Смертоносецъ

Всё дело в том, что Венома в самом деле забавляют человеческие традиции и привычки. Всё дело в том, что очень часто Веном берёт информацию о них из головы Эдди, а затем осмысливает с присущей только ему инопланетной ебанутой логикой. Многим вещам, которые Эдди в силу своей природы и воспитания воспринимает как должное, Веном пытается найти объяснение — и результаты его поисков регулярно сыплются на голову Эдди. Веном не видит разницы между дождём и туманом — «Эдди, ведь это обыкновенная диспергированная вода» — и потому не понимает, почему люди прячутся под зонтами только во время дождя; и почему люди в принципе прячутся под зонтами — «Эдди, я пробовал эту воду, в ней нет ничего критически вредного, она нас не растворит и не отравит, зачем тебе эта штуковина, она только занимает наши руки, хочешь, я подержу её за тебя?» В такие моменты Эдди радуется, что в Сан-Франциско хотя бы снега не бывает. Веном приучается смотреть новости, которые Эдди включает фоном по вечерам. Смотреть — и комментировать почище престарелой миссис Лю, у которой Эдди снимал комнату в студенческие годы. Веном спрашивает, можно ли есть политиков; уточняет, можно ли есть тех политиков, которые выглядят как отъявленные проходимцы; сокрушается, что Президента не в силах переварить даже такой мощный организм, как они с Эдди. Веном с интересом сообщает, что по телевизору показывают ещё одного симбиота — и от этого Эдди так дёргается, что едва не сносит перегородку между ванной и гостиной. Впрочем, на поверку оказывается, что в новостях всего лишь снова светится треклятый Человек-Паук, будь он трижды неладен. «Но Эдди, они ведь так похожи на нас, — убеждает Веном, когда Эдди плюхается перед телевизором с пивом и коробкой лапши на вынос. — У них глаза как у нас, они ползают по стенам, как мы…» — И язык у него такой же длинный, — ворчит Эдди и вскрывает коробку, куда Веном тут же запускает кончик означенного языка. «Эта еда для нас безвредна, — выносит он вердикт и по новообретённой привычке укладывается у Эдди на плече, растекаясь блестящей чёрной жижей по руке, груди и немного — по дивану. — Но откуда ты знаешь, мы же не видим их языка! У них нет ни рта, ни жала, ни даже каких-нибудь присосок. Крайне неудобно. Как они тогда едят? Может, они не с Клинтара?» — Да не симбиот это, — вздыхает Эдди. — Обычный… ну, необычный, то есть, чувак в маске. Ловит преступников, помогает полиции, стоит за правду. Людей не ест. И это из-за него меня, к слову, однажды вышвырнули с работы. «Тогда давай его за это съедим? — Веном даже вибрирует от того, что Эдди ощущает как восторг и предвкушение. — Выследим его. Изловим. Оторвём голову. И потом будем носить его белого паука на груди как трофей!» И в какой-то степени это предложение, при всей его кровожадности и долбанутости, даже кажется заманчивым, но… — Ну уж нет, — решительно отвечает Эдди. — Мы едим только злодеев, помнишь? А этот засранец не злодей. Хоть и противный. Мы выше этого, ясно? Веном молчит какое-то время — то ли копается в воспоминаниях Эдди, оценивая, насколько в своё время Человек-Паук его обидел, то ли обижается сам. «Ладно, — наконец говорит он. — Мы выше. А ещё сильнее, умнее и красивее». С этими словами он просачивается сквозь футболку обратно под кожу Эдди, милостиво избавив его от необходимости придумывать ответ. Впрочем, Веном, засранец эдакий, и без того знает, как приятны его слова.

***

Несколько месяцев спустя, когда на смену тыквам и летучим мышам в витринах приходят еловые ветки и пряничные домики в сахарной глазури, Веном знакомится с понятием «Рождество». Всю религиозную подоплеку праздника он пропускает мимо… слуховых рецепторов, или что у симбиотов вместо ушей. Высокие духовные материи, которые нельзя объяснить, оценить или хотя бы попробовать на зуб, его не интересуют. Зато в слова «рождественский обед» Веном вцепляется всеми своими зубами разом. «Ну хоть какая-то из ваших человеческих традиций имеет смысл, Эдди, — он урчит и вибрирует, кажется, в каждой клетке их общего уже тела, чем здорово отвлекает от черновика статьи, — пиршество! Праздник, посвящённый еде! Давай зажарим целую индейку, Эдди. Давай сварим целую кастрюлю горячего шоколада. Давай поймаем и сожрём самого сочного, самого мясистого бандита, какой только найдётся в штате!» — Уймись, — шикает на него Эдди, пытаясь сосредоточиться на своих собственных, а не разделённых пополам мыслях. — До рождества ещё больше месяца, мы успеем подготовиться. «Люди уже начали готовиться, Эдди, ты видел бородатого старикана в красном на витрине напротив нас? Он такой толстый, что съесть его просто невозможно, но вы ведь любите всё вредное…» — Это Санта-Клаус, дурья твоя башка, — шипит Эдди, воровато пригибаясь над рабочим столом, чтобы не привлечь излишнего внимания новых коллег. — Его не едят. Он, ну, залезает ночью в камин и приносит послушным детям… «…непослушных детей на вертеле и в пряном соусе?» — с надеждой в голосе заканчивает за него Веном. Эдди шумно выпускает воздух изо рта и хочет удариться лбом о столешницу, но в считанных дюймах от неё голова упирается в нечто мягкое, упругое и немного скользкое. «Нельзя так небрежно обращаться с головой, — воркует Веном и принимается двумя тонкими щупальцами массировать Эдди виски. — Нам ведь ещё готовить семейный рождественский обед. Мы ведь семья, верно?» Эдди давится воздухом и вскидывает голову, но Веном тут же укладывает её обратно. «Мы всё делаем вместе, Эдди. Работаем, едим, смотрим ваши человеческие развлекательные передачи. Мы делим еду и дом и спим в одной постели. По вашим человеческим меркам мы должны считаться семьёй». Эдди долго не может подобрать слов. — Да всё потому, что ты живёшь у меня в… — Слово «задница» застревает в зубах — такого в рабочее время точно не стоит произносить. — У меня в животе. Мне что, и три кило бактерий из кишечника считать семьёй? Веном не отвечает минуту, другую. «Эдди, я проверил: среди них нет ни одной, что обладала бы высшей нервной деятельностью. Их можно не считать семьёй. Пускай они останутся домашними питомцами». Эдди только открывает и закрывает рот; Веном ещё немного бормочет что-то нечленораздельное о рождественских пиршествах, но вскоре замолкает. Кто-то из другого конца офиса спрашивает, где Эдди раздобыл такую интересную подушку под голову. Эдди не хочет говорить правду — «в корпорации «Жизнь», эксклюзив, больше не выпускают» — и отговаривается, что нашёл на Амазоне.

***

— Напомни в следующий раз, что посуду надо мыть сразу, а не копить в раковине, — бурчит Эдди, сосредоточенно возя губкой по очередной тарелке. — Кажется, они не кончатся никогда. «Видишь, сколько недостатков у твоего человеческого способа питания», — урчит в голове Веном. — О, да, не то что твой инопланетный: оторви человеку башку, а потом сигай от полиции переулками, чтобы не поймали, — преувеличенно бодро соглашается Эдди. — И поели, и лишние калории сожгли. «Ты и сам это понимаешь». Эдди скрипит зубами и вместо того, чтобы ответить, прислушивается к новостям. Телевизор играет очень тихо — Эдди подозревает, что не разобрал бы ничего, если бы не сверхчеловеческий слух Венома. Впрочем, ничего интересного не вещают — политические сплетни, биржевые сводки, криминальные новости. Хотя… «…по мнению аналитиков, столь необычайный всплеск преступной активности в Нью-Йорке может быть связан с громким арестом Уилсона Фиска, главы компании «Фиск Индастриз». Мэр Озборн выражает надежду, что сотрудничество Нью-Йоркского полицейского управления с организацией «Сэйбл Интернейшнл» позволит успешно подавить волну…» — Нью-Йорк, — заявляет Эдди, откладывая последнюю тарелку и вытирая мокрые руки прямо о штаны, — мы поедем на Рождество в Нью-Йорк. Ты ведь слышал? «Они съели самую крупную рыбу в озере, и теперь каждая лягушка хочет стать главной», — усмехается Веном. — Я думаю, и нам перепадёт пара грабителей, наркодельцов или мафиози, — добавляет Эдди. — Ты хотел рождественский пир? Я согласен. Раз в год можно побаловать себя. «Эдди, — Веном перехватывает управление ногами и заваливает Эдди на диван, а сам выползает из-под рукавов и устраивается у него на груди улыбающейся чёрной кляксой, — Эдди, вот сейчас ты — наша лучшая половина». — А то я не знаю. — Эдди поднимает руку, и Веном ластится к ней, скользит тонкими щупальцами между пальцами, обвивается вокруг запястья. Он доволен, и от его — от их общего — восторга быстрее бежит по венам кровь и приятно теплеет под рёбрами; даже тянет на глупые поступки. Эдди шевелит пальцами, как если бы играл с котом, и Веном, раскрыв опасную, смертоносную для других пасть, осторожно прихватывает руку, едва касаясь зубами. — Не откусишь? «Если ты пообещаешь, что мы сегодня поужинаем, то не откушу. — Веном отпускает пальцы и, приблизив свою страхолюдную морду к самому лицу Эдди, высовывает язык. — Но если не пообещаешь, тогда!..» Он пробует кончиком языка щёку Эдди, мочку уха, вылизывает под подбородком и щекочет шею; Эдди фыркает, запрокинув голову, и язык, напоследок смачно лизнув по ключицам, пытается пролезть к нему в рот. Самый кончик, гибкий и юркий, оттягивает нижнюю губу Эдди и водит туда-сюда по зубам. И это… как-то совершенно нормально, с одной стороны, как водить по зубам собственным пальцем, но всё же… дохрена странно. — Ты чего творишь? — вскидывается Эдди, пытаясь ухватить Венома за… куда-нибудь, но тот просто утекает между пальцев. «То, что нам нравится, — рокочет Веном. — Ты не запрещал мне. Однажды я засунул язык тебе в рот, и нам это понравилось, помнишь?» Эдди помнит; и, видит Бог, Эдди не ощущает ни отвращения, ни раздражения. Веном услужливо разделяет их ощущения на два потока, чтобы Эдди мог судить об этом сам. Он разжимает зубы, впуская Венома внутрь — тот скользит внутрь, трогает нёбо, язык, зубы — словно изучает, словно и без того не знает Эдди до последней клетки эпителия. И это отчего-то не противно — язык у Венома шершавый, покрытый густой слюной, но абсолютно безвкусный, что удивительно при его-то рационе. Эдди подцепляет язык Венома собственным, легонько надавливает; Веном в ответ на это ещё раз тщательно вылизывает его рот изнутри, проходится кончиком по губам и наконец убирает язык и укладывает башку у Эдди на груди. — Всё ещё дохрена странно, — признаётся Эдди. Он смутно ощущает, что сердце колотится сильнее обычного, а тепло, собравшееся под рёбрами, растекается ниже, в живот… Он ведь не настолько сбрендил, чтобы лизаться с зубастой инопланетной слизью? «Ты только что это делал, Эдди», — любезно напоминает Веном, улыбаясь во все сотни зубов. — Идём лучше ужинать, — вяло пытается сменить тему Эдди, и это, как ни странно, срабатывает: еда обычно интересует Венома сильнее, чем попытки пошатнуть их взаимные личные границы, и без того хрупкие. Он решает подумать обо всём завтра.

***

Назавтра, когда Эдди просыпается, в его голове звучит: «Ну, ты обдумал?» — и со всех сторон его окружает ворох глянцевых чёрных щупалец разной толщины. Они вьются вокруг него, оплетают руки и ноги, тянут, будто стараясь разбудить. Только стараясь, впрочем — будь в побудке реальная необходимость, Эдди проснулся бы уже на кухне, стоя, одетый в вывернутые наизнанку штаны и с куском замороженного мяса в зубах в качестве питательного завтрака. Так что Веном, очевидно, просто развлекается, изображая змеиный клубок; для полного сходства, впрочем, не хватает шипения. «Тс-с-с-с», — послушно затягивает Веном, но Эдди его не слушает. Он подгребает побольше щупалец к груди, обхватывает их обеими руками, как подушку, и снова засыпает. Веном, кажется, честит его болваном и ленивцем, но затем всё же снова укрывает пледом.

***

Нью-Йорк встречает их холодным колючим ветром и мелкой ледяной крошкой, бьющей в лицо. Пока Эдди сверяется с картой, загруженной в телефон, Веном знакомится с концепцией снега. «Мы забыли дома зонтик, Эдди, разве вы, люди, не укрываетесь под зонтиками всегда, когда вода в атмосфере собирается в кластеры больше ста микрон?» — повторяет он на все лады на пути до метро. Впрочем, делает он это больше для развлечения: он прекрасно ощущает, что больше всего Эдди дёргается от холода, пробирающегося под воротник, а потому оборачивается вокруг шеи наподобие шарфа. «Люди комфортно живут в таком узком диапазоне температур, — шипит он, когда Эдди спускается в метро и устраивается в углу вагона. — Эдди, как ты жил тут раньше без меня?» — По-всякому, — негромко бурчит Эдди, пригнув голову. — Ел меньше сырого мяса. Гораздо реже говорил с самим собой. На меня обращали внимание на улицах потому, что я свечусь в телевизоре, а не потому, что говорю сам с собой, как кретин. «Не нужно бояться того, что люди обращают на нас внимание, — уверяет Веном. — Смотри, вон с нами в одном вагоне едет симбиоз паука и человека, как будто так и надо». Эдди вздёргивает голову — и натыкается взглядом на белого паука, распластанного по красно-синему спандексу. Дожили, думает он. Дожили: Человек-Паук ездит на метро, и всем насрать. Говорить вслух он не решается: мало ли, вдруг у него ещё и глаз, как у паука, сразу восемь, и половина из них — на затылке? Не стоит привлекать внимание супергероев, когда у тебя на шее болтается зубастый инопланетный питомец. «Я не питомец, — возмущается Веном, — я — наша лучшая половина!» А когда-то этот титул носил я, фыркает про себя Эдди. «Да? Ну, будем считать, что это переходящий титул». — Веном стекает под воротник и замолкает: очевидно, ему тоже передаётся беспокойство Эдди, и в кои-то веки он не дразнит, а поддерживает. Впрочем, Паук, уткнувшийся, как и большинство пассажиров, в телефон, даже головы не поворачивает, когда Эдди проходит мимо. Это радует.

***

«И это весь наш план? Мы будем весь вечер слоняться по городу, глазеть на витрины и по ходу дела высматривать, не грабят ли где-нибудь в тёмном переулке прохожего?» — Знаешь, ты прав. Не стоит рисковать нервами прохожих. Давай изображать прохожего сами.

***

Они начинают гастрономические прогулки с Адской Кухни, и в первый вечер им решительно не везёт: преступные элементы, словно отрастив небывалое чутьё, старательно их обходят. Веном весь вечер бурчит без слов, и Эдди приходится откупаться от него двумя стаканами горячего шоколада и стейком с кровью.

***

Второй вечер Эдди помнит смутно — ошалевший Веном забирает себе практически полный контроль над телом; он помнит только, что грабителей было двое, и у них имелись при себе бейсбольные биты. Остаток ночи он вынимает из дёсен довольно урчащего Венома занозы. За это Веном закутывает его в себя практически целиком, как в кокон, и они спят весь следующий день.

***

слева трое и ещё двое справа, несколько прячутся в кузове грузовика, трусы, жалкие трусы, но мы их выкурим оттуда позже если внутри склада тоже прячутся люди, мы оставим их на сладкое ближнему голову долой, тело в сторону, они так смешно дёргаются, глядя на нас, давай вырвем у них пистолеты, давай вырвем у них лёгкие и сожрём смотри-ка, этот пытается закрыться от нас крышкой, он думает, что сумеет отбиться, а сможет ли его крышка пробить его шею, надо же, смогла как смешно хрустит голова, если ею ударить о бетонную стену что это за запах что это за запах Эдди у него огнемёт уходим уходим у них два огнемёта боль боль БОЛЬ Веном мечется, пытаясь уйти от перекрёстных струй пламени, горит снаружи и изнутри, клочьями слезает с кожи и рычит. Секунда — и Эдди остаётся «у руля» один. Наступает его черёд кричать — оставшиеся в живых головорезы стреляют прицельно по открывшимся участкам его тела, человеческого и слабого, которое чувствует боль во всю силу. Потом огонь гаснет, но на спину и рёбра обрушивается несколько ударов чем-то тяжёлым… «Ложись!» — Эдди хрипит и падает ничком, перекатывается под ноги первому огнемётчику — и массы хватает, чтобы сбить его на землю. Это даёт совсем крохотное, но преимущество — Эдди приподнимается и рубит когтистой мощной ладонью по основанию черепа. Первый огнемётчик больше не двигается. Второй поспешно опускает оружие, паля по земле. Эдди откатывается к стене склада, мысленно крича: «Давай же, соберись, Веном, мы сможем!» — и его вздёргивает вертикально вверх. — Ты молодец, — рычит Веном. Он перепрыгивает на соседнюю стену и, пока огнемётчик не повернулся, обрушивается на него сверху и отрывает голову. — Я… замешкался. «Бывает... — Эдди старается звучать беззаботно, хотя больше хочется орать от боли: в нём сидит не меньше полудюжины пуль, трудно дышать и подозрительно ноют рёбра, но сейчас важнее расправиться с оставшимися бандитами, и все их с Веномом силы уходят туда. — Я вон… из-за высоты тоже мешкаю». Под руками сочно чавкают чьи-то кишки, и сил нет даже на отвращение. Возможно, это входит в привычку.

***

— Нужно убираться… отсюда, — выдыхает Эдди. Он очень хочет привалиться к ближайшей стене или свернуться на земле калачиком и взвыть. — Как там… нам говорили? У Эдди… нарушены функции… всего Эдди. «Молчи, не трать силы, — низко рокочет Веном, и непонятно, утешает он или угрожает. — Мне не хватит силы вылечить нас сразу. Нужно отступать в укрытие. Нужно продержаться до укрытия, и всё. — И быстрее… — выдыхает Эдди, жмурясь — перед глазами чуть плывёт. — Пока не… не явился Человек-Паук с полицией. «Совершенно верно, — соглашается Веном. — Идём, Эдди. Эдди?» Идти всё ещё не хочется. «Давай, шаг левой, шаг правой, — настаивает Веном. — Мы же Эдди, мы сильный, мы всё сможем, ты это знаешь». Он знает. Они могут. Остатков адреналиновой волны им хватает, чтобы доехать до гостиницы и подняться на свой этаж; но дальше Эдди держится на ногах только благодаря Веному, а рука с зажатой в ней ключ-картой, дрожит, как у пьяного или простуженного. Одежду они снимают в две руки и десяток щупалец; позже Эдди лезет было под душ, но Веном тянет его в сторону и почти насильно укладывает в ванну. В первое мгновение её поверхность кажется ледяной, но затем под спиной и ногами Эдди растекается чёрная симбиотическая масса, вязкая, липкая и тёплая. «Теперь просто лежи тихо, — велит Веном, заполняя собой ванну до краёв. — Остальное сделаю я». Эдди не отвечает; даже от простого кивка перед глазами плывёт, а звон в ушах усиливается. Он не чувствует ничего, кроме волнами накатывающей боли. Под закрытыми веками горячо и пляшут круги. Он слышит чей-то тонкий, почти щенячий всхлип, и не может же это быть он сам? «Эдди, мой Эдди, — слышит он… или ощущает? Веном вибрирует всем своим существом, просачивается под кожу, течёт по венам, отвлекает на себя, отвлекает от болезненных волн. Кончик его языка касается зажмуренных век, собирает слёзы со щёк, очерчивает скулы и подбородок. — Нам нельзя терять влагу, Эдди. Потерпи ещё немного. Я починю тебя, я всё заживлю и исправлю, и мы станем ещё лучше, чем раньше, ещё сильнее. Правда, зубы у тебя останутся такими же кривыми, как раньше, и борода — такой же колючей, но…» — И я, — старательно разлепляет губы Эдди, — тоже очень тебя люблю». Веном рокочуще смеётся и, кажется, снова лезет лизаться, но Эдди ощущает это очень смутно — он постепенно проваливается в забытье.

***

В какой-то момент они всё же забираются под душ, а затем переползают в кровать; Эдди едва просыпается ради этих действий и тут же вырубается обратно.

***

В следующий раз его будит серый дневной свет. Нет, не так: будит Веном, который отдёргивает тяжёлую занавеску с окна. «Два дня, — доверительно сообщает он прямо во внутреннее ухо Эдди. — Мы спим уже два дня, Эдди, и столько же не ели. Пора вставать, и вставать целиком, а не только…» — А не только что? — бубнит Эдди, продирая глаза. Ему тепло под двойным одеялом из гостиничного пледа и симбиота; боль ушла совершенно, и выздоровевший организм радует урчанием в желудке и крепким утренним стояком. А. Вот оно что. Может, подождать, когда пройдёт само… «Не пройдёт, — бурчит Веном, — если ты вдруг забыл, мы ощущаем одно и то же. Ничего не пройдёт само, пока мы не поедим и не подрочим, в любом порядке». — И пальцем бы не пошевельнул, если бы не твой нудёж, — бурчит Эдди, но всё же встаёт, кряхтя и потягиваясь. — Только обещай не подглядывать. «Я не могу обещать невыполнимого!» — Господи… «Но я могу поучаствовать, только свистни». — Да шёл бы ты в задницу!» «…ну, если ты настаиваешь, так я тоже могу».

***

Они находят стейк-хаус, в котором обещают бесплатный четырёхфунтовый кусок мяса и солидный гарнир тому, кто сможет осилить всё это за час; Веном признаёт, что у людей ещё одна хорошая традиция, а Эдди решает, что Рождество, в общем и целом, удалось.

***

«Эдди, смотри, их двое!» — Двое кого, чёрт тебя дери? «Симбиозов паука с человеком! Он что, успел отпочковаться? Эдди, раз их теперь двое, нам можно съесть одного?»