Страна чудаков

— Я сказал... кха! Вылезай из моей головы! Тьфу! Он наверняка ругался бы куда больше, но ему мешала необходимость постоянно сплевывать зеленоватые сгустки. Не в силах наблюдать за тем, как эта дрянь ползает по полу, Йонге всучил ему стеклянную миску, в которой обычно разогревали жратву. Калхи, как ни странно, эти условия пришлись по душе. По крайней мере, из миски он выбираться не спешил, только перемещался внутри по кругу, отчего переваренные им в пыль кусочки металла закручивались внутри причудливыми, блестящими спиралями. — Молчать, мясо! — рычал яутжа, хватаясь за висящий на поясе здоровенный тесак. — Знай свое место! Наконец-то обряженный во все чистое и не драное Йонге сидел между ними, а напротив него, на столе, стоял тот самый, принесший столько горя черный чемоданчик. О его мерзком содержимом Йонге предпочитал не думать, хотя в ушах до сих пор стояло мерзкое чавканье, с которым слегка разошлись кожистые лепестки, когда их слегка отпустил созданный внутри чемоданчика убийственный холод. Охотника же, напротив, это привело в ничем не сдерживаемый восторг, и он тут же принялся связываться со своими «братьями», изучавшими какие-то другие участки планеты. Прибытие «братьев» должно было состояться часа через три, и это дало Йонге возможность заняться насущными делами: сгрызть пищевой батончик, переодеться, снабдить одеждой берлинца, мелочно позавидовать тому, как натягивается на его плечах принадлежащая Йонге футболка, ужаснуться тому, как много имплантов торчит из этих самых плеч, и, наконец, как следует порефлексировать над основными проблемами, которых набралось целых пять. Первая: берлинец по-прежнему говорит с акцентом, но по-своему больше не ругается. Вторая: Йонге прекрасно понимает речь яутжа, хотя вживленный в ухо синхроник даже не поскрипывает. Третья: яутжа и берлинец его бесят, но ненависти к ним он не испытывает, и у него вообще есть странное ощущение, что они знакомы уже очень и очень давно. Четвертая: он больше не переживает за свою жизнь. И пятая, объединившая все предыдущие и превосходно сформулированная Рудольфом... Йонге раздраженно потер виски. Стоило берлинцу немного очухаться, как в голове немного просветлело, и это было и хорошо, и плохо одновременно. Состояние отупения и полнейшей каши вместо мозгов было ужасным, но осознание, что часть воспоминаний, ощущавшихся как свои, вовсе ему не принадлежит — было еще хуже. — Я с ним согласен! — Йонге ткнул в берлинца пальцем, твердо решив не использовать имена, которые он знал, но которые ему не сообщили. — И, вообще, забирай эту хреновину, — Йонге кивнул на чемоданчик, — и вали с ней к своим родственникам! Яутжа перевел на него взгляд и громогласно фыркнул. — Идиот. Он молниеносным движением выбросил вперед руку и ткнул Йонге в лоб тыльной стороной когтя. Йонге даже не дернулся и, поняв это, ужаснулся: сидящий рядом с ним убийца-потрошитель в принципе не воспринимался как что-то опасное. — Мне нужно то, что здесь, — Коготь двинулся вверх-вниз, запустив по спине приятную волну мурашек. — А тебе нужна твоя месть, верно, Йхо-онхе? Йонге вспыхнул. Идея мести Татуированному на мгновение захватила его целиком. Перерезать ему глотку! Нет. Поджарить. Медленно... Внешние челюсти Охотника дрогнули и раскрылись в жутковатом подобии человечьей ухмылки. — Месть сладка-а-а, — пророкотал он. — Это все безумно романтично... Кха! Но при чем тут я? — берлинец поставил миску перед собой и тяжело оперся на столешницу локтями. Смотрел он, при этом, почему-то на Йонге. — У вас тут, я смотрю, полное взаимопонимание и любовь до гроба, а мне до этого дела нет. Так что давай-ка ключики от твоего драндулета и всего вам хорошего. Он смачно харкнул, сплюнул, и еще один кусочек калхи присоединился к собратьям в миске. — Еще один идиот! — Яутжа протянул другую руку и отвесил белобрысому щелбана. Тот потрясенно на него вытаращился и медленно потер лоб: видимо, тоже не почувствовал опасности. — Куда идет он, туда идешь и ты. Или ты уже забыл... Он выразительно провел по кольцам брони на шее кончиком когтя, и Йонге с берлинцем одновременно схватились за импланты. Ощущение натягивающегося поводка было не сравнить ни с чем. Яутжа тоже уже смог пронаблюдать производимый ими эффект, когда ему надоело ждать, пока люди оклемаются, и он решил просто оттащить Йонге к Фурии. Одного. Прямо за пояс слегка подранных штанов. Через пять метров Йонге забыл, что на нем нет обуви и штаны отчаянно врезаются в пах. Через десять — боль в яйцах и передавленном члене стала мелкой и незначительной, потому что в груди вспыхнуло так, будто туда воткнули нож и медленно его там провернули. Через пятнадцать — в коридор из медбокса, захлебываясь зеленой жижей, кое-как выполз берлинец. — Хотя, посмотреть на ваши мучения еще раз — будет интересно, — заявил яутжа. — Лучше не надо, — сразу возразил Йонге. Отголоски первого (и, он надеялся, последнего) опыта до сих пор гуляли по телу, так что повторять его определенно не хотелось. — А я разберусь с этой дрянью! — снова оживился берлинец. — Вот сейчас... Кха! Проблююсь... до конца... Кха! — Он снова метнул злобный взгляд в сторону Йонге. — И пойду разбираться! — Разбираться. — Яутжа фыркнул. — Ты механик, не врачеватель. А среди прибывших со мной братьев есть великий ум, способный извлечь устройство. На последних словах он буквально раздулся от гордости: Йонге видел, как слегка раздвинулись сегменты черной брони на груди и плечах. Невольно захотелось потыкать в них пальцем. — Великий ум... — передразнил его берлинец и снова сплюнул в миску. — Тоже мне... Ну, даже если он их вытащит, дальше что? — Дальше ты, слабый человечишка, сможешь отправиться куда захочешь, — яутжа отмахнулся от него ленивым жестом. — А я? — сразу встревожился Йонге. Охотник перевел на него взгляд и медленно растянул перепонки внешних челюстей. — А ты укажешь мне расположение того, кто передал тебе эту форму киан’де, — яутжа показал на чемоданчик, — и сможешь сделать выбор: месть за твоих братьев или трусливый бег вслед за биэ-элобрыс-сым. Перепонки челюстей натянулись до полупрозрачности, и он прерывисто заклекотал-засмеялся. — Ты как меня назвал?! — возмутился берлинец. Йонге же испытал приступ мгновенного облегчения, тут же сменившегося беспокойством: одна только мысль, что в нем будет ковыряться какая-то клыкастая тварь, пугала. — А если у него не выйдет? — озвучил он часть своих опасений. — Если твой дружбан облажается? — Тогда это сделает другой великий ум на моей родине! Ты, х’уман, пусть и не охотник, но причинил множество смертей! Так почему ты до сих пор настолько труслив?! — У нас это называется «инстинкт самосохранения»! — ответно возмутился Йонге, явно презрев этот самый инстинкт. Но опасность по-прежнему не ощущалась, а значит, это было не так важно. — А-ахар-рх! — Охотник одним глухим взревом выразил все, что он думает о таких особенностях людской психологии, и решительно поднялся из-за стола. — Трусость и бесчестие, вот что это! — добавил он, отошел к кухонным шкафчикам и принялся в них сосредоточенно рыться. Судя по виду, он точно знал, что искал, и Йонге передернулся от мысли, что это знание было вытащено у него из башки. — Между прочим, на твоем месте, я бы этой полосатой падле не доверял, — вполголоса сообщил берлинец, слегка отвлекая Йонге от тяжких дум. — Это у них для виду... Кха! Тьфу! Воинский кодекс, куча сраных правил, а на деле... Яутжа вдруг прекратил рыться и лениво к нему обернулся. В бронированной лапище был зажат уже слегка развернутый пищевой брикет, от одного вида которого у Йонге заурчало в животе. — Первое: на мне нет полос, а ты глуп, как скриль. Второе: ты, насекомое, хочешь, чтобы я дал тебе слово воина? — Он поднес брикет к пасти и решительно перекусил его пополам. От сопровождавшего укус характерного хруста, Йонге скривился, бросил короткий взгляд на берлинца и увидел на его лице похожее выражение. — А ты хочешь, чтобы я повторил?! — берлинец зло прищурился. — Врете вы будь здоров! Так с чего бы нам тебе верить?! С полминуты прошло в молчании: буквально всосав кусок брикета, яутжа неторопливо его перемалывал. Потом заговорил снова, показав на берлинца пальцем. — Не лги сам, пьод. Ты сражался с нашей расой бок о бок. И пусть те недостойные сыновья личинок были не воинами, а лишь торговцами смертью, они тоже всегда держали слово, и ты об этом знаешь. Берлинец побагровел. — Я же сказал: вылезай из моей головы, жаба! — Потерпишь, — яутжа уже привычно осклабился. — Это временно. И можешь так не переживать за свою жалкую жизнь. Я принес уже достаточно черепов х’уман к трону великой матери. Второй кусок брикета отправился к нему в пасть вслед за первым, а Йонге призадумался. Замечание про черепа он благоразумно решил пропустить мимо ушей и вместо этого начал размышлять о доверии. Конечно, ему не требовались советы всяких тупоумных берлинцев. Йонге не доверял никому, включая собственных родителей, чего уж говорить о каком-то гребаном Охотнике? Но даже сейчас, после того как ему слегка полегчало и он уже мог четко отделить свои мысли от посторонних, у него все равно осталось это странное чувство, будто между ним и яутжа словно натянута нить. И стоит только за нее потянуть... На ум мигом пришла сцена в душевой, и Йонге беспомощно оглянулся. Ему срочно надо было на что-нибудь отвлечься! Взгляд сам упал на по-прежнему стоящий перед ним чемоданчик, и Йонге с упорством утопающего отчаянно схватился за норовящую ускользнуть мысль. Как Охотник назвал его содержимое?.. — Погоди, — его вдруг осенило. — Ты сказал «каинде». Так значит, то, что вот там, — Йонге показал на чемоданчик, — это то, что ты здесь искал?! — Киан’де, — спокойно поправил его яутжа. — И не он сам, а лишь одна из промежуточных форм. Хочешь взглянуть на остальные? *** Заботливо продемонстрированные в полный рост формы — впечатляли. Особенно последняя, раза в четыре больше самого Охотника и с подобием короны на вытянутой, безглазой башке. — Кор-ролева... — пророкотал яутжа, и Йонге вдруг почувствовал странное, нездоровое возбуждение. Явно чужое, потому что его самого почти полностью захватил ужас от увиденного. Все до единой формы, у которых было всего четыре лапы, были до безумия похожи на... Их с берлинцем взгляды пересеклись, и на чужом лице Йонге увидел отголосок своих эмоций. — Что это за дерьми... — начал берлинец, но яутжа его перебил. — Да, те, что пытались охотиться на вас — похожи. — Он свернул зловеще-красную голограмму и защелкнул тяжелый наруч. — Но они — имитация. Истинная форма — тут, — черный коготь постучал по чемоданчику. — Хотя, поохотиться на имитацию будет тоже интересно. — То есть, из яйца вылупится вот эта самая королева? — усомнился Йонге. — Нет, тупица. Из яйца появится промежуточная форма, которую я показывал в начале. Затем, из промежуточной формы рождается зверь. И если зверь найдет сильную добычу, много сильной добычи, то он может стать королевой. — Да какая разница, откуда берется эта тварь?! — вспылил берлинец, буквально подскочив на стуле. — Те мудаки, что едва меня не грохнули, из-за которых у меня дырки в пузе и из-за которых я торчу хрен знает где и хрен знает с кем, искали вот это?! — он кивнул на чемоданчик и с ненавистью уставился на Йонге. — Им не нужна была жратва для их сраного Орфага, им нужен был твой груз! Это из-за тебя я во всем этом дерьме, падла! Пару секунд Йонге просто смотрел на него, переваривая информацию. Если пандориане действительно искали груз, то все те, кого они убили... И как они вообще узнали... Хотя, стоп! — Из-за меня?! Думаешь, я совсем идиот?! Жаки впаяли тебе срок точно так же, как впаяли его мне! Только у тебя он раза так в три длиннее! Да еще в «четверке»! Лучше скажи спасибо, что ты на меня напоролся! — Ох, да. Какой я везучий... Как будто моя «четверка» так сильно отличается от твоей «пятерки», — съязвил берлинец. — Еще как отличается, и тебе это прекрасно известно! — Что за цифры, х’уман? — заинтересовался слегка позабытый ими яутжа. — Индексы безопасности зон внутри границ Фузии, — буркнул Йонге. — Что за глупое изобретение? — удивился яутжа. — Отвали. — Тьфу! Да плевал я на эти зоны! — снова взялся за свое берлинец, после вынужденного перерыва на стравливание еще одной частицы калхи. — Даже если бы мне дали срок за внешним кольцом! Думаешь, я собирался что-то там отрабатывать?! Ха! У меня все было схвачено! — Ну конечно, — усомнился Йонге. — Схвачено! — повторил берлинец. — Ближайшая узловая, пара сотен тысяч мультийен и прощай контракт! А из-за тебя... Он развел руками, как бы демонстрируя объем сделанного Йонге дерьмища. Йонге заскрипел зубами. — Думаешь, мне этого хотелось?! Думаешь, я знал, что там?! — он едва удержался от того, чтобы двинуть по чемоданчику или чужой роже кулаком. — Мне просто всучили этот гребаный груз и сказали его доставить! Если бы я отказался, меня бы просто грохнули! — Лучше бы грохнули! — отрезал берлинец, сверкая глазами. Йонге медленно выдохнул через нос. И без того слегка пульсировавшие во время перепалки мононити грозили вот-вот разойтись окончательно. Без сомнений, белобрысый мудила сейчас страдал от того же самого, и Йонге испытывал по этому поводу злорадство напополам с удовлетворением. Сбоку раздался хруст, и он обернулся на звук, машинально отметив, что берлинец делает то же самое. — Продолжайте же, х’уман! — почти торжественно объявил яутжа, откусывая еще кусок от свежего пищбрикета и похрустывая им. — Если вы решитесь на достойную схватку на смерть, я выступлю вашим арбитром! Последовавшую дискуссию на повышенных тонах пришлось резко прервать из-за внезапно свалившегося сообщения от «братьев», что они прибудут в точку встречи несколько раньше запланированного времени. Яутжа сразу развил бурную деятельность, вооружился чемоданчиком и, забыв про здравый смысл и технику безопасности, принялся подпинывать им людей в нужном направлении. Даже в созданной им атмосфере аврала, Йонге умудрился выудить из кухонных шкафов еще пару батончиков и бутылок изотоника (он здраво решил, что на яутском корабле такого точно не найдется), проследить за тем, чтобы берлинец вылил калхи из миски обратно в ванну, закрыть базу на все замки, припечатать сверху и расстроиться в процессе: царапины от когтей на контактной панели явственно свидетельствовали, что все навороченные средства защиты для некоторых — не более чем условность. Но толком порефлексировать ему не дали. Где-то метрах в пятидесяти от входа, заботливо припрятанный за куском скалы обнаружился яутский скутер. По крайней мере, больше всего эта хреновина напоминала именно его. Модель из тех, что были в моде лет двадцать назад. Ее несуразный вид задел его чувство прекрасного, и Йонге поморщился. Зато у берлинца от такого зрелища буквально случился припадок. Йонге присмотрелся, приметил нервно подрагивающие пальцы, остекленевший взгляд и выступившую в уголках губ слюну, и про себя решил, что имеет дело с серьезным случаем психического расстройства. Интерес белобрысого к имплантам в его спине сразу заиграл новыми, садистскими красками. — Садитесь! — распорядился яутжа. Йонге остался стоять как столб, берлинец сделал было шаг, но тоже сразу тормознул. — На это? — для верности, Йонге показал на «скутер» большим пальцем. Он явно был рассчитан только на одного ездока. — Сидение раскладывается, вам хватит места, — любезно пояснил яутжа и совсем не любезно попытался наподдать Йонге ногой. Йонге увернулся и высказал свое решительное «нет»: он не собирался переться на непонятной колымаге по покрытой стеклянной коркой пустыне, параллельно задыхаясь от жары и недостатка кислорода и прижимаясь к откровенно неприятным ему существам. — Мы полетим, — объявил он, широким жестом указав на слегка расплывшийся в перегретом воздухе изящный силуэт фурии. — Я не оставлю здесь технику! — взревел из-под маски яутжа. — Значит, мы погрузим ее внутрь! — отрезал Йонге. Яутжа недовольно заворчал, но, судя по отголоскам его эмоций, от которых мозги, столкнувшись с совершенно чуждой системой понятий и ценностей, слегка съезжали набок, делал это только для того, чтобы не уронить свой авторитет перед тупыми и ничтожными людишками, так что на оскорбление про сношения с личинками неких гадов Йонге решил просто не обращать внимание. Основному испытанию его терпение подверглось время погрузки. Охотник снова убрал маску и вдохновенно поминал всех родственников Йонге, включая далеких предков, от которых он — по мнению яутжа — и унаследовал свою тупость. Йонге скрипел зубами, нервно постукивал пальцем по предплечью, но рот не раскрывал: геометрия скутера упорно не хотела укладываться в геометрию более чем скромного грузового отсека ласточки, в котором отродясь не путешествовало ничего более габаритного, чем замороженный человеческий труп. Фурия была создана не для перевозки грузов, а для быстрых полетов и эффектных разборок с прочим мелким и средним птичником. Берлинец поначалу тоже наблюдал за процессом молча, продолжая слегка пускать слюни на чужую технику, но когда вконец озверевший яутжа резко вписался в шлюзовую створку, резко опомнился и бросился помогать. Под его чутким руководством, выражаемым, в основном, в отборной матерщине и рявкающим командам, дело пошло куда быстрее, и скутер наконец оказался внутри. Дальше предстояло решить новую проблему: как разместить здоровенного инопланетчика в рассчитанной только на троих человек рубке. С размаху опустившись в единственно свободное кресло, тот отломал ручку, наконец заставив Йонге вспылить вслух. — Сука! — Йонге поднял контактный хомут и резко развернулся к недоуменно разглядывавшему отломившившийся подлокотник яутжа. — Твою мать! Раз ты даже сесть нормально не можешь, то вали в грузовой отсек к своей сраной хренови... Закончить ругательство ему не дали кончики длинных, двойных лезвий, выскочивших у яутжа из наруча и упершихся в шею прямо под подбородком. — Не оскорбляй женщин, падаль, — прокурлыкал Охотник. Наведенное чувство привычки и безопасности — Йонге только сейчас понял насколько искусственным и сильным оно было — исчезло. На лбу мигом выступил пот, по спине разбежались ледяные мурашки. Йонге нервно сглотнул. — И не думай о себе слишком много. Другая лапища яутжа легла на пока еще целый подлокотник, надавила и выдрала его прямо с крепежами. Подлокотник с грохотом врезался в основание кресла и повис на куске имитирующей кожу обивки. Йонге сжал зубы и уставился в слегка прищуренные желтые зенки. — Если что, я могу посидеть в грузовом отсеке, — вдруг заявил берлинец. Яутжа перевел на него взгляд, и Йонге последовал его примеру. Белобрысый полубезумно скалился во все тридцать два и медленно моргал. Небесно-голубые глаза неестественно блестели, казавшись стеклянными. Охотник растопырил было внешние челюсти, но от такого зрелища быстро схлопнул их и фыркнул. — Нет. — Он шевельнул рукой, и причудливое орудие убийства убралось от шеи Йонге, почти мгновенно вдвинувшись обратно в наруч. — Я не потерплю больше промедлений. Мы полетим сейчас, пока вы еще не исчерпали мое терпение, тупые х’уман. Установив иерархию, он откинулся на спинку кресла и сложил руки на груди. — Неси нас к оазису Йхо-онхе. Или я займу твое место. Конечно, нужно было выполнить его команду, но Йонге медлил. Лишившись успокоительного «костыля», разум метался между возможными решениями: сделать, как он говорит, дать отпор, звать на помощь власти, сдаться Татуированному, попробовать сбежать... — Неси нас к оазису, — снова повторил яутжа. — Сейчас. Новое вторжение в свой разум Йонге почувствовал иначе, чем в первый раз: не было ни грозящей разорвать голову боли, которую он теперь помнил, ни вспыхивающих перед глазами фрагментов воспоминаний. Что-то мягко коснулось его затылка, словно поворошив волосы, и все сомнения ушли. «Нет! Неправильно! Хватит!» — подумал Йонге, и эта мысль ушла тоже. Он развернул кресло, опустил контактный хомут и отдал фурии команды на старт. *** Назвать то место, куда они прилетели «оазисом» мог только яутжа. Йонге рассеянно поглядывал на сплавившийся в стекло песок, груду похожих на песчаник камней и плещущийся между ними небольшой серный источник. Пар от него поднимался высоко в воздух, распространяя вокруг мерзкий запах тухлятины, от которого не спасала даже натянутая до переносицы футболка. Но куда больше этих временных неудобств или даже скорого прибытия остальных Охотников Йонге волновали то и дело вспыхивающие на линии горизонта зарницы. С небольшого возвышения, на котором покоился «оазис» они казались редкими вспышками, окрашивающими далекие облака в необычные для Карис оттенки розового и фиолетового, а вот с высоты в сто километров... Йонге отпустило только тогда, когда опоры фурии коснулись земли. Он больше не чувствовал себя бездушным придатком к машине, чьи функции ограничены лишь поворотом джойстиков в нужном направлении и нажатии кнопок в верной последовательности, но до сих пор помнил картину, что открылась на главном дисплее, стоило фурии подняться в верхние слои атмосферы: в сторону «оазиса» медленно, но верно двигался очередной грозовой фронт, по виду — гораздо крупнее прошедшего здесь пару месяцев назад. Докатиться до них фронт должен был часа через два, не меньше, но Йонге не терпелось убраться отсюда как можно быстрее, обратно на базу или прочь с планеты. Второй вариант был даже предпочтительнее: с того момента, как его поймали жаки, прошло уже явно больше суток, а значит, Татуированный вовсю ищет и его, и чертов груз. И пусть стравить этого говнюка с яутжа и полюбоваться на результат было бы весело, Йонге не хотел еще и так испытывать судьбу. У него созрел относительно четкий план: сбыть Охотникам мерзкое яйцо, в обмен на него и информацию о Салли избавиться от мешающего жить импланта, добыть какую-нибудь колымагу и поскорее свалить на ней из сектора. Может даже вернуться домой, на Гаусс, все равно ни одна живая душа не знает о том, что у него там есть родственники. Если ни во что особо не лезть и нигде сильно не отсвечивать, все получится. Как там выразился яутжа: «Я принес достаточно человеческих черепов к трону матери»? Оставалось надеяться, что остальные Охотники успели сделать то же самое... Но где же они? — Ну и где же твои братцы? — будто прочитав его мысли, спросил берлинец. Он пристроил задницу на торчащем из стеклянной массы валуне где-то в половину своего роста и нервно постукивал по нему подошвами ботинок. Йонге окинул его взглядом и скривился. Должно быть, со стороны они выглядели презабавно. Одолженную у Йонге куртку тот снял и повесил на голову, чтобы прикрыть от солнца светлую макушку, но в остальном — сказывалась нелюбовь к возне с выбором одежды и привычка покупать понравившиеся модели пачками — они выглядели, как раздражающе неправильные близнецы. Один из которых — недовольный взгляд Йонге уже в который раз задержался на чужих бицепсах — явно перебарщивает с качалкой. — Прибудут вскорости, — Яутжа на мгновение отвлекся от созерцания каких-то документов и графиков, всплывавших над его наручем, и коротко зыркнул на берлинца. — Умерь свои страхи и заткнись. — Это не страх, а волнение! — Берлинец в последний раз ударил ногами по камню и спрыгнул вниз. — Разные вещи, между прочим! Яутжа громко фыркнул и снова погрузился в изучение своей таинственной херни, забавно отметая страницы в сторону кончиком когтя. На секунду Йонге показалось, что среди странно понятных и, одновременно, непонятных, похожих на сранье палочника символов, мелькнула картинка с человеческим мозгом, но Охотник тут же смахнул ее дальше. Как можно было прочитать и понять что-то с такой скоростью перелистывания? Наверняка, гнусная жаба занималась этой ерундой от скуки или пыталась впечатлить невольных зрителей. В этом случае, выходило у него плохо. Тоже не впечатлившись демонстрацией якобы превосходящего интеллекта, белобрысый несколько раз обошел инопланетчика кругом, после чего продолжил к нему приставать: — А у меня вопрос! Слышь?! Эй! Лицевые щетинки яутжа дрогнули, но когтистый палец упорно листал дальше. — Эй! — не желал успокаиваться берлинец. — Великий Воин, слышишь?! Это обращение внезапно подействовало. Яутжа сжал руку в кулак, и уныло-болотная голограмма с красными закорючками свернулась обратно в наруч. — Что тебе нужно, насекомое? Берлинец поправил норовившую слететь с головы куртку и оскалился. — Звать-то тебя как? Яутжа молча смотрел на него несколько секунд. Как показалось Йонге — озадаченно. — Зачем тебе это знание? — Затем. А вдруг я захочу пожаловаться на тебя в фузийский арбитраж? За нанесенный моральный ущерб? Яутжа медленно моргнул, потом растопырил внешние челюсти и громко заклекотал. — Смешная букашка! — Двойные лезвия выскочили из наруча, и Охотник сделал ими несколько резких движений, будто разрубал невидимого противника на четыре куска. — Как ты будешь жаловаться и взывать о помощи, если я разделаю тебя на части? — Ну, когда это еще будет... — снахальничал берлинец, покачиваясь с каблука на носок. — А звать тебя пока как-то надо. «Зачем ему это?» — подумал Йонге. Сам он хотел знать о своих случайных попутчиках как можно меньше. Да и тыканье палочкой в яутжа, особенно вызванное скукой, казалось занятием по опасности слишком близко граничащим с самоубийством. Яутжа, похоже, разделял его мнение: внешние клыки сошлись в кучку, лезвия с щелчком убрались обратно в наруч. — Ты, х’уман, — он указал на берлинца пальцем, длинный, черный коготь зловеще блеснул в лучах заходящего солнца — помни свое место. Невежливо спрашивать имена воинов. — А влезать ко мне в голову — вежливо? — сразу парировал тот. — Ты знаешь мое имя, а я твое — нет. Это же идет вразрез с вашим кодексом охоты, или как там его? Яутжа прищурился, в два шага оказался рядом с ним и навис сверху. — Ты, мягкотелый, будешь говорить мне о чести?! Берлинец уставился на него в ответ, и Йонге уже хотел лезть и разнимать их (мононити в шее начали медленно пульсировать), когда белобрысый вдруг заявил: — Насколько я мягкотелый ты еще не проверял. А ваш кодекс — он же распространяется на всех воинов, верно? Ты же видел, что тут? — Берлинец постучал себя пальцем по виску. — Скажешь, я не воин? Несколько секунд яутжа молчал, будто вглядываясь берлинцу в глаза. — Ты, — наконец сказал он, снова растянув перепонки челюстей, — очень хитрый бледный червь. Знай же! Мое имя — Сражающийся Саааржанайяахтаунир Собиратель Черепов Владеющий Копьем Первого дома! Выдав эту зубодробительную конструкцию, он горделиво раздулся. Так, что даже дредлоки на башке слегка приподнялись. — Э-э-э... — уже в который раз удивительно точно передал мысли Йонге берлинец. — Погоди, это не то. — Он мотнул башкой, едва не стряхнув с нее куртку, и показал на пальцах: — Короткое имя. Понимаешь? Короткое. Чтобы можно было выговорить. Сарж?.. Яутжа всклокотнул и удивленно на него уставился. — Имена воинов нельзя коверкать! Но берлинец явно его не слушал. Саржа... Нет, ты же как-то там булькаешь еще... Санржа... Сан-нжа... — он задумчиво поскреб грудь и тут же просиял. — Во! Сайнжа! — Имена воинов нельзя коверкать, падаль! — взревел яутжа. — Ну какое же это коверканье? — вполне натурально удивился берлинец. — Это упрощение для установления взаимопонимания. — Коверканье! — настаивал яутжа, тесня берлинца броней на пузе. — Эй! Полегче! — возмутился берлинец, уперевшись в нее руками и не желая отступать. — От сына личинки слышу! — Что ты сказал, насекомое?! Повтори! Йонге вздохнул, почуяв, что в этот раз ему все-таки придется пошевелить задницей и влезть в назревающую драку, но тут на горизонте показалась какая-то точка и начала быстро увеличиваться, двигаясь в их сторону. — Эй, смотрите! — крикнул он, и, когда это не подействовало, сунул пальцы в рот и громко свистнул. Берлинец и яутжа обернулись на звук синхронно, и Йонге показал рукой на точку, которая к этому моменту выросла уже до размеров теннисного мяча. — Сайнжа, это, случаем, не твои родственнички?