге сделал первый шаг. Не впасть в панику, не свалиться на пол и не начать орать было сложно как никогда, но в голове крутилась спасительная мысль: «Хуже уже быть не может», и вслед за ней закрутились и остальные. По сводкам из Сети он знал, что убить яутжа — сложно. Почти невозможно. Но они шли в медотсек, а там был хирургический лазер на дистанционном управлении и еще добрая сотня орудий для убийства и разделки любой туши — даже самой опасной во всей галактике. Губы Йонге тронула усмешка. Даже если судьба решила выкинуть подобный фортель, пока он жив, он всегда мог развернуться и дать ей ногой по зубам. «Еще посмотрим, кто кого, — подумал Йонге. — Еще посмотрим».