Дьявол в деталях

The perfect picture that you get my life. Now all my other gods are dead. Hallelujah to the apocalypse in my head! Идеальная картинка того, как ты забираешь мою жизнь. Теперь все мои боги, что были до тебя, мертвы. Аллилуйя апокалипсису в моей голове!

      Автобус «Lafayette Transit System» трясло на каждом повороте, как самый настоящий лимон.* Горячий воздух приятно обжигал лицо и терялся в волосах, пока последние на сегодня солнечные лучи слепили глаза. Окна возможно открыть только на минимум для подобной температуры — у автозаправки «Шеврон» неоновые цифры потерялись в свете и показывали почти девяносто, системы кондиционирования здесь нет, транспорт слишком старый и давно нуждается не только в списании с рынка «лимонов», но и в скорейшей утилизации.       В глубинке пахнет креозотом и сквозь гул автострады доносится еле различимый и на редкость паршивый рок-н-ролл.       Я изо всех сил пыталась убедить себя, что поступаю правильно.       Ближе к Лейк-Чарльз бескрайние полувыжженные Луизианским солнцем поля сменились зеленым лесом и блеклыми фермами. Возвращаться к пристанищу в Лафайетт не имело смысла — ловить там нечего, а после сегодняшнего небольшого перформанса, всколыхнувшего восемь извилин в голове охранника, остаться, как и воспользоваться аэропортом, означало затянуть петлю на своей шее.       Первая остановка — Дасон — становится конечной, корыто с гвоздями вышло из строя. Ржавый указатель с названием города, кажется, смастерен местными жителями из решетки, пары подпорок и двух деревяшек, выкрашенных в белый свет.       — Отлично прокатились, Дикки-бой, — вырвалось у меня, когда автобусная дверь со скрипом открылась внутрь салона, сложившись гармошкой. Не знаю, кому именно предназначались эти слова, но водитель усмехнулся и потер средним пальцем висок.       То, что ниже областных центров — по определению глубинка, а Дасон и вовсе напоминает дыру. Самая большая и плохо заасфальтированная улица — Камерон-стрит, разделяла город на две неравные части. Долларовый магазин, аптека и единственная в городе фаст-фуд забегаловка «Сабвэй» (не считая той, что на заправке), вместо парка развлечений — водонапорная башня, никаких двухэтажных домов. Улицы здесь оригинальностью не славятся: 1-я стрит, 2-я… и так до шестой, до самой городской границы.       Две заправки одна напротив другой, парочка казино и поле, которое занимает одну треть города. Несмотря на захолустье в Дасоне есть гостиница сети «Super 8», находящаяся почти за городом возле широкой стоянки для автодомов. Двумя «звездами» там и не пахнет, но они, очевидно, борцы за свою репутацию, а потому на запрос заселения отвечают отказом. Будто бы к ним очередь желающих.       А вот компании «Motel6» плевать на своих постояльцев, закон и тех, кто будет жить под одной крышей. Персонал не настаивает на смежных номерах по соображениям вроде «вы не похожи на брата и сестру, и вам, на минутку, двадцать два». А еще их штаб-квартира расположена в Техасе, что по определению заставляет меня питать к ним теплые чувства.       Не исключено, что девушка за стойкой, чье рабочее время оканчивалось в половину девятого вечера, попросту не хотела задерживаться на работе, а потому без лишней шумихи принялась быстро вбивать данные. Очевидно, новенькая — она забыла попросить у меня кредитную карту и принимала наличные, жуя жевательную резинку, цокая, когда очередной пузырь не получался.       В воздухе витал едкий запах нагретой пластмассы и спрея от насекомых, клубящихся на территории возле бассейна, напоминающего болотную лужу. Кондиционер в холле успокаивающе журчал, но такое удобство здесь только для персонала.       — …Зато у вас есть телик и кабельное, — ободряющим тоном произнесла девушка, протягивая ключ. Еще бы я его смотрела. — Меньше чем в полутора милях казино… м-м-м… «L'Auberge».       Вот это уже другое дело. Ценности для настоящих американцев — спускать деньги в казино в глубинке, жить на парковке для трейлеров, питаясь продуктами из магазина единой цены в перерывах между участием в старинном южном конкурсе.       Комната крошечная, как тюремная камера, и насквозь прокурена. Не будь этой дешевой побитой мебели, выстроенной, точно болельщики на матче, в один ряд, то пространства и воздуха было бы больше, намного больше. Бельмо на глазу — красное кресло у кровати. Ткань протертая, засаленная и вот-вот наружу полезет поролон или черт-знает-что.       Обещанного кабельного всего десять каналов, остальные показывают через раз, сопровождая картинку помехами и шумом. Я смотрела ящик последний раз в прошлой жизни еще у отца, а потому пульт отбрасываю на выгоревшее розовое покрывало.       — Кабельное и еда из автоматов — развлечения что надо.       — Понятно.       Майкл таким раскладом был не доволен и почти капризничал, но альтернативных вариантов предложить не мог, а потому находился в шаге от того того, чтобы сесть на землю, вытянуть ноги и ждать озарения. Развалившись на кровати в той же одежде, что была на нем в пути, он подмял под голову подушку и закрыл глаза.       — Сними обувь для начала, — от вида налета грязи на черной коже его ботинок меня передергивает. — Черт возьми, я, блять, не твоя нянька, и вообще... застирай одежду, от тебя несет.       Он дважды промычал что-то, возможно, планировал последовать совету, но в последнем сомневаюсь. Раздевать и разувать человека - то же самое, что и куклу, правда, мороки больше — конечности тяжелее пустой пластмассы. Майкл зашипел, но не проснулся, когда ткань снимаемой мною с него рубашки обнажила глубокий и еще свежий, незатянувшийся шрам на предплечье. Воротник рубашки был засален, на рукавах засохли капли крови.       Я не люблю геройствовать — это не совсем моя специфика. Но у меня был младший брат, за которым следовало присматривать, нянчить и следить, как бы он не прострелил себе голову или не повредил пальчики на руках проржавевшими капканами. Хоть мне и не приходилось бесконечно таскать его на себе, но опыт имелся приличный, как и желание не ударить в грязь лицом перед проблемами.       В одиночку я привыкла решать проблемы иначе, чем в окружении или сопровождении кого-то. Причем с теми, кто старше, я могу мямлить или пытаться подходить оригинально к решению проблемы, а с теми, кто младше, беру бразды правления на себя.       Кто-то привык быть под предводительством лидера, а кто-то бесконечно борется за свои права.       По дороге в Лейк-Чарльз мы ни к чему не пришли — ни к соглашению, ни к взаимопониманию. Видите ли, и мне, и Майклу, было не к кому идти. Мисс Мид мертва — я не знаю, кто она такая, но она занимала для него чуть ли не первое место по важности; а я мертва для общества, о чем я беспрестанно повторяла себе, будто бы могу это забыть и начать радоваться существованию.       У аэропорта я повела себя крайне опрометчиво, испугавшись полиции, и потому предпочла сесть в первый же автобус, неважно, куда он направлялся, главное, чтобы это была дорога вперед.       Время еще детское — начало десятого, сквозь распахнутое окно доносится шум снаружи: кому-то из постояльцев нравится отмокать в луже бассейна и при этом страдать от комариного писка или проезжающих машин. Сам район считался пристанищем отелей — куда ни плюнь, возвышается здание, смутно напоминающее архитектуру Лос-Анджелеса, с гордой неоновой надписью «Suites … by Lake Charles», а еще стройка и трасса I-210.       Неподалеку от стойки ресепшен (девушка уже сменилась, и показываться ей на глаза не хотелось) была небольшая комната, оборудованная под прачечную. Пользоваться машинкой можно бесплатно, но вот средство для стирки стоило сорок пять центов. Я бросила рубашку в барабан и поставила щадящий режим.       Внутрь с гулом начала подступать вода, время стирки — час. Для одной рубашки слишком много, но спешить некуда. Помню, как дома, в Новом Орлеане, отец по настоянию новой жены купил стиральную машинку с прозрачной дверцей, и первые несколько стирок для нас были развлечением наравне с медитацией. Мы смотрели, как мокрые тряпки, сбившись в комок, бьются о барабан, совершают кульбиты, тонут в мыльной пене.       Я трижды проверила замки, будто бы опасаясь, что ночью кто-то придет. Двери здесь хлипкие, если сильно ударить, думаю, превратятся в труху. Цепочка сломана и вместо нее криво прикреплено подобие щеколды. Была мысль подпереть дверь креслом, пока я не вспомнила, что дверь открывается не вовнутрь. Я ждала копов, хотя причин для их визита, если подумать, не было.       Если ехать быстро и по прямой, то до Техаса отсюда рукой подать — меньше получаса езды. Я снова возвращалась к началу, истоку, как угодно называйте, но маршрут кольцевой.       В комоде потрепанная карта местности, кто-то эгоистично уже строил свой маршрут, указывая точки отправления синей шариковой ручкой, с силой вдавливая стержень, словно боясь позабыть. Я бы хотела позабыть многое. Например, внутренний голос. Визжащий, практически переходя на ультразвук, об иррациональности поступков, о том, что я необоснованно укрываю беглого преступника, убийцу. Я редко к нему прислушивалась.       У меня есть вопросы-табу, наверное, как и у многих людей, правда, вряд ли их кто-то так называет, но отвечать на подобное дерьмо никогда не хочется. Многие девушки в моем окружении любят вопрос: «О чем ты думаешь?» или «Что ты думаешь о нас?», они писали это снова и снова своим парням, не получали желаемого ответа и ругались. Нелепая глупость.       Мне не хочется знать, что человек думает обо мне, в особенности, если это кто-то приближенный ко мне. Я сомневаюсь в искренности тех, кто говорит своим возлюбленным или друзьям, что «он — самый лучший человек» и все в таком духе.       Но я любила вопрос «Что тебе снилось?», хоть сама никогда на него и не отвечала. Мама практически не верила в мои кошмары, то есть она знала, что у меня бессонница, нарушение режима и прочие радости, но списывала на детскую утомляемость и перевозбуждение от просмотра телепрограмм. Чужим сновидениям я тоже не верю.       Самые шумные любители бассейнов уже разошлись, я видела теперь только одного мужика в пляжных шортах, курящего на шезлонге сигарету за сигаретой. До этого он был в компании какой-то девчонки, а пока я сидела, прислонившись к стиральной машине, они не то разругались, не то не нашли общих тем для разговора. Впрочем, не имеет значения. Так или иначе, я ему завидовала.       За все время моего активного бодрствования, хлопанья дверью, щелчков замка, включенного верхнего света Майкл ни разу не проснулся и оставался в такой же позе, в какой я его оставила, предварительно набросив на его широкие плечи край покрывала. Завтра, а точнее уже сегодня в двенадцать нужно освободить номер, и придумать, что делать дальше.       Необходимо было уснуть до того, как рассветет и гул машин станет нестерпимым. Ночные бдения - самые отвратительные, я начинаю слишком много думать, и все процессы словно запускаются и энергии столько, что хватит для того, чтобы написать как минимум небольшой рассказ, сконструировать что-нибудь или поразмыслить о рутине дней, выкинув из закромов памяти события прошлого.       Я погасила верхний свет, оставив включенным бра, и в последний раз взглянула на закрытую дверь, надеясь, что не сорвусь снова проверять, хорошо ли она заперта.       Подушка жесткая, плотно набитая пухом, и, возможно, относительно новая, чего не скажешь о жестких, как наждачная бумага простынях.       На Майкла я старалась не смотреть, словно убежденная в том, что если игнорировать его присутствие, то можно убедить себя, что его здесь нет. Мысли о нем — табу, ведь внутренний голос уже немного успокоился и даже возникло ощущение правильности ситуации (ложное).       Плафон над головой покрыт толстым слоем пыли, лампа накаливания излучает желто-сырный свет. Температура понизилась не на много, но у меня появилось желание спрятать продрогшие щиколотки. Я спала в той же одежде, в какой ходила по улице (не из-за того, что свинья), раздеваться было холодно, покрывало, играющее роль одеяла — одно, а еще было как-то неприятно. Психологический барьер.       Майкл тяжело выдохнул, заставив вздрогнуть и перевести взгляд на него, но не проснулся, лишь сильнее сжал пальцами подушку. Дыхание его вновь стало ровным, только ресницы дрожали.       О чем он думал? Что ему снилось и снится ли вообще что-то? Чем он руководствуется? О чем он думает, когда открывает глаза?«Какой прекрасный день, чтобы вновь убить кого-то»? Предчувствует ли он новое убийство? Чувствует ли вообще что-то кроме гнева и ярости?       Мне отчаянно хотелось найти ответы в его голове, но в то же время приходило понимание не столько невозможности этой идеи, сколько невыносимости — я попросту сломаюсь щепкой под гнетом его интеллекта.       Я зажмурилась до пятен перед глазами, будто бы это могло помочь остановить поток вопросов. В памяти вновь всплыл рассказ Мэдисон Монтгомери о прошлом, которое почему-то прошло мимо меня.       Посиделки в Доме, смерть Констанс, убийство каких-то женщин, купивших викторианский особняк у врат ада.       По хронологии я в это время тоже присутствовала, а потому рассказ не вязался с тем, что большую часть времени мы проводили вместе, хотя бы до заката.       Что-то пошатнулось в моем понимании Майкла (и мира целом) после услышанных страшилок. До того момента я попросту на него злилась, ужасно злилась, но не боялась, не испытывала необъяснимого ощущения, граничащего с желанием превозносить его, как Бога, и бежать сломя голову к миру, окутанному ложью.       Я не могла признать его Антихристом не из-за слабости веры или убеждений. Его образы из Калифорнии и школы Готорна наслаивались друг на друга, образуя что-то третье, новое, которое еще предстояло узнать или хотя бы предпринять такую попытку.       Волна размышлений, схожая с той, что поглотила меня в «Робишо», окатила и здесь, слизывая пенными языками песчинки здравого смысла. Запустив руку в его волосы, я медленно пропускала между пальцев пряди жидкого шелка.       Контроль эмоций — хороший дар, но куда величественнее умение убеждать себя в правоте, нагло и дерзко, и до последнего вздоха настаивать, что все сделанное было единственным верным решением.

***

      Майкл решил, что необходимо вернуться обратно в Калифорнию, будто бы его кто-то, блять, звал в Лафайетт. Вытянуть из него рассказ о том, как он нашел меня, не получилось. В ответах Майкл говорил лишь то, что сам хотел сказать, а значит, я вновь оставалась обдуренной.       Единственный автобус до знакомого до боли Хьюстона отходил в двенадцать десять, и завтраком пришлось пренебречь. Я купила коробку сока за доллар и всю дорогу прикладывалась к пластмассовому горлышку, всякий раз говоря себе, что этот глоток — последний. Дрянь редкостная: восемьдесят процентов воды и двадцать красящего порошка с апельсиновой отдушкой.       С утра мы не разговаривали. Ни слов благодарности за чистую одежду, ни слов о дальнейшем плане действий, ни слов вроде «Доброе утро». Только по дороге к автобусной остановке, когда мы пересекли железную дорогу и заброшенный коттеджный поселок с табличками «На Продажу» у каждого дома, Майкл поинтересовался о моем родном городе.       — Забудь, — это прозвучало жестко. — Останавливаться там равнозначно смерти.       Дорога через Уэстлейк мне нравилась, особенно тот участок через мост, но, честно говоря, смотреть там не на что — вывеска «Metal Outlet» да сплошная промышленная зона. Бомонт — уже Техас, но, как по мне, наихудшая его часть.       Небольшие деревушки на пути наводят тоску: автозаправка, церковь, почта. Я медленно распутывала наушники, практически не глядя на то, что оставалось позади. Единственная стоящая покупка — мобильный телефон — лучшее изобретение человечества наравне с «Apple ID». Я попросту ввела почту и пароль от аккаунта и вновь вернула себя к жизни. Музыка, фотографии, заметки с набросками к статье и списками дел, датированные две тысячи пятнадцатым годом. Я забывала стирать их, когда выполняла, а теперь могла перечитывать и вспоминать каждый прожитый день. Порой доходило до абсурда — я открывала настройки, перечитывала несколько раз «Элизабетта Рейзерн» и потирала надпись пальцем, точно она могла исчезнуть вместе с самой Элизабеттой.       Временами я «делила» себя на две, а то и три части. Была Элизабетта, к которой я обращалась в третьем лице, была Элизе, которая почему-то барахталась между мирами, и была Катрина — ясновидящая-вроде-как-не-шарлатанка, расписывающаяся на чеках, назначающая сеансы и оплачивающая номера. Из всех троих только она теперь жила по-настоящему. Попахивает шизофренией, ей-богу.       Но музыка меня спасала, правда. Я включала ее на полную громкость, до боли в ушах, закрывала глаза, и вот я снова на своем выпускном вечере до хрипа горланю, как «не могу отвести от тебя глаз» или сижу, поджав одну ногу под себя в самолете, стремительно несущем меня в университетскую жизнь в Новом Орлеане под басы «расставаться всегда больно, когда ты действительно любишь кого-то».       Когда ты все еще зависима.       Мне было необходимо скрыться от чужих разговоров, пропитанных южным акцентом, бормотания детей и гула проезжающих фур, и музыка действительно помогала сбежать от реальности.       Машины поднимали облака пыли, влетавшие незваными гостями в окна и оседавшие на синих занавесках, пыль попадала в глаза несмотря на солнечные очки. Рыжие пряди неприятно прилипали к потному лицу.       Если уж сбегать, то вместе.       Майкл сидел с опущенной головой, не в силах противостоять ослепительному солнцу, но его бодрствование выдавали ресницы. На языке вновь вертелся один и тот же вопрос, который подначивало прокричать ему прямо в ухо: «О чем, мать твою, ты думаешь?».       Я задела его плечом — все равно не дозовешься, — и пододвинулась ближе:       — Хочешь сбежать отсюда? — он лишь нахмурился, и я протянула наушник. — Послушаем музыку?       Майкл уклончиво пожал плечами, хоть предложение и принял. Я помогла ему с наушником, распутав последнюю петлю, которую упустила, и только сейчас обратила внимание на шрам за его ухом. Вернее на то, что я когда-то еще в школе приняла за шрам. Три не совсем изящные шестерки — число зверя.       Я выдохнула и включила первую же песню, не задумываясь над тем, в какой из моментов жизни она играла и куда мы «отправляемся», только о том, как бы не свихнуться на веки вечные в бесконечном клубке страданий, нить которого вела нас по тропе лишений.       По мере приближения к Хьюстону небо затягивалось грозовыми тучами. Пару раз дождь уже извещал о своем намерении излиться на землю, бил по лобовому стеклу, залетал в салон через открытые окна.       Хьюстон я знала… нормально. Сказать «неплохо» или «хорошо» было бы ложью, так как видеть город полностью мне не доводилось. Пару раз я перемещалась от остановки к остановке, на вокзал и в парочку относительно крупных торговых центров, где покупала одежду к новому учебному году.       Автобус двигался с востока и вид на город открывался так себе. Объездная дорога, мост и развилка старые и нуждаются в хорошем ремонте, но тогда мертво встанут грузоперевозки. Северная часть, насколько мне известно, славится узким шоссе, по которому с трудом пробирается обычная легковушка. Полуразрушенные кирпичные постройки контрастируют с высотками-стекляшками вдали. Такая полная сюрреализма картина разворачивается в каждом городе.       В четыре часа по прибытию в Хьюстон небеса обрушились на землю проливным дождем. Остановка маленькая и уродливая, располагается внизу, открывая первоклассный вид на растянувшуюся питоном, наверное, через весь город автостраду «Галф Фриуэй» и большую автостоянку.       По ту сторону железнодорожные пути и небольшое здание с двумя крошечными окошечками по продаже билетов. Здесь проходят и товарные, и пассажирские поезда и вечно пахнет сыростью и пыльными вещами. Бабушка называла этот запах цыганщиной, от которого необходимо тотчас отмыться с дальней дороги.       Когда до меня запоздало дошло, что в именно в этом месте я в канун Рождества виделась с братом в последний раз, я чуть не подвернула ногу, пробираясь по неосвещенной автопарковке.       В воздухе витал запах мокрой земли, температура понизилась на пару градусов. Необходимо было добраться до Даунтауна, миновать парочку дорожных развязок, парковки, промышленную зону и множество баптистских церквей, выросших, как грибы после дождя.       Я потерла предплечья, не согреваемые тонкой синтетикой, и потянула Майкла за руку, указывая в сторону скрытой мостом части парковки. Поблизости не ходили городские автобусы, такси в этой части города не дождешься, а на остановке, где люди набились, точно рыбешки в бочке, слишком шумно и без тяжелых дождевых капель, разбивающихся о шиферную крышу.       Добежать оказалось тяжелее — холодные капли попадали за ворот рубашки, вынуждая втянуть голову и переводить дыхание, точно после преодоление дистанции на время. Под мостом пахло чуть иначе: бензином, лимонным ароматизатором и все еще мокрой землей.       — И что дальше? — в голосе Майкла слышалось сомнение и какое-то негодование. — Ночевать здесь?       Вот это в духе моего брата. Я почти чувствовала его присутствие в этих словах.       Как-то раз мы сбежали на бейсбол (полюбоваться, к слову, на «Хьюстон Астрос») вместо нудных посиделок на ужине в честь помолвки какого-то нашего кузена. Не помню, что произошло — не то болельщики взбунтовались, недовольные исходом игры, не то произошла крупная авария на пересечении главных улиц, но добраться в срок мы не успевали, и брат всю дорогу бубнил, что придется ночевать под мостом, как бродягам, и родители лишат нас карманных денег. По итогу мама думала, что мы все время торчали у компьютера. Ложь не всплыла.       — Помнишь, ты молекулы воды в лесу превратил в снег? А дождь останавливать не учили? Школа магии у вас бесполезная какая-то, ей-богу.       На последних словах я запнулась и перевела взгляд на телефон в попытке поймать сигнал — интернет отвратительный.       С небольшими перебежками под дождем, прячась под крышами ближайших зданий, удалось выбраться на Вашингтон-авеню, пролегающую между Даунтауном и лишенную такой радости как навесы и козырьки. Давиться ленчем «Все Включено и только за 5 долларов» в «Вафля-хаус», поглядывая на покрытое жирными отпечатками пальцев меню с указанием калорий каждого блюда и утешающей подписью внизу «Суточная норма две тысячи калорий», не очень-то хотелось, а на то, чтобы изображать снобов в ресторанах вроде «Вкус Техаса» не было средств. В подобных местах повышенных чаевых не избежать.       В «B&B Butchers» мне почти сразу указали на дверь: стоило только войти и в нос ударил запах свиных ребрышек и горячих стейков. Столики кругом заняты, а на некоторых магическим образом появляется табличка: "Резерв".       — Это было грубо. Очень грубо.       — Я знаю, как выгляжу, - мокрая насквозь юбка пошло облепила бедра. Сквозь матовые окна различимо пару раз моргнул свет — на прощание сверкнула искра, точно замыкание. — Эй, ты чего, - я схватила его за горячее запястье, — плевать на них. Расслабься. Они просто ублюдки.       В ресторане (это слишком громко сказано) «Всемирный знаменитый жареный цыпленок Gus», напротив, всем плевать и они, как и «Motel6», не привередливы, главное — деньги, приходи хоть голой.       Кто-то в статье о десяти лучших местах упомянул, что «цыпленок Gus» похож на рай, но как по мне это слабо тянет на Эдем, если только под девизом «Мы пожарим Все!». Одноразовая посуда, пластиковые вилки и потолочный вентилятор-люстра, гоняющий по кругу потоки горячего воздуха с запахом жареного на арахисовом масле мяса.       Я была не единственной, у кого с волос стекала ручьями вода, но никому не было дела. Все шумно делали заказы, накладывая побольше куриных бедер во фритюре на бумажную тарелку и щедро обливая их соусом «Табаско», который здесь покоился на каждом столике, покрытом клетчатой скатертью. Все это больше напоминало какой-то пикник в заброшенном ангаре.       В две крошечные уборные, не разделенные по половому признаку, собрались приличные очереди преимущественно из девушек, желающих привести себя в порядок. Несмотря на духоту в помещении, одежда делала свое дело — неприятно холодила тело, пробивая на озноб. Что волосы, что белье можно было выжимать. Майкл выглядел лучше моего, будто бы попал под морось, но объяснение было — бегать от указателя к указателю, вчитываясь в мутные таблички с названиями улиц, выпало мне.       Опекая его, я ощущала себя молоденькой мамочкой, которая родила, судя по всему, в пять или шесть лет. Обострившееся желание излить на кого-то свою нерастраченную любовь (само слово устрашало) и заботу наводило холодящий кровь ужас. Я успокаивала себя, что происходящее исключительно из-за доброты а-ля Мелани Гамильтон; привычка, оставшаяся от прожитых лет с Джейком, но с ним все было не так запущенно.       Волосы я сушила минут пятнадцать точно, склонившись над сушкой для рук — отличная альтернатива фена, — пока кто-то не принялся разъяренно бить в дверь с ноги. Белье, юбка и блузка, несколько раз выжатые, отправились в крошечный пакет, найденный на дне сумки. Сухая ткань платья приятно касалась тела, но в туфлях хлюпала вода, а без лифчика в общественном месте накатывал стыд.       Я ограничилась картофельным салатом сомнительного вида. Старое правило отца: «если не знаешь, что брать — бери картофельный салат (или фри), детка». Майкл со здешней кухней не знаком, что не удивляло. Вряд ли такая женщина, как Констанс, таскала бы внука по заведениям, в меню которых всегда было бы лишь два неизменных блюда сезона — куриные крылья и жареные бобы. Из ассортимента я не пробовала и половины, но легко ориентировалась по знакомым названиям.       В чужую тарелку с жареной окрой, макчиз и небольшой порцией салата слоу я старалась не смотреть — сразу вспоминался жирный бульон из Готорна. Макчиз обожал брат и всегда просил приготовить на День Благодарения, а мне слипшийся комок из макарон и сыра своим видом всегда говорил, что его кто-то уже ел до меня.       Взять колу и периодически шевелить замершими пальцами — хорошая идея. Я покрутила в руке ледяной пластиковый стакан и, прежде чем сделать глоток, коснулась стакана напротив. Будь они стеклянные, вышло бы эффектней.       — Cheers!**       Холодная жидкость обожгла горло.       — Почему не впустили туда? - Майкл кивнул в сторону кирпичного здания, где все еще не горел свет.       Я пожала плечами и сделала еще несколько глотков.       — Несоответствие дресс-коду, полагаю. Опережая твой вопрос, здесь его нет. Оглянись вокруг и пойми, что мы еще не самые плохо одетые посетители, а всего лишь те, кто попал под дождь.       Доказательство моим словам можно было увидеть за параллельным столиком. Колоритная парочка — завсегдатаи, не иначе, сделали заказ передо мной и проговорили блюда быстрее, чем я успевала прочитать название. Вывод напрашивался сам: они бывают здесь куда чаще, чем раз в сто лет, предпочитая чревоугодие спортзалу. Мужик смачно обсасывал куриную ногу, пока его спутница в футболке с идиотской надписью «Поцелуй меня, я из Ирландии» ковырялась в жареной фасоли.       — Ко всему есть правило дождя, - (вычурное название придумал брат), — ты заходишь в первое попавшееся заведение, которое предоставляет крышу над головой, заказываешь, что дешевле, и персонал не вправе выгнать тебя. Ты выиграл — заведение проиграло.       — Зачем вообще правила?       Это прозвучало наивно и глупо из серии «А почему солнце слепит ярко?», может, Майкл и хотел произнести это риторически, вкладывая смысл: «Нахрен правила, да здравствует анархия!», но вышло с точностью наоборот.       — Чтобы мы совсем не одичали. Я согласна, что правила этикета — редкостная хрень. Множество вилок: для салата, устриц, рыбы, - я повертела в руке пластмассовую вилку, которая предназначалась для всего и бросила взгляд на зажатую в его руках ложку, за середину ручки обхваченную пальцами — четыре сверху, а большой держал ложку снизу. — Правила этикета — чушь собачья, но, поверь, не самое худшее, что есть в этом мире.       — Ночевать предстоит снова в траншеях?       — Это уже закон, чтобы обезопасить тебя от проституции несовершеннолетних, - я пожала плечами и пододвинула кусочек салата в тарелке ближе к бумажному краю. — Идея хорошая, согласись: государство и отели пекутся о том, чтобы твоим телом не торговали, но всегда есть моменты, которые проседают. Женщину с мальчиком лет так до десяти — четырнадцати поселят без вопросов и глазом не моргнут, мужчину с девочкой — нет. Для них ты выглядишь юно, а мне по документам двадцать два и на родственников мы не тянем. Многие мотели в пригороде не следят за постояльцами, но сети крупнее пекутся о репутации.       — Любой закон можно обойти, - подытожил Майкл, поглядывая на противоположную сторону улицы. На парковку подъехала машина с красными мигающими огнями в окружении серости. — И какой смысл тогда? Не убий — убивают, не укради — грабежи всюду, возлюби ближнего как самого себя — ты любишь? Сплошное лицемерие.       И юношеский максимализм.       — Людей страшит ответственность за несоблюдение законов, а страх хорошо сдерживает толпу от превращения в неуправляемое звериное стадо. Люди хоть и законченные дегенераты, но за шкуры трясутся все без исключения. Плюс какие-то правила имеют смысл. Например, правила дорожного движения. Красный — стой, зеленый — иди, — в памяти вспыхнула собственная смерть на дороге, и я сделала еще глоток колы. — Кто-то умный проезжает на красный свет, случаются аварии, пробки и лишние смерти. Хорошее правило.       Он чуть подался вперед, точно усвоил урок, что быть чересчур громким в общественных заведениях — плохая черта, и, клянусь, его взгляд подействовал как-то магнетически, на что раньше я не обращала внимания, наверное.       — Напомнить, как ты умерла. Это ли не лицемерие? О чем ты можешь говорить, если сама не лучше остальных?       Я только развела руками:       — Никогда не присуждала себе титул ролевой модели.       К половине девятого вечера дождь утих, оставив на память залитые водой тротуары и немного девственной свежести в воздухе, еще не смешанной с запахом выхлопных газов, табака или чужой парфюмерии.       Следующий автобус до Далласа отходил только завтра, но до Ирвинга, что располагался чуть западнее, отправлялся после полуночи, точнее без пятнадцати час. До остановки транспортной компании «XpessDelivery», затаившейся в Мидтауне, неспешным шагом можно добраться за час двумя различными путями.       В свете уличных фонарей тротуар блестел серебром.       Широкие ленты дорог сужались до узкой тесемки, ведущей через кварталы многоквартирных домов из красного кирпича. Временами на глаза попадались флагштоки, с ткани которых еще капала вода — изображение штата Техас на фоне американского флага, крупные вздутые буквы «Добро пожаловать в Хьюстон», их количество увеличивалось по мере приближения к центру.       Тишину нарушал стук каблуков и редкие, почти неразличимые разговоры тех, кто жил в этих домах и распахнул окна, выдыхая в ночь молочный дым. Носком туфли я ребячески откинула в сторону гальку и все же решилась задать глупый вопрос, который повторила сотню раз мысленно, и оттого он прозвучал естественно и мягко:       — О чем ты думаешь?       Майкл хмыкнул. Разглядеть выражение его лица было возможно — тьма неосвещенной улицы поглотила его.       — Не знаю, - честно признался он, — наверное, как истребить шавок твоей Корделии. Перебить всех до последней ведьмы. Еще неплохо бы изменить устои, создать другой мир.       — И как ты собираешься это сделать?       Его лицо вновь мелькнуло в холодном свете, взгляд был устремлен в самый конец улицы, где виднелся подвижный и освещенный перекресток.       — В этом вся и проблема, Элизе. Все твердят мне, что я особенный и ждут от меня действий, а я понятия не имею, что делать. Никто не оставил мне сраного плана, как подвести это все, - Майкл развел руками, — к концу, финальной черте.       Я фигею с тебя, приятель. Три рубца-шестерки не делают тебя особенным, — вот что хотелось ответить.       — Ганди сказал: «Если хочешь изменить мир, начни с себя», - кто-то ляпнул это во время выпускной речи, а я выписала цитату для эссе, правда, на бумаге она выглядела куда разумнее.       — Думаешь, мне помогла эта хрень?       — Я же не Ганди, но снизь планку. Начни с Америки, - хуже, чем сейчас уже не будет, — вот, например, Мартин Лютер Кинг или Джей-Эф-Кей. Займись политикой, стань конгрессменом, будешь представлять какой-нибудь округ, в две тысячи девятнадцатом подойдет к концу срок полномочий текущих сенаторов, представь какую-нибудь программу а-ля «Новые рубежи» и…       — И стань президентом?       В правительстве таких не держат - своих дураков хватает.       Я тяжело выдохнула и перевела на него взгляд. Идея пришлась ему по вкусу, как и любому, кто слышал волшебное слово «власть», но Майкл выглядел юным, непозволительно юным. Безусловно, умным и способным, но с большими дырами в общих познаниях мира и школьной программы.       — В шестидесятых любили говорить, что Техас убил Кеннеди. Технически так и есть, но моя бабушка была страстной поклонницей их четы. Ей на момент победы первого президента-католика было семнадцать или около того, и пока ее сверстницы курили дурь, она вешала на стены агитационные плакаты предвыборной гонки.       Я вспомнила бабулю-сказочницу, сохранившую с десяток тайн и мечтающую стать следующей женой президента, а лучше переродиться в красавицу-идола Джеки. Дома, на земле Оклендской плантации, бабушка хранила выцветшие от времени плакаты и старый календарь с президентом, свернутый и использовавшийся когда-то моим отцом вместо подзорной трубы для игр.       — … Она еще планировала накопить до тридцати пяти на розовый твидовый костюм, но проиграла одну треть в покер, а хотела заработать и…. ты не понимаешь, о чем я говорю.       — Ни малейшего представления, - признался Майкл, который все это время не перебивал меня и слушал, хотя за ним не всегда такое наблюдалось. — Я не так уж и хорошо знаю историю.       Техасские женщины слишком много говорят.       — Я расскажу, - мы свернули на «Грей-стрит», минуя магазин шин, из которого доносился запах горелых покрышек. — У меня были программы повышенной трудности по истории и политологии. Расскажу, что помню.       Если перейти дорогу от остановки транспортной компании, обогнуть «Макдональдс» и встать параллельно к крошечной забегаловке «Луизиана: крылышки, фритюр, морепродукты», открывается мрачный вид на мост и стеклянных великанов, что остались вдали, словно надзиратели, среди пыли одноэтажных построек. Где-то вдали есть славная улица «Мейн-стрит», до боли под ребрами похожая на французский квартал в Новом Орлеане.       «И к чему эта болезненная привязанность к городу?»       Майкл занял мое прежнее место у окна и собственнически открыл его до упора, хотя температура позволяла ограничиться щелью. Салон автобуса оказался куда комфортабельнее предыдущих двух: здесь можно было откинуться на обтянутый синей обивкой подголовник и не бояться при этом переломать шейные позвонки.       Еще сырой воздух оседал на губах, просачивался сквозь ткань платья, впиваясь под ребра. Где-то вдали деревья окутывал густой туман, точно хотел завладеть ими и укрыть от глаз завистников.       Майкл по локоть вытянул руку из окна навстречу ночной сырости, и мягко рассекал пальцами воздух, словно касаясь клавиш фортепьяно, хватал неосязаемую материю, из которой соткан мрак. Я бы не удивилась, узнав, что ему под силу сменить ночь на день. Одним движением руки отбросить сумрак, точно надоевшую прохудившуюся тряпку.       Распутывая дрожащими пальцами тонкие белые проводки наушников, я подумала о брате, отправившемся в то роковое для меня лето в Даллас, и с ужасом вообразила, как столкнусь с ним на одной из улиц. Лучше ничего не представлять и не копаться в чужой голове, когда не можешь навести порядок в своей собственной!       Я крепче прижала наушники к ушам и включила на полную громкость музыку, надеясь, что это сработает и ненадолго вернет меня домой, снова сделает маленькой девочкой.       В еще ясном сознании зародилась мысль о том, что дела обстояли бы куда лучше, сумей я понять Майкла, хоть немного отбросив беспочвенные предположения и сомнения.       Но, Господи благослови Вселенную, я никогда не узнаю, что у него в голове, что им движет (исключая идеи создания нового мира), что заставляет подавлять голос разума и все человеческое, оставляя после себя руины и пепел.       Черт возьми, кого я, блять, пытаюсь убедить в его невиновности?       Только себя.

So my old evil spirit Can get a Greyhound bus and ride

__________________ * - «Лимонами» на американском сленге называют автомобили с дефектами, обнаруженными только после покупки. ** - "Cheers" (Drink to That) - устойчивое выражение перед приемом алкогольного напитка - "За ваше здоровье". В качестве эпиграфа использованы строчки из песни IAMX - Stalker