Хроники Акаши

С каждым часом волнение и тревога возрастают настолько, что ближе к вечеру Чонгук уже не сомневается: Тэхён не придет. Всю неделю он прожил по большому счету только за счет мысли о том, что проведет хоть немного времени с Тэхёном, а теперь будто ото сна медленно возвращается в реальность. Он не может найти себе места в собственном доме. На кухне орудуют повара, по двору и гостиной снуют бармен и несколько официантов, столы заставлены закусками для фуршета, а во двор, Чонгук уже предчувствует, вообще лучше не соваться. Каждый день на протяжении всей недели на любой мамин вопрос он бездумно кивал, соглашаясь на все ее предложения. А теперь ума не приложит, как будет разгребать последствия своего молчаливого согласия. — Я, конечно, понимаю кенди бар, — заговорщически шепчет Сокджин притаившемуся у окна Чонгуку, который тянет время до момента, когда нужно будет выходить к гостям. — Но шоколадный фонтан? — Какой шоколадный фонтан? — с не наигранным ужасом восклицает Чонгук, поворачиваясь к брату. — Я когда узнал про него, вообще хотел отца на надувной батут развести, как мог его уговаривал, — хохочет Сокджин, получая совсем не шутливый толчок в плечо. — Такой, с горочкой, покатался бы напоследок, а я бы пофоткал. Чонгук обходит брата, нервно зачесывая назад надоедающую отросшую челку, и почти себе уверенным шагом направляется во двор, чтобы оценить масштабы трагедии, которую устроили его родители. Сокджин выходит следом, привлекая к себе внимание группы девчонок, одноклассниц младшего Чона. Чонгук, кажется, даже не всех их помнит по именам. Они улыбаются и смеются после каждой сказанной им фразы, наигранно смущаются от его комплиментов и все время норовят поправить его и без того идеально сидящий пиджак. Это вовсе не удивительно. У Джина все еще нет пары, и каждая из них считает причиной этому то, что ей на сегодняшний день не успел исполниться двадцать один год. Насчёт шоколадного фонтана Джин не шутил. Один из поваров, показательно обмакнув насаженную на длинную шпажку спелую клубнику в жидкий шоколад, как раз вручает лакомство одной из вычурно разодетых девиц. Официант разносит гостям шампанское на подносе, посреди двора стоит длинный стол, застеленный белоснежной скатертью, сервированный дорогой фарфоровой посудой и серебряными столовыми приборами. Это выглядит даже хуже, чем он мог себе представить. Гости всё продолжают прибывать. Все, с кем Чонгук дружил или тесно общался за всю свою жизнь, одноклассники со средней и старшей школы, ребята с команды по легкой атлетике, университетские одногруппники. Он ищет глазами одного человека, повторяя про себя как мантру «он же пообещал», но следом угрюмо усмехается сам себе. Тэхён вообще сдержал хоть одно свое обещание? Чонгук поворачивается на каблуках и уходит обратно в дом с целью спрятаться и отсидеться хотя бы лишних полчаса, но натыкается на родителей, которые судя по их веселому настрою, очень собой довольны. — Сыночек, пойдем, выйдем на улицу, там тебя ждет твой главный подарок, — мама берет Чонгука под руку, который выше неё почти на голову, и тянет за собой. Смирившись со своей участью, тот покорно передвигает ноги, спускаясь по ступенькам к дороге. Припаркованный у обочины, с наклеенным на капот бантом, стоит новёхонький темно-синий БМВ купе. — Надеюсь, угодили с цветом, — отец вручает Чонгуку ключи с примотанной к ним ленточкой в тон банта. — Твой брат до сих пор держит на нас обиду за то, что его первая машина была белого цвета. — Мне нравится, — говорит парень, изображая не совсем правдоподобную улыбку и обнимая родителей. Кажется, еще есть шанс, что сегодняшний день не будет худшим в его жизни. Он несмело, подталкиваемый в спину отцом, обходит автомобиль и садится на водительское сидение. В салоне уютно и умопомрачительно приятно пахнет новой кожаной обивкой. Чонгук поправляет под себя зеркало заднего вида, включает зажигание и, будучи готовым выехать на дорогу, чтобы опробовать машину в действии замирает, наблюдая за тем, как через дорогу от него припарковывается автомобиль и с передней пассажирской двери выходит настоящий главный подарок. Тэхён скользит безразличным взглядом по машине и Чонгуку кажется, что они даже на мгновение сталкиваются взглядами через тонированное стекло, захлопывает дверцу, достает с заднего сидения рюкзак и подходит к Хосоку, который выйдя из машины, осматривается по сторонам, расслабленно держа губами незажжённую сигарету. Чонгук выключает двигатель и выходит из машины. Сердце в груди трепещет раненой птицей, ведь только увидев Тэхёна своими глазами впервые за эту неделю, он осознал, насколько сильно он по нему скучал, как тосковал, и как безмерно ему не хватало его присутствия в своей жизни. Хосок замечает Чонгука первым, делает приветственный жест рукой и, обменявшись несколькими короткими фразами и похлопав Тэхёна по плечу, садится обратно в машину. Тэхён поправляет на плече лямки рюкзака, делает глубокий вдох и переходит дорогу. — Я не опоздал? — спрашивает у Чонгука, пряча руки в карманах своих джинсов и уважительно кивая стоящим поодаль родителям. На нем однотонная синяя футболка и клетчатая рубашка, застегнутая на одну пуговицу. Тэхён избегает зрительного контакта, но Чонгук все равно замечает темные медовые линзы в его глазах. Чонгук уверен, что еще никогда в жизни не скучал по нему настолько сильно. — О, Тэхён, наконец-то! — Сокджин появляется неожиданно не вовремя, подлетает к Тэхёну, приобнимает его одной рукой за плечо и уводит за собой со словами «нужен твой совет» и, бросая небрежное «успеете еще наговориться» застывшему на месте Чонгуку. А ничего, что он ему даже слова сказать не успел? Чонгук плетется следом, останавливается у входной двери, ковыряет носком выложенный натуральным камнем порог, добросовестно медленно считает до шестидесяти и, посчитав, что с него довольно, заходит в дом. Чонгук находит Тэхёна в гостиной, присевшего на подлокотник дивана и увлеченно о чем-то разговаривающего с Сокджином, который стоит перед ним и придерживает стоящий перед ним на полу сноуборд с наклеенным огромным бантом. — Тэхён одобрил, сказал, что я не промахнулся с производителем, — Джин вручает Чонгуку подарок, который тот берет онемевшими пальцами. — Попробовал бы только сказать, что он плох, — смеется Сокджин, взъерошивая чонгуковы волосы. — Я на него две зарплаты потратил. Знаю, что дарить сноуборд перед наступлением лета такое себе решение, — Чонгук сверлит взглядом Тэхёна, который очень усердно пытается рассмотреть узор на обоях. — Но ты ведь давно планировал освоить его, а на зимние курорты сможете отправиться и летом, ну или дождетесь зимы. Чонгук вымученно улыбается, вспоминая, как долго он мечтал освоить сноуборд, единственный вид спорта, который нравится Тэхёну, и как долго проедал своей семье уши, уговаривая родителей подарить ему доску. — Ладно, идемте за стол, — то ли случайно, то ли специально не замечая напряжения между парнями, предлагает Сокджин, уводя поникшего Тэхёна за собой на задний двор. — Семейный ужин, значит, — по-доброму усмехается Тэхён, проходя в сторону гостей. Чонгук эту усмешку замечает и принимает на свой счет. Тэхён всю жизнь старался избегать подобных многолюдных мероприятий, но это вовсе не означало, что он не умел себя правильно на них вести. Он быстро мог приспособиться к любой обстановке. Тэхён вырос в богатой и почитаемой в высших кругах семье начальника городской тюрьмы и адвоката. Родители пытались растить сына в строгости, прививали ему вкус к роскоши, власти и деньгам. Только вот Тэхёну по душе был аскетичный образ жизни. Его старенький дом, который он купил по наступлению своего совершеннолетия, нравился ему куда больше роскошного родительского особняка в три этажа. Продавленный диван в гостиной, отметины детского роста на дверных косяках, выгоревшие следы на обоях от когда-то висевших на стенах фотографий — все это имело душу, а родительский дом всегда казался Тэхёну бездушным. С шумных вечеринок и приемов, которые родители устраивали по несколько раз в месяц, Тэхён сбегал, за что был наказан строго, а иногда даже жестоко. Родителей, несмотря на их положение и статус в обществе, он не уважал, и его не огорчали мысли о принятом решении раз и навсегда после своего переезда прервать с ними все контакты. Официанты в белых перчатках суетятся около гостей, расставляя около каждого тарелки с закусками, предлагают каждому отдельно аперитивы и наполняют бокалы вином и шампанским. Чонгук сидит рядом с Тэхёном, но заговорить первым не решается. А Тэхён, как назло, делает вид, что Чонгука и нет рядом. Он заводит разговор с сидящей около него девушкой, одной из тех, которая буквально полчаса назад клеилась к его брату, а теперь бессовестно флиртующей с его Тэхёном. Чонгук терпеливо теребит в руках лежащую на коленях салфетку, пытается вслушаться в их разговор и не знает, как отвлечь внимание Тэхёна на себя. Ему помогает отец, обративший внимание на себя постукиванием вилки о бокал. Он предлагает всем гостям встать, чтобы сказать свой тост. Чонгук его не слушает. Он держит в руке бокал с шампанским и рассматривает поднимающиеся наверх пузырьки. Возможно, алкоголь поможет снять нервное напряжение. — Не пей, — Тэхён двумя пальцами тянет за чонгуков рукав тонкого кашемирового свитера и строго смотрит в глаза. Чонгук даже рот от возмущения открывает. Это действительно его первые слова, сказанные ему в его день рождения? Он серьезно переживает за то, что Чонгук напьется? Он настолько плохо его знает? Чонгук задыхается от возмущения, но виду не показывает. Он ставит бокал на стол, не сделав ни единого глотка и замечает, что Тэхён не отпивает ни грамма тоже. Аппетит пропадает, даже не появившись. Чонгук ковыряет в тарелке изысканные блюда высокой кухни, которые возможно, очень вкусные, но у него в горле настолько тугой ком, что он уверен, что попросту не сможет проглотить ни крошки. — Тэхён, ты ведь уже совершеннолетний? — мама обращается к Тэхену, а Чонгук от этого вопроса чуть водой не давится. — Уже решил, чему посвятишь жизнь? — Да, уже несколько месяцев как, — Тэхён говорит уверенно, чувствует себя в незнакомом обществе раскованно. Чонгук на его месте как минимум начал бы заикаться. — Чем хочу заниматься? — задумывается на секунду, закусывая губу. — Хочу помогать людям. — Замечательная цель, — подмигивает ему, поднимая свой бокал. Тэхён поднимает свой, и они чокаются в воздухе. Откуда в Тэхёне это? Чонгук поворачивает голову и украдкой его разглядывает. Он сидит с идеальной осанкой, уголки его губ приподняты, отчего кажется, что он все время улыбается, хотя Чонгук уверен, это не так. Он не отводит в смущении взгляда, когда к нему обращаются чонгуковы одноклассницы, с просьбами их сфотографировать. Он рядом, но его будто и нет. Чонгук чувствует всем своим естеством, что Тэхён мысленно отсчитывает минуты до конца этого вечера, чтобы поскорее отсюда уйти, он без конца косится в сторону дверей, нервно теребит рукава рубашки и в нетерпении ерзает на стуле. Чонгук встает и уходит на кухню, чтобы достать из холодильника банку с колой, потому что пить пресную воду больше невмоготу. Если Тэхён настолько не хотел приходить, зачем пришел? Почему он ведет себя так, будто страдает от того, насколько медленно тянется время в компании его и его семьи? — Чонгук, как зовут того красивого парня, который сидит возле тебя? Чонгук вздрагивает, поворачиваясь на голос. Напротив него, перевисая через столешницу, с раскрасневшимися от алкоголя щеками стоят две его одноклассницы. — Какого парня? — искренне не понимает Чонгук, в недоумении выгибая бровь. — Тэён, Тэхён, — перечисляет она несдержанно. — Твоя мама еще с ним заговаривала. Ему, как и мне два месяца назад исполнился двадцать один год. Может он и есть тот самый? Чонгук молчит, но не потому, что хочет показаться невежливым, а просто это имя комом в горле стоит. Не проглотить, не выплюнуть. — Спросите у него сами, если вам так интересно, — грубо бросает Чонгук и уходит из кухни. Клокочущее внутри чувство ревности разъедает внутренности, и даже свежий вечерний воздух не приводит в чувства. Чонгук оглядывает гостей и понимает, что он со своим трезвым сознанием уже не сможет влиться в их компанию. Все разделились на группы. Кто-то фотографируется, кто-то разговаривает, кто-то рассматривает с его родителями семейные альбомы с фотографиями. Только Чонгуку некуда податься. Он издалека наблюдает за Тэхёном, стоя в проеме раскрытых настежь двустворчатых дверей, ведущих на задний двор из гостиной, и успокаивает себя тем, что он вообще пришел, хотя не был обязан этого делать. Один из официантов выносит праздничный торт с подожжёнными свечами и сердце Чонгука камнем падает в низ живота. Вечер подходит к концу, сейчас он задует свечи, разрежет его на куски, и Тэхён со спокойной душой сможет, наконец, уйти. Он долго медлит с задуванием свечей, заставляя окружающих думать, что он подбирает загадываемое желание. На самом деле Чонгук не загадывает ничего, потому что его единственному в жизни желанию не суждено сбыться. Он смотрит на стекающий по свечам воск и одним дуновением, под громкие аплодисменты, гасит их все. Чонгук безразлично разрезает на кусочки красивый двухэтажный торт, залитый белым шоколадом и украшенный свежими ягодами малины, и раскладывает их по тарелкам, передавая официантам, которые относят десерт гостям. Ему даже не интересно знать, какой этот торт на вкус. — Мой подарок наверху, — вкрадчиво шепчет со спины у самого уха. — В твоей комнате. Чонгук поднимает голову и невидящим взглядом смотрит перед собой. Тэхён отходит назад и, не дожидаясь никакой реакции, уходит в дом. Чонгук откладывает тарелку обратно в стопку, бегло осматривает сидящих и занимающихся своими делами за столами гостей и, понимая, что искать его, скорее всего никто не кинется, следует за Тэхёном. Спальня Чонгука насквозь пропитана его запахом. Тэхён окидывает взглядом пространство. За год, ровно столько времени назад он был тут в первый и единственный раз, когда Чонгук на прошлом дне рождения показывал Тэхёну свою комнату, ничего не изменилось. Книжный стеллаж с учебниками и рамками с фотографиями, комод с расставленными по поверхности статуэтками и сувенирами из различных путешествий, полка с кубками и медалями за достижения в спорте, напротив письменного стола гимнастическая стенка с турником — Тэхён знает, что Чонгук на нем качает пресс, свесившись вниз головой. В углу комнаты высокая кровать, раза в полтора шире той, на которой сейчас спит Тэхён. — Если ты думал, что мне был нужен от тебя подарок, то ты ошибся, — Чонгук даже не пытается скрыть обиду в голосе. Тэхён пропускает бьющее заявление мимо ушей, проходит через комнату, открывает окно, снимая на ходу рубашку. Чонгук ежится от возникшего сквозняка. Не так уж и жарко в комнате при открытом окне в это время суток и года. — Закрой дверь, пожалуйста, — спокойно просит Тэхён, присаживаясь на край кровати и шаря в своем рюкзаке. — На защелку. Чонгук не понимает, какие у Тэхёна могут быть секретные дела за закрытыми дверями, но просьбу исполняет. Со двора доносится звонкий девичий смех, но громче всех все равно хохочет Сокджин. Чонгук на это улыбается, но улыбка быстро сползает с его лица, когда он замечает в руках у Тэхёна наполненный прозрачной жидкостью шприц. — Что это такое? — с тревогой спрашивает Чонгук, невольно возвращаясь воспоминаниями в недавний неудачный опыт на намджуновой кухне. В тот раз рядом с ними был Хосок, который хоть как-то мог контролировать ситуацию, а сейчас они вдвоем. — Ты знаешь, что, — голос Тэхёна звучит спокойно, уверенно, отчего Чонгук пугается еще сильнее. Если Тэхён вздумает совершить какую-нибудь глупость, у Чонгука не хватит сил ему в этом помешать. Естественно не физических. Чонгук садится рядом с Тэхёном, и внимательно наблюдает за его действиями. Откуда он знает, что делать, куда и сколько колоть? Почему эта жидкость прозрачная, а не желтая? Тэхён зубами снимает колпачок, несколько раз надавливает на запястье и следом без дезинфекции вводит иглу. — Я не знаю, как оно взаимодействует с алкоголем, поэтому и просил тебя не пить, — Тэхён надавливает на поршень шприца и поднимает на Чонгука взгляд. — А не по той причине, о которой ты подумал. Чонгук стыдливо опускает взгляд на свои руки. — Прости, — виновато шепчет Чонгук. Он был слишком обижен на него в тот момент. Несправедливо обижен. — Помоги мне, — Тэхён кивает на чонгукову руку, слизывая со своего запястья выступившую каплю крови. — Чтобы я тебя не касался. — Я не знаю, что искать, — говорит он растерянно. — Разве оно нащупывается? — Оно спаяно с костью, ты почувствуешь. Сравни с правой рукой. Они сидят в полумраке, единственного источника света, доносимого с улицы, хватает лишь на то, чтобы четко видеть очертания, но никто даже не заикается о том, что было бы гораздо удобней, если бы они включили хоть какое-нибудь освещение. — Вот здесь, — Чонгук вытягивает руку, кладет ее на тэхёновы колени и указательным пальцем показывает на точку между венами, под кожей которой он нащупал еле заметную металлическую пластину. Тэхён одобрительно улыбается и вкалывает в это место иглу. Чонгук внимательно наблюдает за тем, как под его кожу медленно втекают два миллилитра раствора. Сердце неприятно екает. — Что чувствуешь? Голова не кружится, не тошнит? — спрашивает он обеспокоенно, следя за реакцией на лице Чонгука. — Нет, — произносит он, языком убрав с запястья кровь и, прислушиваясь к своему организму, разочарованно добавляет. — Ничего. Буквально ничего. Он не чувствует не только тошноты или головокружения, он даже онемения в пальцах не ощущает. — Оно не работает, — грустно заключает Чонгук, сжимая пальцы левой руки в кулак. «Может и к лучшему», — подсказывает голос разума. — Есть только один способ это проверить, — Тэхён уже знает, что он в неоплатном долгу перед Хосоком, потому что это опоясывающее онемение запястья, которое Чонгук, скорее всего не берет в расчет, оценивая свое состояние, и является идеальным эффектом данного препарата. Он кладет свою ладонь в чонгукову и, проведя пальцами вверх по коже, начинает поглаживать большим пальцем место, в которое минутой назад вводил запрещенное законом «лекарство». — Видишь, — довольно улыбается Тэхён, вместе с Чонгуком наблюдая за запястьями обоих, не подающих никаких сигналов, на что тот счастливо улыбается и часто кивает головой. Тэхён резко убирает руку с чужого запястья, тянет за ворот своей футболки, уверенным быстрым движением снимая ее с себя, пересаживается ближе к Чонгуку и, подцепив пальцами края его свитера, молчаливым взглядом просит у него разрешения. — Ты уверен? — Чонгук подтягивается на руках и пятится назад, прижимаясь спиной к изголовью кровати. — Конечно. Это мой подарок. Чонгук поднимает руки, помогая стянуть с себя мешающуюся тряпку, тянет Тэхёна на себя, усаживая к себе на бедра, зарывается руками в его густые волосы, закрывает глаза и всецело отдается накрывающим с головой ощущениям теплоты и уюта. Как он мог позволять себе на него злиться, обижаться, ревновать? Тэхён не теряет ни единой драгоценной минуты, прижимается к родному лицу щекой, касается губами, осторожно запечатывая поцелуи на крепко сомкнутых губах, мысленно благодаря Чонгука за его бдительность. Он опускает ладони на его ключицы, ведёт руками вниз, наслаждаясь гладкостью кожи и силой натренированных мышц. Для Тэхёна, до этого тактильно знакомого только с женским телом, Чонгук на ощупь непривычно твердый, но он такой гладкий и нежный и так сладко пахнет… — Пионами, — сделав глубокий вдох у самой шеи, шепчет на выдохе. — Что пионами? — Ты пахнешь. — А ты пахнешь миндальным молоком. — Это странно, — Тэхён мягко тянет Чонгука за волосы и запрокидывает его голову, нежно выцеловывая шею и горло. — Я даже не знаю, как они выглядят. — Они как розы, — произносит отрывисто, нервно сглатывая. — Только без шипов. «Похожи на тебя», — умалчивает. Тэхён слезает на кровать, отстраняется и, сидя на коленях, за бедра стягивает Чонгука с подушек вниз, укладывая его на лопатки. Чонгук даже возразить не успевает, как в ужасе для себя осознает, что ловкие пальцы одним движением расстегнули пуговицу на его джинсах. Он обеими руками, но не вкладывая убедительную силу, пытается убрать руку Тэхёна от своей ширинки. — Не надо, — просит испуганно, распахивая глаза и чувствуя, как сердце заходится бешеными ударами. — Я знаю, что делаю, — отвечает уверенно низким шепотом. Разум Чонгука готов сопротивляться, а вот тело отказывается. Оно предательски тянется к теплу, которое исходит от Тэхёна, и плевать, что тепла ему не нужно, потому что он и так как лужа пылающей лавы в жерле вулкана. Чонгук в последний раз делает слабую для данных обстоятельств попытку отстраниться и отползти, но Тэхён подхватывает своим коленом его ногу и притягивает его к себе. — Ты можешь, пожалуйста, не тратить на это время. Как можно бороться с Тэхёном, когда себя победить не можешь? В полумраке Тэхёну тяжело ориентироваться в чонгуковых истинных эмоциях. От страха он дрожит или от желания? Отталкивает, потому что за себя переживает или за него? Ему бы включить свет и, приблизившись вплотную, с завидной скрупулёзностью изучить в этот момент его лицо и тело, каждую родинку, каждый изгиб запомнить, отпечатать в памяти, чтобы до конца своей жизни вспоминать и понимать, что эту жизнь он прожил не зря. Ближе, чем сегодня, им не быть никогда. Чонгук отступает и позволяет Тэхёну себя раздеть. Его сознание охмелевшее, даже без грамма алкоголя. Он теряется настолько, что даже многоголосый запев во дворе собственного дома ему кажется всплывшим воспоминанием о какой-то давно просмотренной телепередаче. У Тэхёна вся кровь от конечностей отхлынула, а у Чонгука наоборот, он словно кусок раскаленного железа на наковальне. Тэхён аккуратно покрывает целомудренными поцелуями чонгуковы ключицы, плечи, грудь, кладет раскрытую ладонь на его возбужденный член и испытывающе неторопливо поглаживает, позволяя Чонгуку привыкнуть к новым ощущениям в своем теле, на что тот только вздрагивает, но не издает ни единого звука. У него будто и дыхание не учащается. В Тэхёне закипает азарт, он перехватывает рукой выше, оттягивая крайнюю плоть вниз, и начинает медленно, до обоюдного безумия нежно, водить кончиком большого пальца по головке, размазывая по ней скользкую смазку, дразнить, от чего Чонгук вмиг сдается и с шумом выдыхает из лёгких весь воздух. Тэхён уголком рта самодовольно усмехается и понимает, что тот все это время лежал затаив дыхание и не дышал. В комнате стоит неприятно прохладный воздух, и до Чонгука запоздало доходит, зачем Тэхён открыл окно. Будь в комнате теплее, с Тэхёна бы уже слезла вся кожа. Тэхён добивается первого стона, проведя несколько круговых движений рукой от основания до самого верха. Чонгук мечется по кровати и не знает, куда деть свои руки. Его ладони вспотели, они влажные, дотрагиваться ими до Тэхёна опасно. Он сжимает в кулаках покрывало, обсушивая их, потому что Тэхён слишком близко, чтобы отказывать себе в нем. Он несмело касается пальцами его обнаженной спины, ведет подушечками вдоль лопаток и поражается этой нежности. Тэхён соткан из бархата. Буквально. Не может быть настолько приятным касаться кого-то, до покалывания иглами в конечностях, до разрядов статического электричества на коже, до помутнения рассудка. Тэхён очень сильно просчитался. Он был уверен, что продумал все до мелочей. Он прекрасно осознавал и давал себе отчет в том, что не позволит Чонгуку интимных ласк в свой адрес, что будет максимально осторожен сам, и яро надеялся, что будет держать ситуацию под контролем. Но о каком контроле может идти речь, если он чувствует себя песчинкой, пытающейся плыть по бурной горной реке против течения? Намджун когда-то давно рассказывал, что это гуманная смерть. Сначала яд парализует нервную систему, освобождая организм от болезненных ощущений, а следом все внутренние органы один за другим растворяются. Минут за десять, не более. Так может перестать бороться, перестать мучать себя, освободить его? Один поцелуй. «Да, Тэхён, именно, это то о чем нужно думать в объятьях Чонгука». «Находясь в его доме, в его комнате». «В его день рождения». Он останавливается и расслабляет свои пальцы в тот момент, когда ощущает, что Чонгук почти на грани и готов кончить в любую последующую секунду. Ему нужна еще хотя бы минута, потому что он понятия не имеет, что ему делать и говорить дальше. — Пожалуйста, — хрипло, не своим голосом, молит Чонгук. У него взмокла челка, и Тэхён это чувствует, но все равно лицом приближается вплотную, бесцельно ведет губами по коже к самому уху, слушает рваное дыхание и продолжает бездействием мучать Чонгука. — Я хочу запомнить, — не соображает, что произносит это вслух. Для него это самые сокровенные мысли, самые искренние, а быть искренним Тэхён не привык. Особенно перед Чонгуком. У Тэхёна внутри все горит, а снаружи крупно лихорадит. Всё в пределах этой комнаты криком кричит, что то, что он делает — неправильно, а всё в пределах вселенной обволакивает обоих своей эгидой. «Нельзя так прощаться» орет он внутри себя, но понимает, что с течением времени все негативные эмоции отпадут, как ненужная шелуха. Все, что останется в памяти после этого дня это дикий необузданный восторг, это ураган эмоций, это неистовая дрожь во всем теле. Они оба будут это помнить, потому что никто из них, никогда, ни с кем другим этого не повторит. Тэхён улыбается самой счастливой улыбкой в своей жизни, утыкаясь лицом в подушку вплотную к Чонгуку. — Тэхён, пожалуйста, — продолжает мычать Чонгук, робко вскидывая вверх бедра и толкаясь в ладонь, обвитую вокруг своего члена, и Тэхёна от этой интонации размазывает по кровати. Игнорировать собственное возбуждение становится до боли сложно. Чонгук накрывает ладонью тэхёнову ладонь, которой тот держит его член, сжимает его пальцы своими, усиливая для себя и Тэхёна ощущение пульсации, и начинает своей рукой двигать его руку вдоль своего члена. У Тэхёна внутри взрываются атомные бомбы. Подобные сценарии с таким Чонгуком он прокручивал в голове десятки раз в своих самых неосуществимых фантазиях. Насколько больше мог бы он ему дать, будь они предназначены друг для друга в этом мире, скольким вещам он бы смог его научить, и скольким вещам им предстояло бы научиться вместе, познавать друг друга шаг за шагом, сантиметр за сантиметром, понимать с полуслова и полувзгляда. Не только в постели. Везде. Быть друг для друга тем, кем так и не смогли стать они с Джису, теми, кем никогда не стать Чонгуку ни с одним человеком. Это между ними навсегда. В этой жизни и в каждой последующей. Он крепко, более смело обхватывает пальцами твердый, возбужденный до грани предела член, сжимает зубами кожу у основания чужой шеи, чтобы в порыве личного безумия не сорваться и не впиться в губы, и начинает, направляемый Чонгуком, ритмично двигать рукой, впитывая каждый обрывистый вздох и тихий несмелый стон. У Тэхёна от пробирающих насквозь запахов тела, звуков, непривычного ощущения трения кожи о кожу полный рот слюны, которую он еле успевает сглатывать. Словно его, голодающего на протяжении всей жизни, пригласили в самый дорогой ресторан и посадили за полный всевозможными деликатесами стол, на которые можно смотреть, которые можно нюхать, но которые нельзя пробовать. — Тэхён, — обрывисто выдыхает Чонгук, глотая последние буквы имени. Он кончает несдержанно громко, в удовольствии выгибаясь в пояснице и до судорог, сковывающих пальцы ног. Для Тэхёна это последняя капля. Его глаза давно привыкли к темноте. Он приподнимается на локте, смотрит на белесые капли, поблескивающие на напряженном идеальном прессе, переводит взгляд на лицо и теряется во времени и пространстве. Чонгук в послеоргазменной неге прекрасен. Глаза влажные, взгляд тяжелый, осмысленный, взрослый. Рот приоткрыт, губы припухли от покусываний, пересохли. Просто провести по ним языком. Один раз. Чонгук притягивает к себе замешкавшегося на мгновение Тэхёна, подцепив пальцами петли на его джинсах, уверенно тянется руками к чужой ширинке, но тот успевает оттолкнуться от кровати ладонями и выпрямиться. — Нет, — глухо отрезает Тэхён, не слыша из-за стука крови в висках собственного голоса. — На это нет времени. Сил. Чонгук пальцами сжимает свое запястье, проверяя чувствительность, и безмолвно уставляется на Тэхёна. Тэхён и без пальпации чувствует, что действие препарата в полном разгаре, и это если не брать в расчет запасной полный шприц в рюкзаке. — Когда ты волнуешься, у тебя ладони потеют, — на ходу придумывает и хладнокровно радуется, что на Чонгука эти слова действуют отрезвляюще. Тэхён готов сдохнуть в эту самую секунду. Когда он, наконец, перестанет делать ему больно? Очень хотелось бы, что сегодня. Он встает с кровати, сгребает с пола футболку и натягивает ее на себя. — Я уезжаю из города, — говорит буднично, словно несколькими минутами назад ничего не происходило. «Надолго?» — Чонгуку кажется, что он говорит это вслух, но его губы даже не шевелятся. — Это на несколько дней, — продолжает Тэхён, будто сам с собой разговаривает, поспешно застегивая пуговицы на рубашке. — Может неделю. Я сообщу тебе, когда вернусь. Чонгук пытается сесть, дотянуться до одежды, чтобы одеться, спуститься вниз и провести Тэхёна, но тот опережает неожиданным: — Не вставай, я уйду через окно. Чонгук проглатывает сердце, застрявшее в горле, и обессилено падает на подушки, провожая силуэт Тэхёна взглядом. Он сворачивается калачиком в холодной комнате, не имея сил даже на то, чтобы укрыться. Тэхён не позволил бы всему этому произойти без веских на то причин. Он знал это с самого начала, но отрицал. А сейчас отрицать смысла нет. Подарок Тэхёна был не по случаю дня рождения. Этот подарок был прощальным.