Хроники Акаши

— Чонгук, у тебя все хорошо? Чонгук выныривает из своих мыслей и оборачивается на голос. Замедляется, сбегает с трека и идет к тренеру, на ходу хватая с лавки полотенце и вытирая со лба пот. — Да, тренер Мин, а что-то не так? — обеспокоенно спрашивает Чонгук, и непонимающе смотрит на смеющихся в кулак других спортсменов. — Тебя пора переводить в группу к марафонцам, — улыбается тренер, поглядывая на зажатый в руке секундомер. — Я сказал пробежать четыре разминочных круга, а ты пробежал семь, и, кажется, бежал бы дальше, если бы я тебя не позвал. — Простите, — мнется на месте Чонгук. — Я задумался просто. — Не за что извиняться, я засек время после пятого круга, думал, у тебя дыхания все-таки не хватит, но вижу, что ты в отличной форме, — довольно сообщает тренер. — В следующем сезоне отправим тебя на межрегиональные соревнования. Захочешь — по нескольким дисциплинам, — подмигивает Мин, на что Чонгук лишь вяло улыбается. Всю последнюю неделю фразу «простите, я задумался» Чонгук произносит чаще всего остального. Дома за завтраком с родителями, на лекциях и семинарах, в очереди в кафетерии университета, и вот теперь на тренировке. Невозможно ни на чем сосредоточиться, потому что в голове Тэхён, Тэхён, Тэхён. Чонгуку кажется, что он познает мир заново. Смотрит на все со стороны, анализирует полученную за последнее время информацию, раскладывает ее по полочкам, делает свои выводы. Чем страшнее ложь, тем убедительнее ее преподносят. Чонгуку, который не привык и не умеет обманывать, от этого вывода становится жутко. Дома он каждое утро наблюдает за родителями, по-новому воспринимая и оценивая их взаимоотношения, их взгляды, тактильное общение. Как бы они отреагировали, узнав правду? Изменилось бы от этого их отношение друг к другу? Всю эту неделю Чонгук избегал обсуждений этой темы с Тэхёном и был благодарен, что тот вел себя так, как будто ничего не произошло, позволяя Чонгуку осмыслить все в полной мере, и он, по прошествии шести дней осознал главное. Люди могут считать своим соулмейтом кого угодно, если они не знают, кто он на самом деле. И этот вывод самый чудовищный.

*****

Намджун стоит у плиты, беззвучно ругается и соскребает металлической лопаткой со сковородки горелые овощи, создавая один из самых противных звуков в мире. Окна на кухне и в гостиной открыты настежь, но едкий дым, от которого щиплет глаза, продолжает стоять в воздухе, забавно подсвечиваемый скупыми солнечными лучами сквозь грязные стекла. Тэхён заправляет диванные подушки в выстиранные наволочки и на все предложения помощи от Чонгука только отмахивается. Вот ему и приходится сидеть, попивать малиновый чай, и наблюдать за всем со стороны. А вся суета в доме оттого, что Чимин со дня на день переезжает к Намджуну. По словам Тэхёна, это было их общее с Юнги решение, что тот доверяет Намджуну ровно настолько, насколько это делает Тэхён, что так им будет видеться даже проще, и что Чимину от Намджуна будет легче добираться на работу в кафе. И во всем этом, кажется, дико от происходящего только Чонгуку, который этого ленивого безалаберного алкоголика не переносит на дух. Единственное, что его успокаивает — все это временно. Чонгук возвращается в реальность от настойчивого стука в дверь. Намджун продолжает свое занятие по очищению кухни от своих же кулинарных издержек, а Тэхён, сорвавшись с места, бежит открывать дверь. — Я не виноват, что у меня один выходной в неделю, — раздается незнакомый мужской голос, и Чонгук начинает с искренним интересом всматриваться в кухонный проем. Чонгук по рассказам Тэхёна уже знаком с Хосоком заочно. — Приветики, — парень заходит на кухню и Чонгуку кажется, что в помещении резко стало светлее, настолько приятная и светлая энергетика исходит от этого человека. Хосок — высокий широкоплечий парень с удивительно притягательной улыбкой, приятными чертами лица и длинными бордовыми волосами, завязанными в высокий хвост на затылке. Хосок тянет Чонгуку для рукопожатия руку, облаченную в коричневую замшевую перчатку. — Я Чонгук, — дружелюбно улыбается в ответ и пожимает руку. — Чон Хосок, — подмигивает тот, снимая с себя коричневую в тон к перчаткам кожаную куртку. — Я, правда, думал, ты постарше. — Хосок, не начинай, — весело улыбается Тэхён и подмигивает непонимающему Чонгуку, мол, не обращай внимания, он специально дразнит. Намджун, сдавшись, бросает в раковину поцарапанную, но все еще грязную сковороду и подходит к Хосоку для крепкого рукопожатия. — Принес? — обращается Тэхён к Хосоку, усаживаясь за стол. — Да. Тут два. — Хосок ставит на стол свою сумку, выуживает вещь, напоминающую школьный пенал, открывает молнию на кожаном футляре и достает оттуда два стеклянных шприца с металлическими поршнями. — Как ты и просил. Для Чимина и для Юнги. — Ты его испытывал? — недоверчиво спрашивает Тэхён, замечая неуверенность на хосоковом лице. — На ком мне было его испытывать? На себе? — Хосок издает нервный смешок. — Мне мои конечности дороги. — Ты же говорил, что знаешь формулу? — Знаю компоненты, но не пропорции. Ты не дал мне достаточно времени, — оправдывается Хосок. — Поэтому мне и пришлось действовать интуитивно. За длительность действия и за побочки ответственность я с себя снимаю, извини. — Что это такое? — не выдерживает Чонгук, с любопытством разглядывая светло-желтую жидкость в цилиндре. В последний раз он видел шприцы, когда ему было семнадцать лет, и у него брали кровь для будущего определения его соулмейта. — Лотос, — неуверенно произносит Хосок, почесывая затылок. — Что такое лотос? — с интересом спрашивает Чонгук, глядя поочередно то на Хосока, то на Тэхёна. — Нейропаралитический препарат, — спокойно поясняет Намджун, будто зачитывает наизусть инструкцию медицинского препарата. — Запрещенный, — делает акцент на слове и многозначительно смотрит на непроницаемого Тэхёна. — Что-то вроде местного наркоза, блокирует связь между ЦНС и имплантом, выводя его на некоторое время из строя. Из побочных действий головная боль и сонливость, — добавляет, повернувшись к Чонгуку. — Только я уверен на все сто процентов, что то, что принес Хосок — и близко рядом с ним не лежало. — Эй, — оскорблённо возмущается тот. — Я и не претендую. Тэхён сидит напротив Чонгука и, глядя на него, мысленно усмехается и считает про себя до пяти, замечая, как одна за другой эмоции сменяются на чонгуковом задумчивом лице. — Я хочу попробовать, — выдает Чонгук, стоит Тэхёну у себя в голове досчитать до пяти. — Можете испытать его на мне. — Нет, — категорически отрезает Тэхён, подаваясь вперед, отчего Чонгук моментально мрачнеет. И сразу же с загадочной ухмылкой добавляет, обращаясь к Хосоку: — Мне коли первому. Намджун демонстративно закатывает глаза, а Чонгук, готовый прыгать на месте и хлопать в ладоши, в нетерпении ерзает на стуле. — Два кубика это ориентировочно минут двадцать, — растерянно бормочет Хосок, не понимая причины подобного воодушевления со стороны друзей. Он лишь вопросительно поглядывает на недоумевающего Намджуна, который так же, как и Хосок восторг парней абсолютно не разделяет. Хосок достает все необходимое из своей сумки, надевает стерильные медицинские перчатки, берет Тэхёна за запястье и долго и старательно его прощупывает. От сосредоточенности сводит брови к переносице, и на тэхёново «ну что так долго» лишь недовольно шипит. Наконец, найдя нужную для себя точку между венами, дезинфицирует кожу одноразовой медицинской салфеткой, на треть длины вкалывает иглу и вводит два миллилитра препарата. Тэхён, стоит Хосоку отпустить его запястье, откидывается на спинку стула, хватаясь руками за края стола, и моргает расфокусированным взглядом, делая тяжелые вдохи. — А вот и побочка подъехала, — взволнованно говорит Хосок, глядя, как Тэхён прижимая левую руку к телу, встает со стула и, пошатываясь, направляется в гостиную к дивану. — Ему половину, — говорит на ходу вполголоса. Чонгук нетерпеливо закатывает рукава худи и кладет руку на стол перед Хосоком, боковым зрением поглядывая на Тэхёна, который уткнувшись лицом в ладони, повалился на диван. Чонгуку обидно, что Тэхён считает его слабее себя. Он сидит, нервно постукивая носком обуви по полу, и молча молит Хосока поторопиться. Следующее, что он чувствует, это разливающийся под кожей запястья и тянущийся к локтю холод, головокружение, и поднимающуюся наверх тошноту. Чонгук прикрывает рот рукой и со всех ног, борясь с рвотными позывами, несется в ванную на первом этаже. Для желудка, в котором с самого утра находится один лишь фруктовый чай, это превращается в пытку. Чонгука рвет долго, по большей части пустыми рвотными спазмами. Хосок стоит в дверном проеме и с тяжестью на душе ждет, когда парня отпустит. — Скажи мне, ты чувствуешь что-то выше локтя? — с тревогой спрашивает он у Чонгука, глядя на него через зеркало, когда тот усердно полощет рот, склоняясь над раковиной. — Покажи мне, где начинается чувствительность, и попробуй сжать левую ладонь в кулак. — Здесь, — слабо говорит Чонгук, показывая на место чуть выше локтя. — Я не чувствую пальцев, не могу их сжать. Чонгук сконцентрировано смотрит на руку, но мыслями заставить пошевелиться свои пальцы не может. — Вот и славно, — с облегчением в голосе говорит Хосок и тут же выходит за дверь. Чонгук продолжает умываться ледяной водой, в надежде прояснить замутненное сознание и прогнать навязчивый гул в ушах. — Жалею, что на это подписался, — жалуется Хосок, подходя к Намджуну. — Лучше бы потратил свой единственный выходной на что-нибудь полезное. Flume feat. Kai — Never Be Like You — Смотри, — перебивает Намджун и толкает Хосока локтем, кивая в сторону дивана. Чонгук, который несколькими мгновениями назад пошатываясь, появился в гостиной, неуклюже садится на пол к дивану и боязливо тянется рукой к тэхёновой раскрытой, безвольно лежащей ладони; нежно касаясь кожи, ведет подушечками от кончиков пальцев вверх по предплечью, а затем кладет в чужую ладонь свою щеку и блаженно закрывает глаза. — Чонгук, — слабо зовет Тэхён, зарываясь пальцами в его волосы. — Иди ко мне. Не отрывая головы от спинки дивана, Тэхён одной рукой тянет Чонгука на себя, усаживая его на бедра лицом к себе. — Тэ, реагируй сюда, — обеспокоенный Хосок, подлетев следом, щелкает пальцами перед лицом Тэхёна, обращая на себя внимание. — Скажи, где появляется чувствительность. Он принимается прощупывать левую руку от предплечья до локтя, без зазрения совести щипая кожу повисшего в прострации Тэхёна. — Чувствуешь что-нибудь? — не отстает Хосок, с силой надавливая все выше и ожидая хоть какой-то реакции. На что тот лишь слабо мотает головой, тянется здоровой рукой к чонгуковым волосам и зарывается в них пятерней, проводя пальцами вверх по затылку против роста волос. Чонгук вздрагивает всем телом и от нахлынувшего удовольствия закусывает нижнюю губу. — А здесь? — не унимается Хосок, болезненно надавливая на кожу у ключицы. — Почти нет, — выдыхает Тэхён, склоняя голову Чонгука к себе и соприкасаясь с ним лбами. — Зря я послушал его и ввел сразу два кубика — если эта гадость дойдет до сердца, то хорошим это точно не закончится, — виновато изрекает Хосок, подходя к Намджуну, который сам явно возмущен происходящим. — Оно того не стоит. — Комната кружится, — расслабленно лепечет Тэхён, изучая вблизи чонгуковы мелкие родинки. — А так? — Чонгук кладет обе ладони на тэхёновы щеки, фиксируя легким усилием его голову, и прижимается своим лбом к чужому. — Меньше? — Больше, — улыбаясь, выдыхает в раскрытые губы. Они настолько близко, что оба чувствуют, как касаются в движении их ресницы. Чонгук в ответ улыбается, склоняется ниже и ведет носом по скуле к уху, соприкасается своей щекой с его, трется кожей, глубоко вдыхает и шумно выдыхает у самого уха. Тэхён на ощупь как бархат, Чонгуку раньше не казалось. — Чонгук, я… — начинает Тэхён и осекается, зажмуривается, сжимая челюсти до скрипа зубов. Он ненавидит себя в эти моменты. Ненавидит свой скудный словарный запас, который не позволяет ему сформулировать свои мысли. Всегда одно и то же: несформированные обрывки фраз, не отыскав в голове подходящих слов, застревают комом в горле, а на языке возникает кислый металлический вкус. Тэхён задирает подбородок и невесомо проводит своими губами по чонгуковым. Чонгук вздрагивает, но не отстраняется. Сердце начинает неистово пульсировать по всему телу, выбивать воздух из легких и напрочь отрубать возможность адекватно мыслить. — Тэхён, — предупредительно строго окликает Хосок. — С огнем играешь. — Хосок, — нехотя отзывается тот, медленно мотая головой и соприкасаясь с Чонгуком раскрытыми губами. — Отвали. Чонгук отдаленно, сквозь помутненный рассудок понимает, что лучше не провоцировать ни себя, ни Тэхёна, отворачивается в сторону и начинает покрывать легкими поцелуями тэхёново лицо. Ласково запускает пальцы в мягкие волосы, перебирая и натягивая пряди, скользит подушечками пальцев вниз по шее и снова вверх. Трётся щекой, глубже зарывается пальцами в волосы, сводит ноги, прижимаясь настолько близко, насколько возможно. Щекочет ресницами кожу, покрывает невесомыми поцелуями подбородок, линию челюсти, скулы. Тэхен запрокидывает голову, открывая себе доступ к шее. Чонгук тяжело дышит ртом, прогоняя постоянно подступающую к горлу тошноту. Тэхен нерешительно смыкает свои губы на чонгуковой пульсирующей шее, сжимает в кулаке низ его худи, со всех оставшихся сил борет желание пробраться ладонью под одежду. Слишком близко, чересчур жарко, невыносимо недоступно. — Ты когда-нибудь видел такое? — шепотом спрашивает Хосок у Намджуна, не отрывая взгляда от парней. — Они ведут себя так, как будто кроме них вообще больше ничего не существует. И я сейчас даже не о нас с тобой говорю. — Если со мной когда-нибудь подобная херня приключится, — вкрадчиво отвечает Намджун, скрещивая руки на груди. — Сразу меня пристрели. Тэхён не замечает, как с его глаз начинают скатываться слезы. Он прижимает к себе Чонгука, который ёрзая на его бедрах, вжимается вплотную настолько, насколько позволяют упирающиеся в спинку дивана колени. Чонгук все видит. Он прикрывает глаза, и начинает собирать губами слезинки, которые, стекая по вискам, теряются в волосах, размазывает большими пальцами остатки по щекам, и не замечает сам, как его собственные глаза заполняются слезами. Он привстает на колени, чтобы незаметно смахнуть их рукавом, но не успевает дотянуться, подхватить падающую слезу рукавом, и она падает на тэхенову щеку. Тот резко отворачивается и прижимается щекой к плечу. — Так и знал, что этим закончится, — Хосок вскакивает с места, хватает со стола упаковку с одноразовой салфеткой и несется к парням. Чонгук вытирает лицо сгибом локтя и не может сообразить, что произошло. Почему Хосок рядом с ними, почему он ругается на Тэхёна и зачем держит пропитанную медицинскую салфетку на его лице. — Что случилось? — спрашивает он, замечая на лице Тэхёна мимолетно пронесшуюся гримасу боли. — Ничего не случилось, все хорошо, — твердо отвечает Тэхён, перенимая салфетку у Хосока и продолжая держать своими пальцами. — Покажи, — настаивает Чонгук, и силой уводит тэхёнову руку от лица. — Что это такое? — ошарашенно выдыхает Чонгук, разглядывая глубокую круглую ранку на коже. — Ожог? — Не обращай внимания, — настаивает Тэхён, вымученно улыбаясь. — Это ерунда. — Это я сделал? — не унимается Чонгук. — Это из-за меня? Я сделал тебе больно? — Хватит смотреть, — Тэхён отворачивает чонгуково лицо, заставляя смотреть себе в глаза. — Ты ничего не сделал, и мне не больно, — уверенно врет в глаза, только Чонгука это абсолютно не успокаивает. Он отстраняется и, понимая, что Тэхён не делает попыток удержать, медленно встает с тэхёновых коленей на ноги и наблюдает, как тот подрагивающими пальцами правой руки поочередно натягивает оба рукава, закрывает руками лицо и обессилено сползает и укладывается головой на сидение.  — Так, срочно покурить, — Хосок хватает со стола пачку сигарет и зажигалку и быстрыми шагами направляется к входной двери. — Хосок, — зовет Чонгук, догоняя его в прихожей. — Мы можем поговорить? — Конечно. Чонгук возвращается в комнату за курткой, несколько долгих секунд смотрит на уснувшего Тэхёна, и выбегает во двор. Хосок, зажав зубами сигарету, нервно чиркает перед лицом зажигалкой. — Ты ведь работаешь в правительственной лаборатории? — прямо спрашивает Чонгук, дождавшись пока тот подкурит. — Что? — Хосок закашливается дымом. — С чего ты это взял? — То, что ты принес. Ты же не в аптеке это купил. — Допустим, — нехотя соглашается парень. — И что с этого? Я не фармацевт и не поставщик. Это был эксперимент, и он не удался. Больше я его повторять не буду. — Я не об этом хотел с тобой поговорить, — виновато говорит Чонгук, пряча руки в карманы и ощущая, как к пальцам левой руки постепенно возвращается чувствительность. — У Тэхёна на щеке ожог. Это ведь из-за меня? — А, ты об этом, — облегченно выдыхает Хосок, стряхивая пепел. — Может тебе лучше спросить у него самого? — Это что-то страшное? Какой-то секрет? — непонимающе спрашивает Чонгук. — Я боюсь, что он не скажет мне правду. Ты же видел его реакцию. — Даже не знаю, — Хосок задумывается, выдыхает дым через плечо и бесцельно вглядывается куда-то вдаль. Чонгук терпеливо молчит, боится показаться настырным и остаться вообще без ответов. — Организм Тэхёна отравлен, — монотонно говорит Хосок, не выходя из раздумий. — Железы, слизистые оболочки, выделительные системы. Говоря простым языком — все жидкости в теле. Кровь, пот, слюна, слезы, сперма. Не смотри на меня так, — грустно усмехается Хосок, поворачиваясь в сторону окаменевшего в лице Чонгука. — Не для тебя отравлен. Для него. Чонгук чувствует, как его волосы на затылке встают дыбом. — Как? — произносит одними губами. — Да очень просто, — спокойно объясняет Хосок. — Любой обмен жидкостями не со своим соулмейтом приводит к летальному исходу. Самая большая концентрация этого яда в слюне. Видел я однажды, как это работает. Человек сгорает как спичка, буквально растворяется изнутри. Ты так смотришь, как будто тебя это удивляет. Ты не слышал что ли, что измена своему соулмейту — смерть? — Слышал, — Чонгука штормит настолько сильно, что он присаживается на землю и облокачивается спиной об ограду. — Я не знал, как это работает. Не знал, что это так жестоко. — Ну, жестоким это считают только те, кто хочет целовать чужих соулмейтов, — Хосок присаживается рядом с Чонгуком и достает из пачки следующую сигарету. — Я, например, считаю, что это обосновано и правильно. Представь, что бы происходило в мире, если бы все могли свободно бегать друг от друга к кому захотят. Сколько семей могли бы распасться из-за человеческой похоти. Сколько было бы вокруг несчастных людей. — Об этом знают? — Конечно. Все, у кого есть соулмейты — знают. Чонгук откидывает голову и бьется макушкой о забор, но ничего, кроме ноющей боли в груди все равно не чувствует. — Если это яд, значит, к нему есть противоядие? — У меня не тот уровень доступа, сам понимаешь, — Хосок поворачивает голову и театрально округляет глаза, демонстрируя карамельного цвета глаза. — Но даже если бы и был, я не думаю, что на это есть противоядие. — Почему? На каждый яд всегда производится противоядие. — Чонгук, ты не осознаешь масштабы происходящего. Мне сложно с тобой это обсуждать. Я биохимик, но то, что происходит вокруг, — Хосок замолкает, делая глубокую затяжку. — Я не могу дать этому характеристику. Эта химия для всех одинакова и одновременно у каждой пары она разная. Если существуют противоядия этому, их должны быть десятки тысяч экземпляров. Это должны быть целые склады, оборудованные холодильным оборудованием, с отдельным персоналом и охраной. Логично думать, что всего этого попросту нет. Чонгуку нечего ответить на это, и Хосок продолжает. — А весь этот фарс с поцелуями на площади каждые три месяца? Ты же, наверное, как и все остальные считаешь это милым и романтичным, не так ли? Чонгук неопределенно пожимает плечами, а Хосок усмехается. — Это делается, чтобы запустить необратимую химическую реакцию между двумя индивидами. Каждый принимает по специальной таблетке, а потом происходит обмен слюной, благодаря которому они становятся нейтрализаторами друг для друга. Никакой милоты в этом нет и романтики подавно. — А фиолетовые глаза? — Чонгук внимательно наблюдает за тем, как Хосок тушит о землю окурок, и представляет на его месте себя и свое понимание этого мира. — В этом, по-твоему, тоже нет ничего романтического? — Ты задумывался когда-нибудь о функции этих пресловутых фиолетовых радужек? Почему соулмейты не обозначаются метками на коже, татуировками или каким-либо другим клеймом? Почему за все годы ни в одной стране мира косметическая хирургия не внесла в свой прейскурант эту услугу? Чонгук вопросительно вскидывает бровь и смотрит Хосоку в глаза. — Да потому что нельзя поменять живому человеку цвет его глаз. Никак. Это гены. Это заложено в ДНК, как можно поменять код в структуре ДНК у сформированного организма? А главное зачем? У этого нет никакого адекватного объяснения или мотива. Ты скажешь, что это сделано для красоты, а я скажу, что это сделано для демонстрации власти. Это уже даже не биология и не химия, это черт знает что. Хосок достает из пачки сигарету и без особого желания закуривает, просто чтобы занять свободные руки. — Подожди, — Чонгук соображает быстро, и от потока стремительных мыслей даже садится повыше. — А если бы во мне был бы такой же яд, как в Тэхёне? Хосок хмурит брови и медленно выдыхает тонкую струю дыма в сторону. — Я понимаю, о чем ты говоришь, — Хосок замолкает, обдумывая услышанное. — Искусственно сделать из вас соулмейтов? — Перестань использовать это слово, мы и так соулмейты, — набираясь смелости, обиженно возникает Чонгук. — Но да, такое возможно теоретически? — Согласно моей практике вы не соулмейты, поэтому спорить со мной в этом бесполезно, — насмешливо отвечает Хосок. — А то, что ты озвучиваешь — в принципе да, эта идея имеет право на существование, вот только на самом деле я вообще без понятия, как такое можно будет провернуть. Нужно будет обсудить это с Тэхёном. Для этого как минимум понадобится много времени. «Больше, чем у вас есть», — слышит Чонгук и закусывает губу. Время — это их с Тэхёном основополагающий и самый ценный ресурс, которого с каждым днем становится все меньше. — Зря Тэхён так поздно тебя во все посвятил, — говорит Хосок, подбадривающе толкая поникшего парня плечом. — Ты, вижу, не глупый парень, Чонгук. Мне такие нравятся. Хосок подмигивает смутившемуся Чонгуку и отмечает про себя, что скромные ему нравятся еще больше.