Страна чудаков

Никаких теплых чувств к берлинцу он не испытывал, но тащить его волоком по колдобинам и обвалившемуся с потолка мусору казалось неправильным, поэтому первую сотню метров пути Йонге упорно огибал спорные места, особое внимание уделяя разошедшимся плитам пола, но очень быстро умаялся до того, что начал спотыкаться даже на абсолютно ровных и чистых участках. Из-за таких нестандартных нагрузок о себе снова решили напомнить пробитое плечо и треснутые ребра. Йонге обиженно на них запыхтел. Яутжа какое-то время наблюдал за его страданиями, молча шагая в тылу, но потом вдруг злобно рявкнул, выдрал мешок у него из рук и поволок его сам. Избавившись от необходимости тянуть почти стокилограммовую тушу, Йонге сразу почувствовал себя лучше и в физическом, и в моральном плане. Теперь это была типичная не его проблема, и к доносившимся сзади звукам ударов чего-то явно мясного о твердые поверхности, он отнесся философски: с пониманием, но без сочувствия. Тем более, у него хватало и своих проблем. Даже помимо разнообразных болей. Он смог уговорить яутжа дать ему минуту на починку рожи, торопливо смыл уже присохшую кровь, а вот с хирургическим клеем второпях напортачил, налив слишком много. Теперь там, где клей попал на чистую кожу, все отчаянно чесалось, а поскрести эти места было нельзя, чтобы ненароком не содрать остальное. Стекавший по лицу пот делал зуд еще интенсивнее, и вдруг начавший мигать фонарик добавил на шкалу раздражения еще пару отметок. Доисторическая колымага, в недрах которой так удачно разместилась их с парнями маленькая, но весьма незаконная лаборатория, изнутри больше всего напоминала улей: совершенно не поддающаяся логике бесконечная мешанина коридоров и переходов, беспорядочно пересекавших центральный спиралевидный спуск, уходивший вглубь не меньше чем на пару километров. На то, чтобы исследовать хотя бы часть этой площади, у них вчетвером ушло чуть больше двух недель. Дальше исследования было решено прекратить, признать колымагу безопасной, но слишком большой и пафосной, а ее создателей — талантливыми, но чересчур претенциозными пидорасами. Все важные коммуникации: энергоподачу с гелиоуловителей снаружи, водопровод, канализацию и систему кондиционирования — они провели только до третьего витка, уместив на этом участке не только лабораторию и медицинский комплекс, но и склад, и даже приличный жилой блок. Ниже, где кончались белые полы и стены, мягкий свет и приятная прохлада, начиналось царство темно-серого камня, тьмы и невыносимой духоты. Карис вообще была жаркой планетой. Большую часть ее поверхности занимала громадная пустыня, разделенная пополам поясом экватора, который смело можно было назвать огненным: там постоянно чадили вулканы, происходили странные подвижки коры, и именно оттуда в сторону этого странного корабля приходили апокалиптической силы грозы, способные вызвать землетрясение или расплавить песок до состояния стекла. Как и кому могла прийти идея посадить здесь целый сраный ковчег? Похоже, что яутжа знал ответы на эти вопросы, но Йонге благоразумно решил их не задавать. Тем более, отвлечься помогала необходимость вручную вправлять мозги аккумулятору фонаря: от стен неистово фонило, как будто где-то внутри давно окаменевшей махины упорно продолжал работать такой же громадный движок. Но идти оставалось недолго. Центральный спуск как раз начал делать восьмой виток, и впереди ожидаемо открылся титанических размеров проход. Он явно был слишком велик, чтобы, в отличие от своих меньших собратьев, обвалиться или оказаться заполненным странными органическими отложениями, в которых Пайфер мгновенно определил инопланетное дерьмо. За переходом находился такой же невозможных размеров зал. Луч фонарика еще успел выхватить из темноты край покрывавшего переход узора, как аккумулятор сдох окончательно. Впрочем, дальше фонарь и не требовался. После каждого грозового фронта зал подсвечивался сам. Они так и не определили, были ли фосфоресцирующие пылинки чем-то искусственным и принесенным сюда строителями ковчега, или же какой-то особый местный вид простейших внезапно развился из того самого таинственного инопланетного дерьма на в остальном совершенно безжизненной планете, но это было не так уж важно. Главное, что производимый ими эффект — впечатлял. Миллиарды крохотных, мерно плавающих в воздухе светляков придавали руине атмосферу камерности, а испускаемый ими зеленоватый свет — таинственности. Этим местом хорошо было пугать впечатлительных барышень, чтобы потом предаться с ними успокоительному разврату под ближайшим барельефом, но вот в компании полудохлого берлинца и очень злобного яутжа... Йонге остановился в примерном центре зала и покосился на своего провожатого. Тот когда-то успел снова нацепить маску и в необычном антураже выглядел как суперсовременный механоид, а не живое существо, и это только усиливало исходящее от него ощущение угрозы. Задумчиво крутя башкой, Охотник поравнялся с Йонге и отпустил ручку приподнятого мешка, незатейливо сбрасывая его в пыль, как мусор. — Основной зал управления? — уточнил он. Сквозь маску даже влажные щелчки и рычание доносились со скрежещущими, металлическими нотками. — Понятия не имею, — признался Йонге. — Но ничего более похожего на него здесь не знаю. Все боковые коридоры завалены камнями или залиты какой-то дрянью. — Понимать. — Яутжа похлопал себя по левому бедру. Броня там уже знакомо разошлась, демонстрируя тайник, и Охотник потащил из него что-то черное, тонкое и продолговатое. — Х’уман отдыхать. Черная хреновина у него в ручище начала раскладываться, и Йонге попятился. — Я просто посижу здесь, — отступая, он попытался воззвать к голосу разума. — Я никуда не сбегу, куда мне бежать? Просто посижу тут, послежу за свой слабый друг... — Х’уман отдыхать, — настойчиво повторил яутжа и неуловимо быстрым движением схватил Йонге за горло. — Не трепетать слишком сильно, понимать? Сквозь пережатую трахею смогло пробиться только одно слово, за которое Йонге тут же стало стыдно: — М-мама! *** «Отдыхать» в представлении Охотника означало некую форму мазохизма, связанную с неподвижностью. Вытащенная им из «кармана» и разложившаяся как раз по размеру фиговина позволяла с легкостью реализовать этот фетиш: планка на спине не давала ее согнуть, металлический ошейник удерживал голову так, что ей нельзя было толком покрутить, а сверху и снизу ко всему этому безобразию крепились ставшие совершенно бесполезными руки и ноги. Сидя на пятках, размышляя о бренности бытия и о том, как все достало, чешется и болит, Йонге страдальчески вздохнул, попробовал сравнить эти ощущения с пыточным креслом на борту жакийского корабля и вынужден был признать, что сейчас все-таки было лучше. От скуки он начал считать про себя секунды, попутно ругаясь в сторону всяких мерзких ящериц и дебилов-берлинцев: «Раз мудила, два мудила, три мудила...» На трехсотом мудиле ему надоело, и он перестал. В арсенале благородных занятий для пленников оставалось еще два: спать или плевать в потолок. Спать в таком положении у него в любом случае не вышло бы (стоило чуть наклонить голову, как ошейник впивался в горло), так что пришлось выбрать второе. Йонге нехотя задрал голову вверх. Местные барельефы он с самого первого взгляда считал стремными и какими-то... тревожащими, что ли? Особенно центральный, про себя именуемый «Поклонением пластилиновому мужику». Сюжет барельефа был до безобразия прост: антропоморфное существо, подозрительно похожее на человека после десятка неудачных пластических операций, простирало пятипалые длани над коленопреклоненной толпой каких-то инорасников, в некоторых из которых, по форме голов и тел узнавались союзники по Фузии: лирейки, таульганцы, тессии... Сверху барельеф украшало нечто вроде светила: беспорядочно пересекавшиеся «лучи» уходили вверх, чтобы сойтись в единую точку в центре зала. Но с момента последнего осмотра шедевр доисторического искусства изрядно обтрепался. Даже не приглядываясь к деталям было понятно, что большая часть барельефа обвалилась и теперь валяется вокруг крупными и не очень осколками. Йонге аккуратно, стараясь не дергать шеей, посмотрел по сторонам и поежился: некоторые осколки воткнулись в пол почти под прямым углом. Мелькнула мысль: «Хорошо, что пошли на риск и разместили оборудование выше!» Йезус Мария, попади такие осколки в человека — быть ему ежом... Скорее всего дохлым. Мысленно посочувствовав любому, с кем могло бы такое приключиться (в особенности себе), Йонге снова посмотрел наверх и поморщился: оказалось, что у пластилинового мужика отвалилась вся его паства. Исходящее от него тревожное ощущение только усилилось. Теперь сцена выглядела так, будто он накрывал руками весь этот зал, а вместе с ним Йонге, тело берлинца в мешке и беззвучно бродящего в полумраке яутжа. Как будто видел, что тут происходит и благословлял это, как будто... Додумать мысль ему не дали: до того невидимый Охотник буквально вынырнул из темноты и замер в опасной близости. — Пусто, — выщелкнул он. «Я же говорил!» — хотел было крикнуть Йонге, но вовремя прикусил язык. Они с яутжа молча уставились друг на друга. — Не соответствовать разумность выводов, — продолжил яутжа после небольшой паузы. — Хранить множество трофейный биологический материал внутри летящий крыло мала’кхар, — последнее слово тупящий синхроник тоже проигнорировал, — но не иметь трофей киан’де амедха-а... Он плавно опустился на корточки, и в этом тягучем движении было столько угрозы, что захотелось свернуться клубком или отпрыгнуть. — Отказывать истина для великий воин? — Яутжа протянул руку с вытянутым указательным пальцем, и острый черный коготь качнулся у лица Йонге. Охотник словно примерялся, как лучше воткнуть его в чужой глаз. — Пьод. Адреналин ударил в кровь. Жизнь научила Йонге верить в свою звезду удачи, что раз за разом помогала ему выбираться из самого глубокого дерьма, в которое он наступал по собственной же тупости. Но все-таки он был реалистом и понимал, что даже у такого сумасшедшего везения есть свой предел и проходит он где-то здесь, в районе внезапных стычек с представителями помешанных на охоте и убийствах рас. От пандориан Йонге чудом сбежал, но вот от яутжа... И все равно, вопреки здравому смыслу, в груди теплилась надежда, что случится что-то невообразимое. Что вся Вселенная перевернется ради крохотной песчинки по имени Йонге Далине, и он продолжит дышать, мыслить, двигаться и творить страшную херню, причиняя зло направо и налево. А теперь эту надежду будто отняли, и ему стало так отчаянно обидно... — Я же сказал, что тут ничего нет! — рявкнул он. — Что тут все давно сгнило! Я же даже не знаю, что там за хреново канде! Понятно?! Яутжа несколько секунд молчал, дав Йонге возможность осознать, что он наделал (мигом вспомнилось упомянутое в медотсеке «медленное уничтожение»), потом произнес: — Киан’де. И поднялся. Когтистая лапа убралась вместе с ним. Охотник запустил ее в ворох лежащих на плечах кожистых косиц и как следует поворошил их, будто почесывая затылок, но на самом деле ища что-то. Что именно, Йонге сначала не понял. Оно выглядело, как еще один дредлок, только тоньше, длиннее и с поблескивавшим, острым наконечником. Взяв наконечник двумя пальцами, яутжа сделал шаг в сторону, обогнул Йонге и замер напротив мешка с телом. Ловко поддел застежку когтем на ноге, потянул на себя, и мешок раскрылся. Внутри ничего не изменилось: изо рта берлинца по-прежнему торчал застывший кусок калхи, и он все еще был глух к любым манипуляциям, даже когда яутжа опустился рядом и резко развернул его голову набок. В упрятанной в черную броню лапище снова блеснул наконечник странного дредлока. И, несмотря на сковавшую его почти до неподвижности сбрую, Йонге рывком попробовал убраться подальше. Имея за плечами опыт невероятных технологических скачков и научных прорывов в смежных областях, у человечества никак не получалось хоть немного сдвинуться с мертвой точки в деле соединения мозгов живых и искусственных. Конечно, тело каждого уважающего себя терранина уже с самого раннего детства было утыкано всевозможными гибридными имплантами, но создать что-то полноценно-симбиотическое у людского гения не выходило. Сама биология противилась этому: слишком хаотичные нейронные связи, недостаточно высокая проводимость для внешних импульсов, невероятная хрупкость звеньев между слоями мозга... Все попытки внедрить что-то революционное и давно применявшееся у большей части инопланетчиков заканчивались одинаково: депрессия, безумие, смерть. Поэтому все импланты прямого подключения к искусственным интеллектам были просты, как лопата, и в соединении с ними искусственные интеллекты вели себя под стать: главный принцип, «не навреди» — соблюдался неукоснительно, а значит, ИИ были способны воспринимать только самые простые и прямые команды и ориентировались на самые базовые эмоции, всю свою мощь разворачивая только тогда, когда ломкие людские головы уходили с линии обмена данными. Все это создавало приятную иллюзию контроля и безопасности, но было здесь и одно большое «но». Создавая импланты для прямого подключения, люди не учли одной важной детали. В пределах территорий одной только Фузии существовало достаточно рас, для которых телепатическое общение было в норме вещей. Специально для них существовал и худо-бедно соблюдался нерушимый кодекс законов о неприкосновенности чужих мозгов, нейроволокон и прочих интересных органов, отвечающих за производство сознания. Но в Фузию входили отнюдь не все разумные и способные к таким фокусам расы. Например, яутжа на все это планшетомарательство явно было плевать. Йонге уже слышал о чем-то таком. Ходили даже байки, что особо предприимчивые Охотники выкачивали содержимое мозгов своих трофеев подчистую и перепродавали слегка урезанные копии на черном рынке. Йонге считал это чушью: как может любое, пусть даже самое жестокое существо в галактике, сунуться к какому-то инораснику в голову и что-то оттуда вытащить? Как такое возможно? Как оказалось — элементарно. Сначала по телу берлинца прошла длинная судорога, потом он выгнулся и распахнул глаза. На бледном лице попеременно сменилось несколько выражений: ужас, боль, удовольствие... На глазах выступили слезы, и он сжал зубы с такой силой, что перекусил отросток калхи: отвалившись, тот скатился по мертвенно-бледной щеке и торопливо направился куда-то прочь из мешка, кажется, по направлению к верхним ярусам и медотсеку. Через полминуты судорога повторилась. Берлинец явно попытался выстонать какое-то слово, но тут же обмяк. У кончика его носа запузырилась кровь. — Кха-а-арх! — то ли кашлянул, то ли выругался яутжа, поднимаясь. Йонге на него не смотрел. Единственное, что занимало его сейчас — это вновь оживший имплант-поводок в шее. Трепещущие в районе сердца и виска мононити буквально подталкивали Йонге ближе к берлинцу, проверить, все ли в порядке. — Этот х’уман даже не знать тебя! — снова перешел на относительно внятную речь яутжа. — Как это быть возможность? Он схватил Йонге за ошейник и потянул вверх. Йонге бессмысленно уставился на его маску. Яутжа продолжал рявкать что-то, но слова пролетали мимо. Йонге захватил странный, отупляющий ступор: ощущений было слишком много, они накатывали со всех сторон, и мозг просто не справлялся. Но тут когтистая ручища снова исчезла между дредлоков, и Йонге прочухался. — Слушай, не надо, — попросил он. — Ты же мне просто мозги поджаришь... Ну зачем тебе это? Ай! Совсем не церемонясь, яутжа уронил его, повернул на бок и наклонился. От черной брони волнами шло ощутимое тепло, а вот коснувшийся шеи штекер на кончике дредлокоподобного отростка, напротив, показался самым холодным предметом во Вселенной. Йонге снова нашел красноватые прорези маски взглядом и выдохнул: — Пожалуйста... Мир померк. Йонге показалось, будто его голову сунули в мясорубку. Боль ошпарила, казалось, каждое нервное окончание, и они взорвались фейерверком: БУМ! Он стоит на заднем крыльце дома Руты Кшевич. На щеке все еще ощущается след от ее дыхания и мягких губ. Он поднимает руку и медленно очерчивает след пальцем. Теплый... БУМ! Йонге не знает имени человека, который истекает кровью у его ног, но когда их взгляды пересекаются... Он никогда не сможет больше убить! Никогда! БУМ! Он посмел перечить отцу, и отец запер его в погребе. Здесь темно и холодно! Так холодно! Забери меня отсюда! Так темно! Мама! БУМ! Двое старшекурсников держат его за руки, почти выворачивая плечи из суставов, а третий пробивает прямыми в корпус. Раз, два, три... надо просто вытерпеть. БУМ! Женщина под ним выгибается и коротко, часто дышит, с каждым выдохом произнося: «Еще! Еще! Еще!» Йонге тянется и зажимает ей рот ладонью. Заткнись! БУМ! Сирена ревет так, что закладывает уши. Во рту какая-то мешанина с железистым привкусом, мешающая дышать. Йонге неловко ее сплевывает, и комок рвоты с кровью плюхается прямо на форменные брюки. Надо убрать это безобразие. Он тянется руками, и запоздало понимает, что они так и не пошевелились. Он пытается снова. Они не двигаются. Он пытается пошевелить ногами. Ногой. Кончиками пальцев. Он ничего не чувствует. Совсем ничего! Боже, БОЖЕ, БОЖЕ! БУМ! Белое лицо Пайфера, широко раскрытый рот. Кажется, что слышно, с каким звуком расходится кожа у него на шее. Время будто замедлилось, и эта сцена все длится, длится, длится... Нужно, чтобы она закончилась. Стой. Прекрати. Прекрати это! БУМ! Над ним склоняется закованное в полный экзоскелет тело. Влажные щелчки у уха: «Он знает твой запах!» БУМ-БУМ-БУМ! Кривая ухмылка Татуированного. «Не подведи, — говорит он. — Или...» Кажется, что за проведенным по горлу пальцем вот-вот выступит кровавый след. Татуированный берет у помощника чемоданчик и передает его Йонге. Их пальцы на мгновение соприкасаются. Йонге отдергивает руку. Чемоданчик слишком тяжелый для своего размера. Что там? Не надо его брать! Влажные щелчки переходят в визг на изнанке черепа: «Вор! ТВОЙ ХОЗЯИН — ВОР!» Мир крутанулся. Владеющий Копьем открыл глаза. Лежащий перед ним х’уман слабо подергивался, излучая резкий запах страха. В его голове, в такт биения такого маленького и такого слабого сердца, сплетался и расплетался огненный клубок боли, и это было сла-а-адко. Хотелось продолжать. Владеющий Копьем потянулся вперед, размыкая силки и освобождая х’уман руки и ноги. Тот сразу приподнялся и тронул себя руками за лицо. Потрогал странный, выпирающий орган посреди него. На смешных, бесполезных для боя пальцах осталась жидкость. «Красная, — вспомнил Владеющий Копьем, — у х’уман она красная и пахнет, как свежезаточенный клинок». — Кик’трит’ха-а, — озвучил его мысли х’уман, бессмысленно моргая, и Владеющий Копьем понял, что залез в него слишком глубоко. Но можно же еще чуточку глубже? Идея родилась спонтанно, даже не оформившись до конца, а х’уман уже сел и потянулся вперед. Смешные пальцы прощупали края стыков шлема, нашли кнопку и нажали. Лицевая часть отъехала назад, мир расцветился всеми оттенками Охоты. Владеющий Копьем подумал: «Дотронься», — и сразу почувствовал. Такого касания он ожидал: рука х’уман, мелкая и смешная, оказалась... Он не знал нужного определения, но его знал х’уман. — Мра-ах’кй, — произнес Владеющий Копьем. Мра-ах’кй — это как пьод — слабое мясо не достойное стать трофеем, через чужой разум осознал он, но, одновременно, это хорошо. Приятно. — Мра-ах... — пробормотал Владеющий Копьем, потираясь о чужую жалкую, но очень хорошую руку, пытаясь погрузиться в ощущение целиком. Интересно, а другой х’уман такой же? Мра-ах’кй ли все х’уман? И везде?.. Нет! Неправильно! Слишком! Слишком глубоко! Его словно закружила какая-то адская карусель и так же резко остановилась. Йонге взвыл, испытывая ощущения, похожие на перегрузку под 15g: глазные яблоки словно вбили в череп, в пересохшем рту вдруг стало мокро и солено, все тело превратилось в кисель. — Пилот Йхо-онхе, — раздалось сверху, — поднимайся, жалкий кусок мяса. «Это просто галлюцинации, — решил Йонге. — Надо немного полежать, и они уйдут». — Не заставляй повторять дважды, тупица! — повторили сверху, и Йонге медленно приоткрыл левый глаз. В воздухе по-прежнему плавали фосфоресцирующие частицы, в свете которых фигура стоящего над ним яутжа выглядела особенно монументально. Слегка растопыренные внешние челюсти раздраженно подрагивали: слабый человек отдыхал слишком долго и теперь его задерживал. Йонге медленно моргнул. — Не изображай то, чего нет, — рявкнул яутжа. — Я не сломал тебя, только немного погнул, так что вставай. Черный чемодан в техотсеке Ярости... Нет, как ты говоришь? Ф’ху-урийа? Твой корабль и груз. Ты должен показать мне его. «Откуда он знает про груз?» — отстраненно удивился Йонге. Яутжа всхрапнул, молниеносно схватил его за ворот куртки, вздернул на ноги и потащил. — Эй! — сразу возмутился Йонге, пытаясь попасть в ритм, переставляя ноги, и тут же затих. В другой руке яутжа держал мешок с по-прежнему находящимся в отключке Рудольфом. Но кто такой был этот Рудольф, и откуда Йонге его знал? Дорога наверх ему запомнилась плохо, а вот периодически прилетавшие сзади тычки и ворчание про слабые мозги и бесполезные задницы — очень даже. А потом они уперлись в стену. Здоровенная, раза в три больше его собственной, ручища схватила Йонге за запястье и хлопнула ей по сенсору. Сенсор ожил, считывая биометрику, и ворота внутреннего шлюза медленно разъехались. — Ух ты! — удивился Йонге. Прямо так, за ручку, яутжа провел его мимо складского отсека, немного притормозил у жилого, но почти сразу передумал и потащил дальше. Мешок с Рудольфом ехал в арьергарде, периодически находя и задевая какие-то углы, и издаваемый им в эти моменты звук заставлял Йонге сдерживать смех. Рудольф вечно находил каких-то проблем себе на задницу. Наверное, из-за мерзкого характера — явного и отнюдь не единственного дефекта в его генетической карте. Но, все-таки, кем был этот Рудольф? Так звали кого-то из команды Галифрея? Сосредоточиться на чем-то было так сложно... В голове будто шуршало на трех разных частотах. Чтобы доказать себе, что все в порядке, Йонге начал про себя перечислять фамилии ребят из его звена: Бауэр, Бом, Вагнер, Фишер, Кох, Мюллер... В своем перечислении он как раз добрался до Хоффмана и Шнайдер, когда понял, что Владеющий Копьем притащил их с Руди обратно в медотсек. Тут творилось черти что. Заляпанный чем-то стерилизатор, всюду какие-то ошметки... А раскрытая ванна вообще тянула на межгалактическое преступление! — Сейчас мы ее песочком, покрасим и УНИЧТОЖИМ ВО СЛАВУ МАТЕРЕЙ!! ХА! — развеселился Йонге, но яутжа с упорством шагающего танка потянул его дальше, в душевую. Внутри душевой Йонге ждало следующее потрясение: вид разбитого зеркала задел сразу все струны души. — Чьих лап дело?! — возмутился он и понял, что сам дал ответ на свой вопрос. — Зараза! Сволочь зеленорылая! Новый шкафчик! Чтобы до конца стандартных суток вернул мне двести мультийен, или ты больше не Достойный Сын Великой Матери! Яутжа утробно зарычал и втолкнул его в кабинку. — Не твои мысли и не твоя память, тупой х’уман! Сосредоточься и не беси меня или распотрошу! — Еще чего! — в ответ заорал Йонге. — Разбежался! Сначала ты, трусливая личинка, должен вызвать меня на поединок че... а-а-арлх! Договорить ему не дала струя воды, ударившая прямо в лицо. Йонге едва не захлебнулся. Замотал руками, отвернул голову, но струя нашла его снова. — Сосредоточь свой мелкий разум! — рявкнул вооруженный шлангом яутжа. — Или сломаешься! — М-м-м! — Йонге зажмурился. В чем-то крокодилья рожа была права: ему надо было срочно собрать себя в кучу. Но в голову будто накачали летучего газа, и она казалась слишком легкой и слишком маленькой для того, что в ней теперь помещалось. Еще немного, и разойдется по швам... Йонге приоткрыл рот, чтобы вздохнуть, но в него снова попала вода. Он машинально сглотнул и вдруг понял: вода! Пить! Как же сильно ему хотелось пить! Йонге принялся жадно глотать и глотал до тех пор, пока желудок не решил, что с него хватит и принялся выплескивать воду обратно. Йонге согнулся пополам, мокрая куртка натянулась на спине, и вместе с этим ощущением из глубин разума всплыло осознание: он стоит в душевой кабинке полностью одетый и в обуви, а снаружи его поливает чертова ящерица! — Вымойся, — будто в ответ на его мысли рыкнула эта самая ящерица, — от тебя воняет! — От тебя тоже, знаешь ли, не ромашками пахнет! — хрипло парировал Йонге. И понял, что переругивается с инопланетчиком так, как будто знает его уже лет десять. — Чушь! — яутжа гневно растопырил внешние челюсти. — Пахни я чем-то, моя маскировка была бы несовершенна, а она совершенна, тупица! — Да ты задолбал обзыва-а-а-арл-л! — Вода снова попала ему прямо в рот, и Йонге поспешил отвернуться к стене. Теперь струя била между лопаток, но напор постепенно снижался: запас в баке явно таял. А еще одежда неприятно липла к телу и оттягивала руки и ноги к земле. Вспомнилось, как много за последние пару суток его валяли по грязи, пыли и слизи, и резко захотелось помыться. Йонге принялся неловко стаскивать куртку и ботинки. — Воду выруби! — крикнул он яутжа. Тот недовольно заворчал, но воду все-таки прикрыл, и в голове стало чуточку тише. Отпихнув ботинки в угол, Йонге на несколько секунд завис, держа в руках насквозь промокшую и всерьез подранную куртку. Жадность шепнула: «Натуральная кожа», — но Йонге мысленно придавил ее большим пальцем и присовокупил куртку к ботинкам. Следом полетели носки и успевшая сжать его в удушающих объятьях футболка. Йонге взялся за пуговицу на брюках, но тут же отпустил ее. Что-то в голове истошно и на разные лады завопило: «Не смей!» — и Йонге поспешил потянуться к дозатору за мылом. Яростно намылил голову и грудь, аккуратно обошел кругом рану на плече и, после недолгих размышлений, все-таки сунул руку в штаны и намылил член и яйца. Настроение сразу сделалось лучше. Мыло приятно пузырилось, отшелушивая все лишнее, пена росла и щекотала кожу, фруктовый запах щекотал ноздри. Несколько мгновений Йонге бессмысленно наслаждался жизнью и тем, как затихает лишний шум в голове, но потом строго напомнил себе, что торчать здесь долго нельзя, потому что... Вместо чего-то конкретного на ум пришел спутанный клубок причин, в самом центре которого пульсировало что-то про... недостойный объект? Йонге потряс головой разбрызгивая пену во все стороны и полуобернулся к яутжа: — Эй, воду вклю....чай... Владеющий Копьем исчез. Шланг от распылителя с безжалостно отодранной лейкой валялся на полу, и из него тонкой змейкой вытекала прозрачная струйка. Йонге медленно огляделся по сторонам. — Какого... Воздух едва ощутимо качнулся напротив лица, и Йонге почти подскочил на месте, но отступать было некуда: он ударился о стену лопатками и замер. Зрение утверждало, что кроме него в кабинке никого не было и перед ним только пустота, никаких Охотников, но какое-то шестое чувство, само собой возникшее на месте почти затихшего постороннего шуршания в голове, твердило, что вот он, меньше чем в полуметре пыхтит под своей стремной маской и думает, на какие составные части лучше разделить пилота первого класса Йонге Далине. Йонге быстро прикинул на какой высоте должна зависнуть эта самая маска и ткнул туда кулаком. Кулак ухнул в пустоту: яутжа уклонился, едва колыхнув воздух. Йонге оскалился: — Кончай придуриваться! Это не достойно! Он попробовал достать хамло снова, но тут пустота схватила Йонге за запястье и впечатала его в стену. — Тих-хо, — прошипела она. — Не ш-шевелис-сь. Маскировка спадала плавающими пятнами, и выглядело это жутковато. Появившаяся лишь наполовину маска склонилась к лицу Йонге. Все еще невидимой рукой яутжа нажал на какие-то кнопки на ней, и массивная с виду лицевая часть сдвинулась назад и сложилась сама в себя. Йонге снова смог полюбоваться на страшную, зеленую рожу. Яутжа растопырил внешние челюсти, приоткрыл внутренние и часто, свистяще задышал. — Хорош-шо пахнеш-шь, — сообщил он после нескольких повторений. — Ярос-сть лучше, чем с-страх. Что ответить на такое, Йонге не знал, поэтому просто оскалился. Черные пластины на свободной руке яутжа сложились так же, как маска: волнистые сегменты вдвинулись друг в друга и открыли покрытую пятнами и темными наростами лапищу. Лапища медленно легла на грудь Йонге, чуть повыше сердца. Надавила... — Мра-ах’кй... — захрипел яутжа. Щелеподобные зрачки расширились. — Через броню не ощутить. Ты везде такой? Жесткая, покрытая мозолями ладонь поехала вниз, слегка царапая и добавляя ощущений, по пути задела сосок, остановилась на мышцах пресса и аккуратно надавила снова. — О-очень мра-ах’кй. Йонге не удержался от удивленного смешка и посмотрел вниз. Сквозь кожу явственно проступали кубики мышц, так что считать его «мягким» было как минимум странно. Хотя, все познается в сравнении. Тем более, что в жизни Йонге в последнее время было слишком много странностей. Чего стоила одна только мешанина в голове, тараторящая на разные голоса. Один из этих голосов, подозрительно похожий на его собственный, надрывался: «Твою мать! Хватит! Перестань!» Но что-то другое, что было гораздо больше и сильнее этого голоса, в это время почти корчилось от удовольствия и просило: «Еще!» Мозоли проехались по животу вниз, скользнули вбок и перестали ощущаться: когтистая ладонь сползла на упакованную в штаны задницу и крепко ее сжала. «Да эта тварь меня лапает!» — возмутился кто-то с голосом Йонге. — А-а... — застонал Йонге, запрокидывая голову и закатывая глаза. Яутжа вдавил его в стену и склонился к лицу, тихо рыча. Йонге потянул воздух носом. Хотя бы в одном он оказался прав: Охотник действительно не пах ромашками. Из его пасти тянуло ацетоном, а от него самого несло чем-то таким, от чего волоски на шее вставали дыбом. — Йхо-о-о... — прохрипели сверху, и Йонге не удержался: глянул на него. Перекошенная от удовольствия и перепачканная мыльной пеной рожа смотрелась уморительно. «Урод», — шепнуло нечто с голосом Йонге, но то, другое, большое и безымянное, что занимало почти всю его голову, быстро задушило эту мысль и буквально толкнуло вперед. Йонге протянул свободную руку и схватил яутжа за перепонку внешней челюсти. Тот довольно заворчал, глаза прикрылись мутной пленкой третьего века, и Йонге аккуратно ощупал добычу. Кожа на перепонке оказалась на удивление непротивной: никаких слюней, чешуи или наростов, только гладкая, почти бархатистая шкура, чем-то напоминавшая его испорченную куртку. Повинуясь вдруг возникшему наитию, Йонге с силой провел по ней костяшками и ухватил Охотника за ближайший дредлок. Яутжа всхрапнул и крепче стиснул его задницу. — Ох! — из груди сам собой вырвался блаженный вздох, спина выгнулась. Йонге сделалось страшно, стыдно, и очень хорошо одновременно. Дредлок в правой руке ощущался, как бархат, зажатая в чужой лапище левая рука, казалась нещадно стимулируемой эрогенной зоной, собственный пульс грохотал в ушах, и Йонге хотелось... хотелось... — А-а-а-а! — донеслось из медбокса. Йонге встрепенулся. Терзавшее его еще мгновение назад странное возбуждение вдруг схлынуло. Яутжа над ним недовольно зашипел, и Йонге выпустил дредлок. — А-а-а! — крик повторился снова, и Йонге едва не упал: Охотник резко от него отлепился, отпустил запястье, и остатки смутной дрожи как рукой сняло. Чистым усилием воли Йонге заставил себя выпрямить колени и едва успел зажмуриться, когда яутжа резко затряс башкой, сбивая налипшую пену. Кое-как почистившись и не удостоив Йонге даже взглядом, Охотник решительно направился вон. Дверь за ним опустилась обратно в пазы, и Йонге остался наедине со странным ощущением, будто из него вырвали кусок мяса. И не откуда-то конкретно, а из всего тела разом. Он изо всех сил сжал зубы, пытаясь не взвыть от жуткого чувства потери, и тут у него в шее вновь ожил имплант. Нити затрепетали, и странное чувство отступило перед простым, физическим дискомфортом. На негнущихся ногах Йонге кое-как доплелся до шланга распылителя, подобрал его, выкрутил вентиль и сунулся под струю воды. В процессе обмывания выяснилось, что яутжа порвал ему штаны: дырки и слегка зудящие царапины на заднице на мгновение ошарашили Йонге, но клятый имплант буквально вытолкнул его в сторону медбокса, и удивление пришлось на время отставить в сторону. Йонге медленно прошлепал к выходу, но от открывшегося ему там зрелища едва не ввалился обратно в душевую. Яутжа задумчивым видом замер над мешком. Мешок дергался (сквозь ткань угадывались взбрыкивающие ноги) и орал, но потом вдруг затих, запыхтел, и изнутри отчетливо донеслись звуки блева. Через мгновение участок ткани примерно в том же районе зашипел, растворился, и наружу выползла частица калхи. Замерла, пошла рябью, будто осматриваясь, и торопливо поползла мимо. Внутри блеснул перемолотый до состояния крошева осколок обшивки дестра. Йонге встрепенулся. — Мешок открывай! — рыкнул он на яутжа. — Он же там заживо поджарится! Охотник смерил его ледяным взглядом, в котором явно читалось, что он думает об указаниях от представителей всяких низших рас, но клыки насмешливо шевельнулись («Как я это понял?» — задумался Йонге), он поддел застежку когтями ноги и буквально вскрыл мешок. Тот распался на две половины, и стала видна ошарашенная и слегка ошпаренная рожа берлинца. — Что за дерьм... — начал он и тут же прервался на очередной рвотный позыв.