Хроники Акаши

Echos — 1216 На часах четырнадцать тридцать. Чонгук сидит на полу, откинув назад голову и опираясь спиной о кухонную тумбу с выдвижными ящиками. Выпирающие ручки больно впиваются в спину, но он прижимается еще сильнее и невидящим взглядом смотрит в одну точку, почтовый ящик, находящийся в прихожей через две стены от него. На автомате поглаживает пальцем запястье. Чонгук не понимает, почему из всего, что произошло между ним и Тэхёном, нежное невинное прикосновение пальцами на запястье отложилось в сознании ярче всего остального. Состояние его здоровья относительно нормализовалось, антибиотики сбили температуру, витамины хоть немного, но вернули потерянный аппетит, а увеличенный на два пункта болевой порог избавил от необходимости в обезболивающих капельницах, и его выписали домой. От Тэхёна всю неделю не было никаких вестей. Чонгук терпеливо ждал шесть дней, отгоняя все неприятные тревожные и болезненные предчувствия, старался не смотреть на медленно ползущую минутную стрелку часов, уговаривал себя ждать столько, сколько потребуется, но вчера вечером все равно сорвался. В тэхёновой комнате горел свет. Окно было закрыто, а шторы плотно задвинуты, но Чонгук на подсознательном уровне все равно чувствовал — он там. Все происходило само собой, будто наваждение. Сначала он стучал в дверь, потом колотил кулаками, звал, просил открыть ему, а затем, подхватив с тротуара крупные куски гравия, остервенело бросал их в сторону окна, ударами отбивая со стен куски отделки и шифера, максимально сосредоточенно стараясь избегать попадания камней в стекло. Но Тэхён так и не выглянул, не открыл дверь, не вышел к нему. Должно быть, он просто забыл выключить в спальне настольную лампу. А может крепко уснул за чтением. Другого объяснения этому просто не может быть. Не может ведь? — Ох, черт! — Сокджин вскрикивает от неожиданности, появляясь на пороге кухни, и театрально хватается за сердце. — Ты меня напугал! Давно ты пришел? Чонгук лишь неопределенно пожимает плечами. Брату необязательно знать, что он проснулся совсем недавно и заставил себя встать с кровати менее часа назад. Сокджин прослеживает взгляд Чонгука и, весело покачав головой, шлепает босыми ногами к холодильнику. — Не бойся, они никогда не задерживаются. Чонгук не реагирует. Он бы предпочел вообще не получать это злосчастное письмо, но раз уж это сегодня неизбежно — главное, чтобы внутри оказалась желтая карточка. Сокджин достает из холодильника продукты и на скорую руку формирует из слайсов мяса, тостового хлеба и овощей бутерброды. — Я же говорил, что это весело только тогда, когда это не касается тебя, — самодовольно заявляет брат, усаживаясь на пол рядом с Чонгуком и, разместив между ними тарелку, отправляет в рот кусочек ароматной буженины. — Заварить кофе? Чонгук кратко кивает и без особого рвения отламывает от одного из бутербродов кусочек хлеба. — Волноваться это нормально, но на твоем месте я бы этого не делал, — говорит Джин, заправляя кофе машину. — Должен признать, что раньше я не особо верил в твои заявления о том, что ты вдруг раньше положенного срока нашел своего соулмейта. Считал это глупостью. Чонгук поворачивается к брату, с недоверием воспринимая его слова и серьезный тон. Он не может вспомнить, когда в последний раз они разговаривали без подколов и братских оскорблений. А не может вспомнить только потому, что таких разговоров между ними никогда и не было. — А сейчас не считаю, — говорит он серьезно, поворачиваясь к брату и скрещивая руки на груди. — То, как Тэхён постоянно засматривался на тебя на твоем дне рождения. У него был такой взгляд, будто он, — Сокджин замолкает, а Чонгук не понимает о чем речь. Тэхён ведь игнорировал его существование на протяжении всего того вечера. — Я не знаю, как это правильно называется, но поверь, даже родители не одаривают друг друга такими взглядами. Хотя для меня они пример идеальных отношений, ты сам это знаешь. — Я не понимаю, — признается Чонгук. — Разве он на меня смотрел? — Да все время, — Сокджин возвращается обратно, садится почти вплотную к Чонгуку и берет самый большой бутерброд, откусывая разом почти половину. — Я сидел за столом напротив вас и наблюдал за вами обоими. То еще зрелище, — старший лохматит чонгукову челку, а тот лишь безрезультатно пытается увернуть голову. — Стоило тебе отвернуться или отвлечься как он, будто чувствуя, что потерял с тобой связь, тут же разворачивался в твою сторону и не сводил с тебя глаз, пока ты не поворачивался обратно. Я, если честно, очень надеюсь, что вскоре тоже смогу испытать подобное. «Не испытаешь, но это и к лучшему», — проносится у Чонгука в голове. Сокджин резко вскакивает на ноги и быстрым шагом выходит из кухни. У Чонгука по спине пробегает неприятный липкий холод. Ровно три часа дня. Возвращается меньше, чем через минуту, залазит на высокий барный табурет и раскладывает на столе два увесистых бежевых конверта с розовым перламутровым отливом. — Чье откроем первым? — взволнованно спрашивает Джин, от переживания покусывая пухлые губы. — Твоё. Сделав глубокий вдох, словно перед погружением под воду, Сокджин ловко отрывает край своего конверта, высыпает все содержимое на стол и рукой разгребает кучу ненужного мусора в поисках своей карточки. — Не может быть, — завороженным шепотом произносит Сокджин, приподнимая над столом кусок зеленого пластика. — Какая же она красивая. — Поздравляю. Сокджин несколько долгих секунд любуется присланному подарку, нежно поглаживая изумрудно-перламутровую судьбоносную пластмассу.  — Открывай свое скорее, — Джин нетерпеливо двигает второй конверт на край стола в сторону Чонгука, который от этой манипуляции интуитивно лишь сильнее вжимается спиной в кухонную мебель. — Открой ты, — слабо просит Чонгук, чувствуя как кровь, отхлынув от всех конечностей, тяжелым грузом перетекает в грудную клетку. — Пожалуйста. Сокджин бережно берет конверт брата и аккуратно вскрывает бумагу по линии склейки, помогая себе ножом для масла, высыпает содержимое на стол рядом с собой и следом громко протяжно вскрикивает, прикрывая рот рукой, и с ужасом тараща глаза на онемевшего еле живого Чонгука. Только в этот момент до Чонгука доходит, что он не продумал в своей голове ни единого оправдания перед семьей получению желтой карты. — Красная! — в панике выкрикивает он, наблюдая как Чонгук, меняя на своем лице одну за другой все существующие в мире эмоции, приподнимается на руках, чтобы заглянуть на стол, и начинает хохотать, заливаясь гоготом. — Совсем дурачок что ли? — весело произносит сквозь смех и поднимает перед собой зеленый билет, вытирая второй рукой выступившие на глазах слезы. — О твоей наивности, Чонгук, будут слагать легенды, — насмешливо говорит он, с трудом переводя дыхание после истерики, и спрыгивает на пол. — Пойду, позвоню родителям. Чонгук пошатываясь, на ватных ногах поднимается с пола и подходит к столу. Презрительно скользит взглядом по двум одинаковым лежащим рядом карточкам, проводит рукой по листовкам и буклетам, будто физически убеждаясь в том, что это все происходит с ним на самом деле. Натыкается на что-то твердое и объемное под слоем бумаги и достает из-под буклета маленький золотистый значок в форме звездочки. Горько улыбается. Он видел у Тэхёна такой же или, по крайней мере, очень сильно на него похожий. Теперь у них будет хоть что-то общее. В холле раздается нежданный щелчок, и сердце пропускает удар. Чонгук со всех ног несется к входной двери, достает из ящика тонкий белый конверт, вертит его в руках. На бумаге ни с одной, ни с другой стороны кроме марки нет ни единого опознавательного знака, но они и не нужны, Чонгук знает, от кого письмо. Отрывает край конверта, достает тонкий лист бумаги, сложенный пополам. На листе аккуратным почерком написаны только три слова. Чонгук разрывает конверт, чтобы убедиться, что внутри ничего не спрятано и не написано. Читает послание еще раз. Безвольно опускает руки. Все, что он заслужил, это три слова? Он подходит к столу и сминает в кулаки все, что на нем лежит: конверты, буклеты, листовки. Три слова, Тэхён? Для тебя все настолько просто? Отправляет комки бумаги и все содержимое писем в мусорное ведро. На выходе из кухни останавливается, возвращается и достает из мусора маленький золотистый значок. Зачем он ему нужен, он не знает. Чонгук идет по коридору, поднимается по лестнице, заходит в свою комнату, закрывает дверь на защелку и ложится на кровать, скручиваясь пополам и зажимая подушку между коленями. В голове на повторе как на сломанной виниловой пластинке прокручиваются зажёванные три слова, глубоко царапая где-то между ребрами. Снова и снова. «Больше не приходи».

*****

Из всех людей, с которыми знаком Чонгук, только один человек, живущий в этом городе, может понять его состояние. Ему стыдно, что за все это время он ни разу не навестил Чимина, не поинтересовался его жизнью и что сейчас вспоминает о нем только потому, что невыносимо плохо стало ему самому. В ближайшую субботу после семейного завтрака он накупает целую коробку всевозможных сладких десертов, круассанов с шоколадом, булочек с фруктами, рулетиков с маком и изюмом и, поймав такси, едет к дому Намджуна, искренне надеясь не застать дома его самого. — Чонгук, ты? — Чимин открывает дверь после второго звонка и, растерянно поправляя непослушные волосы, делает шаг в сторону. — Проходи. — Ожидал увидеть кого-то другого? — Чонгуку тяжело скрыть волнение в голосе. Он проходит в холл и следует за парнем на кухню, нервно прижимая к себе коробку со сладостями. — Я тут принес булочки. К чаю. — Спасибо, конечно, но у меня сейчас как раз маффины стоят в духовке, — Чимин благодарно улыбается, перенимая из чонгуковых рук белую картонную коробку, предназначенную для упаковки тортов. Дом, с момента последнего визита Чонгука, изменился до неузнаваемости. На низком столике около дивана стоит ваза с белыми тюльпанами, на окнах красивые новые шторы, а на обеденном столе в тон им скатерть с цветочным принтом. На кухне нет ни извечно разбросанной грязной посуды, ни пустых бутылок, ни даже пыли. В воздухе стоит аромат свежевыпеченного домашнего хлеба, ванилина и персикового джема. — Ты готовишь? — Чонгук осматривается по сторонам и не верит своим глазам. Чимин буквально несколько недель назад уверял всех, что никогда не будет готовить в этом доме для человека, с которым вынужден проживать под одной крышей. Временно. — Намджун настоял, чтобы я пока взял отпуск, а я не могу сидеть без дела в четырех стенах, — он беззаботно пожимает плечами, проверяя таймер духовой печи. — К тому же кулинария это то, что я умею лучше всего на свете. — А где он сам, кстати? — Он уже несколько недель как вернулся на работу, — Чимин виртуозно разливает тесто по бумажным формочкам и, сняв остатки со стенки миски, облизывает палец. — Пропадает с утра до самого вечера. Даже в выходные. Чонгук брезгливо морщится и хмурит брови. Какую работу могут доверить этому человеку? Класть асфальт? Стричь газоны? Выгуливать собак? — Знаешь, Чонгук, мне сейчас практически не с кем общаться, не с кем делиться событиями, происходящими в жизни, — Чимин достает противень с готовыми маффинами и выгружает их на поднос остужаться. — Я был бы совсем не против, если бы ты приходил к нам в гости почаще. — А Тэхён, — с усилием произносит имя вслух. Голос предательски вздрагивает. — Не приходит разве? — Я видел его в последний раз, когда вы выясняли отношения в гараже, — Чимин задумчиво чешет висок. — Почти месяц назад. — Понятно. По Чонгуку невооруженным взглядом видно, что они тоже не видятся, но Чимин не берется гадать, с каких самых пор. — Поздравляю, кстати, с прошедшим днем рождения, — пытается перевести тему на более нейтральную, но тут же проклинает себя за свой язык. На нейтральную ни черта не вышло. — Письмо уже получил? — Да. Меня пригласили, — Чонгук болезненно улыбается. — На торжественную церемонию. — Мне очень жаль, — тихо говорит Чимин и, пряча глаза, отворачивается. Что-то изменилось в Чимине. Вот только что именно, совершенно непонятно. Чонгуку, кажется, что тот… смирился? — У тебя все хорошо? — аккуратно спрашивает он. Конечно, ничего не хорошо, пока Юнги далеко, но поинтересоваться, проявить сочувствие и участие все же необходимо. К тому же по Чимину заметно, что его беспокоит что-то серьезное, и он поджидает подходящего момента, чтобы этим поделиться. — Вообще да, но, — Чимин мнет в руках прихватку и садится напротив Чонгука. По его лицу видно, что его терзают сомнения, что он не уверен, стоит ли вслух говорить о своих переживаниях или лучше промолчать. — Неделю назад у меня с Намджуном был первый секс. Чимин поднимает настороженный взгляд в ожидании реакции. — Что? — Чонгук дергается от услышанного как от удара током. — Он тебя заставил? Учитывая, что Намджун выше ростом и имеет более крепкое телосложение, чем утонченный субтильный Чимин, этого следовало ожидать. — Нет! — Чимин часто мотает головой и отрицательно жестикулирует руками. — Конечно, нет. Все было не так. Он никогда бы так не поступил, Чонгук. Он хороший человек. Это была моя, — нервно сглатывает. — Инициатива. Чонгук неверующе смотрит то на Чимина, то в сторону. Ему кажется, что он попал в какую-то параллельную вселенную, не имеющую ничего общего с той, в которой он прожил все свои двадцать с небольшим лет. — Не надо смотреть на меня таким осуждающим взглядом, — уязвленно произносит Чимин. — Это все равно бы рано или поздно произошло. И я ничего такого не планировал, все случилось как-то само собой. Помнишь, как дней десять назад был сильный затяжной дождь? Чонгук очень хорошо помнит, поэтому кивает, хотя даже не уверен, хочет ли он слушать продолжение. — Так вот, Намджун, как только я сюда переехал, отдал мне свою спальню, а сам ночевал на диване на первом этаже, и ни разу не заикнулся о том, чтобы мы легли с ним спать на одной кровати. А в ту ночь дождь был таким сильным, и так гремела крыша, что я испугался до полусмерти и спустился вниз, чтобы попросить его лечь со мной. Но даже это не особо помогло. Его кровать слишком широкая и мне все равно казалось, что я в комнате один. А потом, — Чимин запинается и облизывает губы. — Потом он обнял меня сзади и взял за руку. Мне конечно, не с чем сравнивать, но я никогда не думал, что прикосновения к кому-то это настолько офигенно, Чонгук. Чимин мечтательно улыбается, явно прокручивая в голове приятные воспоминания. — Я хотел повернуться к нему, только чтобы поблагодарить за поддержку, и сам не понял, как мы начали целоваться, — Чимин говорит тихо, наклоняясь вперед, будто посвящает друга в страшный секрет. Его щеки горят здоровым румянцем, и он то и дело прикусывает нижнюю губу. — И это было совсем не так, как в первый раз. Я даже не знаю, как это можно описать. А потом, когда мы разделись. Я ведь думал, что буду испытывать жуткое отвращение. — А было не так? — хриплым голосом спрашивает Чонгук, обнимая себя в защитном жесте. — Ну, если говорить по-честному, то мне не очень понравилось, — смущенно признается парень, а следом воодушевленно добавляет: — Но зато Намджун был в восторге. Он сказал что со временем, когда я привыкну, мне тоже это понравится. Чонгуку хочется закрыть руками уши, чтобы ничего этого не слышать, и кричать до тех пор, пока не сорвет горло. А потом лечь на пол и хрипеть, пока в легких не полопаются все альвеолы. Слышать этот бред невыносимо. Слышать подобное от Чимина невыносимо. Как можно лежать в одной постели с чужим человеком в ожидании того, что ты к нему привыкнешь? Это потому что Чимину не с чем сравнивать? А Чонгуку теперь вот есть. Он всю свою сознательную жизнь прожил с осознанием того, что его тело и душа будут до конца дней принадлежать одному-единственному человеку. А теперь он даже не знает, кем является этот человек. Но кем бы он ни был, Чонгук ни на секунду не допускает и мысли о том, что когда-нибудь позволит себе сблизиться с этим человеком настолько, насколько они были близки с Тэхёном. — А как же…? — Чонгук хочет спросить, но не уверен, стоит ли произносить это имя вслух. — Юнги? — Юнги. В чиминовом взгляде вспыхивает мимолетная искра нежности, но тут же гаснет, подавляемая толстым слоем безнадежности. — Я хочу, чтобы он был счастлив. И я уверен, что он желает мне того же, — Чимин фальшиво улыбается. — А еще я верю в то, что когда-нибудь, в следующей жизни, мы сможем быть с ним вместе. Чимин встает из-за стола и идет к духовке, на которой звякнул таймер. — Следующая жизнь это еще не скоро, — бормочет себе под нос Чонгук, задумчиво устремляя взгляд в открытое окно.

*****

C каждым днем всё, что осталось в жизни Чонгука, медленно теряет свою ценность, будто уходя, Тэхён потянул за выбившуюся из вязки нитку и начал распускать его жизнь до первоначального состояния пряжи. Он лучший в своей команде, но когда он приходит первым на соревновании по бегу с препятствиями, перепрыгивая на лету через финишную ленту и срывая бурные овации публики на трибунах, он не испытывает никакой радости. Какая разница, каким он приходит к финишу, если этой победой нельзя поделиться с Тэхёном? Каждому получившему приглашение на церемонию объединения позволено брать неограниченное количество выходных для шопинга, встреч с портными и походов в салоны красоты. Чонгук не использует ни одного. Какая разница, как он будет выглядеть, если Тэхён этого не увидит? В среду после пар на университетской стоянке Чонгука встречает Сокджин на новой, подаренной родителями на день рождения машине, предлагая прокатиться по магазинам и заехать в салон красоты подстричь чонгукову «отросшую до неприличия» челку. Сокджин рассматривает палитру, сидя в парикмахерском кресле и тычет пальцем в белоснежно-жемчужный блонд, параллельно спрашивая совета у стилиста, станет ли он с таким цветом выглядеть моложе. Тот воодушевленно кивает и сообщает, что через два с половиной часа сотворит на сокджиновой голове шедевр. Чонгук обреченно хнычет и забирает у довольного брата каталог с красителями. Зачем Сокджину выглядеть моложе? Его иссиня-чёрные волосы ему очень идут, он выглядит взрослым, серьезным, мудрым, и ни капельки не старым. Именно таким, каким Чонгук хотел бы стать. — Не хочешь высветлить себе пару прядок? — лукаво улыбается Джин, поглядывая через зеркало на озадаченного палитрой со всевозможных цветов и оттенков прядями волос парня. Ему хватает нескольких секунд для принятия решения. Он поднимает взгляд на молоденькую девушку, хлопочущую около него с инструментами в терпеливом ожидании. — Нет, — решительно говорит Чонгук, указывая своему мастеру на прядь в палитре из первого ряда. — Хочу этот черный.

*****

Aero Chord — Play Your Part Он не имеет понятия, зачем он пришел сюда снова. Словно следуя судебному запрету на приближение, он становится носками кед аккурат к краю тротуара, не позволяя себе сделать ни единого шага к дорожке, ведущей к дому. «Больше не приходи». «Это ведь ничего, если я немного постою здесь как обычный прохожий?» — мысленно спрашивает разрешения. Прошло уже почти три недели. «Он у меня сильный». «Но не настолько сильный как ты, Тэхён, раз смог со спокойной душой вычеркнуть меня, обрубив недрогнувшей рукой». Чонгук топчется на тротуаре и до боли сжимает в кулаках мелкий гравий. Он не смог бы ответить на вопрос, зачем он его поднял. «Тебе нужно пробовать привыкать жить без меня». При-вы-кать. Нет, он не будет привыкать, извини, Тэхён. Пальцы невольно разжимаются, выпуская камни из онемевших пальцев, и те с шорохом осыпаются под ноги, оставляя на ладонях глубокие вмятины. Чонгук срывается на бег. Он бежит на центральную площадь, не имея в голове плана, но с четким осознанием того, что завтрашнего дня попросту не должно быть. Нужно рассказать всем правду, чтобы все узнали, в какой лжи они живут, какую жертву неизвестно во имя чего приносят. Дыхание сбивается почти сразу, Чонгук не умеет дышать при длительном беге, при беге на короткие дистанции он не дышит, а пробегает весь путь за один вдох. Горло начинает першить и саднить. Безумно хочется пить. Он бежит на пределе своих сил и добирается до места за короткий срок, истрачивая на это последние силы. Чонгук останавливается и пытается дышать носом, чтобы выровнять дыхание, согнувшись и упираясь руками в колени. Не выходит. Почему здесь так много людей? Чонгук оглядывается по сторонам. Сцена в этот раз просто громадна, а может она всегда была такой? Чонгук здесь накануне подобного события впервые. Все в цветах и лентах. Слишком приторно. Ярко и пестро настолько, что хочется зажмуриться. Солнце клонится к закату и по периметру медленно загораются разноцветные гирлянды. Посреди площади обнимается парочка и на глазах у Чонгука начинает целоваться. Мимо проносятся маленькие дети, размахивая руками и заставляя взмыть в воздух стаю голубей. Чуть поодаль на зеленом газоне, на расстеленном клетчатом пледе сидит еще одна пара. Они держатся за руки, улыбаются и периодически что-то шепчут друг другу на ухо, определенно что-то с пошлым подтекстом. Две девушки кормят друг друга с рук сладкой ватой. Чонгук продолжает вертеть по сторонам головой. Какая ирония. Он пришёл в самое людное место в городе, чтобы сообщить всем, насколько все, находящиеся здесь люди несчастны, а в итоге стоит один посреди улыбающейся и смеющейся счастливой толпы, с трясущимися руками, дрожащими губами и влажными глазами и единственным человеком, который несчастен здесь и сейчас, является он сам. Никому не нужна его правда. Ни единому человеку. Потому что Чонгук никто. Он обычный студент с миловидным лицом, немного детскими чертами лица, наивным взглядом. Он не то, что не авторитет, он даже не полноправный член общества. Для большинства из всех здесь присутствующих он все еще ребенок. Кому вообще может быть интересно его мнение? Ведь для людей не имеет значения, что им говорят. Для них важно только то, кто им это говорит. Следующий вопрос выплывает в сознании непроизвольно. Зачем он сам знает эту правду? Зачем она ему нужна? Что ему с ней делать? Как жить, делая вид, что ничего не происходит, что ничего не было. Что его никогда не было? Что ты сделал с моей жизнью, Тэхён? Зачем ты её… сломал?