Дьявол в деталях

serendipity — способность, делая глубокие выводы из случайных наблюдений, находить то, чего не искал намеренно.

…Пути было два, и мир был широк, Однако я раздвоиться не мог, И надо было решаться на что-то. …Другую оставил я про запас, Хотя и догадывался в тот час, Что вряд ли вернуться выпадет случай. …Ведь был и другой предо мною путь, Но я решил направо свернуть — И это решило все остальное. — Роберт Фрост. Другая дорога

      Поездка была хорошей. Точка.       Я, к сожалению, варварски вырвала несколько страниц, но мне не хотелось вспоминать об этом. Это было очень просто, пугающе просто. В заточении я практически забыла, что такое «простые» вещи вроде уборки, выноса мусора, покупки продуктов. Мне кажется, что теперь я бы не выдержала прошлого мира.       У каждого внутри кроется стремление к энтропии.       Я давно не испытывала удовольствия от разрушения — опустив ладонь на исписанную страницу, потянула край на себя, задержала дыхание и рванула, что есть сил, слыша, как хрустит рыхлый переплет.       Знаете, как говорят: посягательство на личную свободу — унижение, позор и клеймо. Так не говорят? Что ж, я буду первой, а потому вырванные листы (титульный - теперь мы портим, если вам интересно,«Дом о семи фронтонах» - и первую главу), возможно, будут прилагаться после или не будут участвовать совсем. Изначально я подумывала их сжечь, оборвать повествование и бросить все в вечно горящий камин в библиотеке, подпитываемый огненной геенной.       Жаль, с воспоминаниями все не так просто. Нельзя их вырвать, смять и превратить в прах.       Вам нужно знать, что поездка была хорошей, Калифорния по-прежнему солнечна, спесива и фальшиво дружелюбна. Я все еще ощущала себя здесь чужаком, пока Майкл походил на настоящего жителя золотого штата.       Молоко и мед. Волосы светлее излюбленных Лос-Анджелесских пляжей.       Метания от «белого» к «черному», от чувства вины и привязанности до ненависти и отвращения.       Снова. Снова. Снова.

***

      Голова раскалывалась, кажется, на две части, точно скорлупа грецкого ореха, а после внутренности переезжали катком или пускали в блендер. Я чувствовала то пульсацию в висках, то покалывание, то тупую ноющую боль в затылочной области, сменяющуюся сводящим с ума ощущением, будто бы кто-то бьет крошечным молоточком в разные части черепа.       У меня никогда не было сотрясения, и я отчаянно пыталась вспомнить распространенные симптомы (мозг вначале назвал их синдромами) сотрясения мозга. Кажется, там еще тошнота и надо узнать, сколько пальцев я вижу, чтобы отвести диплопию (которую я чуть не назвала «дипломией», а такого слова вроде не существует) или двоение в глазах.       В темноте это было сделать проблематично. Я поднесла близко к лицу два пальца, которые превратились в четыре, и перевела взгляд на Майкла. Он не двоился, или я плохо посмотрела. Спутанности сознания или потери памяти у меня не было,, а зря.       Раньше мне не доводилось замечать, как темно бывает на улице после полуночи даже при свете фонарей на фасадах зданий. Для меня это стало настоящим открытием, будто бы не я до этого сбегала в чащу леса близ школы Готорн, ведомая разве что внутренним светом (красивая фраза, согласитесь). Безоблачное небо, усыпанное звездами, такими далекими и маленькими, с этого ракурса они напоминали рассыпанный по кафелю сахарный песок.       Мы сидели на неогороженной площадке младшей школы, покачиваясь на качелях, что неразумно, когда мир перед глазами приятно плывет, как на волнах, но я попросту держалась за ржавые цепочки, чуть запрокинув голову назад, будто кровь шла носом. От одной мысли, что можно перейти в движение, меня начинало мутить. Майкл пытался поднять клубы пыли там, где когда-то была трава (пока маленькие изверги-школьники не растоптали ее), и покачивался взад-вперед, с трудом уместившись на сидении, предназначенном исключительно для детских задниц.       — Никогда не ночевала на улице, - хрипло произнесла я, решаясь убить сразу двух зайцев: «разговориться» и скоротать время. Боль в горле ощущалась как сухой кашель, от которого под конец дня ощущение, будто ты незаметно выхаркал легкие.       — Я ночевал, - Майкл выдержал паузу и повернул голову в мою сторону, чтобы убедиться в моей заинтересованности. — Однажды Констанс выгнала меня из дома, и я ночевал во дворе, а после спал у входной двери, как цепной пес.       Рассказ прозвучал слишком легко и буднично, будто бы это в порядке вещей - выгонять членов семьи из дома. Мы тоже доводили родителей, да и мачеху, но в качестве наказания нас разве что отправляли в свои комнаты до ужина, или же читали нотации, предлагали проветриться, но двери на засов не запирали.       В памяти всплыл удушливый запах роз и симметрия рассадки. Скрывали ли они что-нибудь? Боюсь, этого мне уже не узнать. Образ Констанс, в отличие от цветочков, остался расплывчатым, помню лишь, что от меня она была не в восторге.       — Почему я этого не помню?       — А я и не говорил, - усмехнулся он, предпринимая последнюю попытку раскачаться. Качели предательски скрипнули не то от возраста, не то от тяжести. — Утром мы помирились, а на следующий день она покончила с собой. Запила таблетки бурбоном, если тебе интересно.       Блядь. Кажется, Мэдисон говорила об этом… или к тому моменту я уже заперлась в комнате, накрывшись с головой одеялом?       Черт возьми. Утихшая ненадолго головная боль вспыхнула огнем с новой силой, как угли, которые помешали палкой и щедро плеснули сверху жидкость для розжига.       Разговор окончился. Я сползла с качелей вниз, устроив голову на нагревшемся пластмассовом сидении, и закрыла глаза. Так еще хуже. Переместившись на покрытую росой траву, я вновь попыталась уснуть, предварительно заведя будильник на шесть утра, чтобы не травмировать детскую психику (а вернее не встретиться с копами). Сон не шел, меня раздражал скрип качелей, точно они раскачивались вперед-назад у меня в ухе, раздражала отрезвляюще холодная земля, да и само осознание открытого небосвода над головой мало успокаивало.       Звезды и космос по обыкновению завораживали. В детстве, наслушавшись про рай и ад, я представляла, как ракеты летят вверх не только сквозь слои тропосферы или стратосферы, но и Эдем, и беспокоилась, как бы не потревожить души ушедших с миром. Никогда не могу описать свои эмоции от мысли о бескрайнем пространстве, где нет гравитации, в хаосе перемещаются астероиды, планеты, кратеры луны и слова Нила Армстронга о гигантском скачке для человечества (эту цитату нам включали раз десять спустя пару дней после его смерти.)       В небе замигали красные огни самолета, летевшего на посадку в ближайший аэропорт так близко, что в памяти ассоциацией возникли знакомый гул, который бывает при взлете и посадке, и старая глупая песня.       — Знаешь, у нас в семье есть коллекция виниловых пластинок, которые собирал еще прадед. Большинство из них на немецком, бабушка их очень берегла, не разрешала даже пальцем касаться, - я сделала паузу и обернулась назад. Майкл послушно спрыгнул с качелей, чуть не разодрав ладонь, и сел рядом. — В общем, есть одна супер старая песня. Она не то конца девятнадцатого века, не то начала двадцатого, понимаешь, да, старье какое. Незамысловатая, но мне всегда нравилась. Что-то там про крылатую машину/ та-та выше и выше, как птица взмывает вверх, и вновь выше всех/ о, бог мой, луна в огне запылала.       — В этом много смысла, - иронично отозвался он. — «Крылатая машина» это что? Метафора?       — Не знаю. В детстве я представляла отцовский «форд» с крыльями, спрятанными в двери. Сейчас полагаю, что это самолет — чем не крылатая машина?       — Так много вещей происходит неосознанно, на автопилоте. Ты замечала это? - Майкл устроился рядом и прочистил горло. — А потом резко теряешь контроль над мозгом и перестаешь понимать, как управляться в одиночку.       — Не замечала, - честно призналась я.       Подобная философия — это проделки ночи. Под ее покровом уж больно хочется поговорить о смысле мироздания, человеческой природе, нейронах, протонах, крабовидной туманности, а еще - поворошить тлеющее прошлое. Под травой или алкоголем тоже так, но там вы вообще не соображаете, отчего любая фраза приобретает смысловой оттенок.       — У меня такое часто. Я будто бы оказываюсь в кабине этой крылатой машины и должен управлять всем, но я не знаю, как это сделать, какой рычаг потянуть, чтобы все не разбилось к чертовой матери. Я теряюсь, теряю контроль и не могу вернуться к автопилоту, а все ждут от меня действий, да и сам я жду. В школе поначалу было проще, с мисс Мид проще, с тобой - как на автопилоте.       — А? Мне воспринимать как комплимент или нет?       — Ты ничего не ждешь, и это хорошо, мне не нужно подбирать слова, все естественно и несознательно. Но ты бываешь весьма поверхностна, привыкла проводить параллели и думать о чем-то еще, ставить меня на одну линию с остальными, что, конечно, разочаровывает. Я — не они.       — Что плохого быть человеком, которого я люблю? - сказала уверенно, но прозвучало двусмысленно. Черт. — То есть, - я выдохнула и закрыла глаза, пытаясь понять, что изначально подразумевала. Своеобразный комплимент — «я люблю своего брата, а ты его напоминаешь временами». Боги, теперь это звучит еще хуже. — У меня, похоже, сотрясение, не важно.       После ночи я пришла к ясному озарению, сменившему божественное отупение: или мы распрощаемся сейчас, или я навсегда застряну в панике. Мой незапланированный побег был обусловлен не столько сковывающим страхом неминуемой смерти (Майкла могло перемкнуть, точно проводку в том ресторане), сколько невозможностью переживать снова и снова панику: пульсацию в горле, учащенное сердцебиение, покалывание в мозгу, обострение инстинктов выживания. Я свихнулась бы.       Я думала, что если сбежать подальше от Ковена и этого ребенка, особенно, от этого капризного ребенка, то я смогу, в конце концов, найти силы двигаться дальше: научусь представляться без запинки Катриной, придумаю биографию, которую можно рассказать за бокалом-другим вина или при знакомстве и заживу заурядной жизнью. Например, как моя мать, ограничу количество проблем выбором лака для ногтей и спортзалом.       Но я не могла уехать дальше Канзаса или Миссури, иначе он не найдет меня, если понадобится помощь; я понимала, что должна была остаться с ним. Майкл больше не искал встреч, не жаждал получить ответы, не спрашивал об инструкции и, кажется, самостоятельно ее изобрел.

***

      Кто-то любит привозить с отпуска сувениры: магниты на холодильник, керамические статуэтки, фотографии и прочую ненужную хрень. На память о Калифорнии мне достался спиральный перелом правой руки, местами поврежденные связки и глубокий порез в районе предплечья. Официальная версия — упала дома, бытовые травмы.       Лучше историю я, правда, не придумала, но на удивление быстро вспомнила номер страховки, когда прибыла под покровом ночи в больницу с неестественно вывернутой рукой. Медсестра пару раз будто бы случайно пододвигала ближе ко мне небольшие брошюры по борьбе с домашним насилием и телефоном доверия, пестрящие псевдомотивирующими и вселяющими надежду фразами вроде «Ты — Не Жертва!».       Работать, будучи однорукой весьма проблематично — карты не потасуешь, разве что игральные кости вскинешь, но с трудом.       Кто-то меряет плохие времена голодом, а я навсегда запомнила привкус горьких таблеток тайленола. Я ела их вместо завтрака и ужина по несколько штук и подсела до такой степени, что не могла уснуть, пока рот не наполнится вязкой горчащей слюной.       Деньги утекали, я выживала в белых гетто среди тех, кто решил, что бросив благоустроенные квартирки в родных странах, смогут отыскать счастье в Америке. Я их не виню. Если бы я родилась в другом месте, то, вероятно, тоже бы уехала. Но не рожать же детей, когда за душой ни черта, обрекая их на голодное существование! Шумные отпрыски мешали спать утром во время громких сборов в школу, и часто рыдали по вечерам, когда получали тумаки от родителей за неуспеваемость.       День ото дня мне вспоминался монолог миссис Керн (или она все-таки мисс?) прямиком из ада. Нищета — всегда нищета. Глядя на так себе одежду этих девочек, безуспешно боровшихся с акне и развешивающих одежду на пожелтевших бельевых веревках, от которых на белых рубашках оставались желтые следы, я осознавала, что жила прекрасно, и благодарила свою семью за божественные условия.       Когда денег осталось ровно на то, чтобы прожить еще две недели, я опустилась на самое дно. Я дрочила мужикам в местном спиритическом салоне - завуалированном борделе, прозванным в кругу своих «Нора-Дрочильня»,которым владела разведенная Норма Нур, и занималась тем же на больших парковках вроде той, в Вадо Драйв, и по знакомству. Если бы меня решили убить, а, поверьте, одной рукой не отобьешься, то я только «за».       Ты хватаешься за свою жизнь в момент, когда еще секунда - и умрешь, когда осознаешь, что даже самое жалкое существование имеет значение, но я, кажется, растеряла все базовые инстинкты. Ночами, преимущественно ночами, на меня накатывала паника, от которой сбивалось дыхание или повышалось давление, и мне казалось, что еще чуть-чуть и я снова умру нелепой смертью. Я сжималась в комок и хотела, чтобы кто-то держал меня за руку, плакала, и хотела удерживаться в сошедшем с ума мире только благодаря чужому теплу и крепкой хватке.       Таблетки обезболивающего (на которые больше не хватало денег) сменились большими флаконами антисептического геля с дозатором. Я выливала одну четверть всякий раз после соприкосновения с чужими гениталиями, а потому кожа бесконечно сохла, и приходилось смазывать ее жирным кремом пару раз в день.       «Уничтожает до 99,9% микробов» и «Бурбонская ваниль» — эти надписи я видела каждый день, стоило раскрыть глаза и повернуться в сторону настенных часов. Я не запоминала время, но с легкостью могла подсчитать примерное количество применений геля. От удушливого запаха ванили меня выворачивало наизнанку.       К моменту снятия гипса я благополучно приобрела туннельный синдром и клеймо шлюшки. К середине две тысячи восемнадцатого года я знала все обходные дороги в пяти штатах. Разбуди меня ночью, и я расскажу, на какой автозаправке продаются несвежие, но съедобные пончики, а где можно остановиться, чтобы перевести дух перед очередным переездом не пару месяцев.       А еще я возненавидела праздники.       Когда-то меня выматывали семейные посиделки, теперь я была предоставлена самой себе и напивалась, просыпая несколько дней после. Мне было некому делать подарки в Рождество, не с кем смотреть старые фильмы, не с кем готовить ужин и разделять его. Я ненавидела день своего рождения, потому что не знала, как отмечать его, сколько мне лет исполнилось. Считая по тем годам, что прожила, то около девятнадцати с половиной или двадцати, если округлить.       По документам, где в графе даты рождения я приписала себе два года, колыбель времени стремительно неслась к двадцати пяти годам.       Когда-то в детстве день моего рождения был шумным и веселым праздником. Кузены, немногочисленные друзья, родители, розовые свечки, воткнутые в торт по кругу. С годами, конечно, концепция чуть поменялась, но воздушные коржи оставались неизменными. Я купила самое дешевое пирожное в первой же кофейне, воткнула дома одну свечку и долго смотрела на пламя, так и не решившись загадать желание. Одно и неизменное.       Глазурь уже покрывал тонкий налет парафина, когда я просто выкинула еще горящую свечу в раковину, точно если задуть, то что-нибудь да сбудется. Сладкое отдала соседским детям, пусть радуются. Кто-то из нас должен быть счастливым, и это не обо мне.       Я напивалась стабильно два-три раза в неделю и присасывалась к стеклянному горлышку почти каждый день — аспирин для души. Если голова не шла кругом, значит выпито мало, нужно больше. Я вливала в себя алкоголь до того момента, пока водка не рвалась наружу через горло, пока в ушах не начитало звенеть и сознание не отключалось полностью, а конечности не становились тонкими, клонящимися вниз, как длинные ветки ивы у берегу реки.       На следующий день (утро в таком случае оставалось черным пятном) я просыпалась в разных местах и неестественных позах — прислонившись виском к бортику ванны, к кухонным ящикам, к входной двери со звенящей уликой — пустым пакетом бутылок, и на полу с телефоном на груди. В социальных сетях на страницах родственников я пропадала еще чаще, чем в алкогольном дурмане. Это создавало ощущение их присутствия, будто пью не в одиночку, а сижу за одним продолговатым столом с призраками.       «Встряхни их что есть силы — Они даже не вздрогнут.»       Я разожралась до пятого (почти шестого) размера и превратилась в ненавистную незнакомку, отражавшуюся в зеркале каждое утро. Мне всегда было интересно, что сподвигает женщин ставиться обрюзгшими и запускать себя. Не буду говорить за всех, но я не находила времени вымыть за собой тарелку, а потому перешла на одноразовые, чтобы избавляться от них быстрее.       Когда с дрочкой было покончено, я уехала и поклялась, что никогда не вернусь в тот округ, где меня запомнили как рыжую дурочку со сломанной рукой, укрытой пончо, словно для создания образа. Желтовато-цыплячьи волосы по плечи и плюс двенадцать фунтов веса благодаря сбалансированному питанию батончиками, мороженым «Dove Bar» и крылышками «Хутерс».       Я смогла позволить себе купить крошечный ноутбук, который было на редкость легко возить с собой с места на места, а еще ухудшать зрение, всматриваясь по ночам в экран до того момента, пока строчки текста не превращались в морские волны. Фриланс не оправдывал себя. Любая писанина продавалась буквально за даром, - пяти тысяч символов хватало на три пачки сигарет или две бутылки недорогого алкоголя.       Мои бесполезные, как верно подметил Джон Генри, статьи не могли меня содержать, а потому я вернулась к поиску клиентов через социальные сети, повысила плату за сеанс, плела еще больше тарабарщины, переходя на личности, и говорила, что вижу чужие ауры. Но скажу по секрету: такого океана отчаяния, какой я наблюдала в глазах обманутых жен, готовых на любую ересь, лишь бы сохранить семью или отношения, я нигде больше не видела.       Каждый день я говорила себе, что завтра брошу пить и стану питаться хотя бы два раза день, перейду на йогурты и гранолу и буду искать официальную работу. Но завтра не торопилось наступать. В ежедневном «сегодня» я продолжала пить, жевать резинку и открывать новый пакет со сладостями.       У меня было два календаря — на одном я зачеркивала прожитые дни, на другом отрывала и выкидывала скомканные желтоватые листки в урну, будто бы освобождаясь от их гнета. В планах была покупка третьего календаря из христианской лавки, с помощью которого можно было бы читать псалмы по утрам и настраиваться, что вынесешь все.       Была середина октября, когда я переехалаа в Канзас-Сити в надежде пережить зиму. Я хорошо запомнила месяц лишь потому, что зачарованно слушала шелест золотого ковра под ногами и вдыхала запах осени, который никогда по-настоящему не испытывала по вине особенностей климата юга.       Размазывая аккуратный кубик масла по сухому тосту в закусочной, я впервые услышала о планах нынешнего президента выйти из договора о ракетах средней и малой дальности с Россией. Холодная война, как и война Севера и Юга — одна из важных тем, объясняемых на уроках истории. Может, в других школах материал преподносили иначе, но наш учитель твердил о преамбуле и взывал к пониманию того, что ядерная война нанесет урон всему человечеству, а не только двум государствам.       Майкл не терял времени зря. Я не была на сто процентов уверена в его причастности к принятию этого решения, в возможности убедить на расстоянии (или он пробрался в Белый Дом?), но четко осознала одно — каждый поступок будет вести нас к краху и в недалеком будущем счет перейдет на дни.       Нож и тост одновременно выпали из рук — клише, точно в фильмах, но так и было. По столу разлетелись крошки, нож закружился на поверхности, сплошь покрытой разводами, добавляя пятен масляным кончиком.       Слова диктора никого не затронули, несколько человек обернулись на шум, приняв меня за одну из паникерш, что кончают с собой при новости о неминуемом конце света; официантка пробормотала что-то в духе: «Руки не из того места».       Все вернулись к утренней рутине: сплетням свежее тостов, отвратительному кофе и шипению старого телевизора, с экрана которого смазливая девушка проговаривала прогноз погоды.       Мне же казалось, что я впервые ощутила желание жить, потерю не только времени, но и возможности переиграть весь сценарий. То, что я так долго и упорно считала проклятием «нового времени», представилось мне нескончаемым холстом для творчества, возможностью стать другим человеком, улучшенной версией, что ли.       Я уже начинала горевать по жизни, которую могла бы прожить, и хоронила себя под толщей земли, зная, что каждый день с легкостью может обернуться последним. Как «Титаник» неминуемо шел под воду, так и я осознавала, что начало конца положено.       Но на этом корабле следовало оставаться до последнего.

Exalt yourself, Do it to stay alive. ...Hunt down your future and everything you know is not enough to survive! Восхваляй себя, Делай это, чтобы выжить. ...Лови свое будущее, Ведь всех твоих знаний недостаточно, чтобы выжить. — IAMX - The Stupid, the Proud