Хроники Акаши

Яркие солнечные лучи, наперебой пробиваясь сквозь щели в неплотно прикрытых жалюзи, образуют собой ровные светящиеся дорожки, в которых подсвечиваются лениво плывущие по воздуху пылинки. Тэхён ловит один из лучей, подставляя под него внутреннюю сторону ладони, и наслаждается горячим, ненавязчиво припекающим кожу теплом. Судя по углу падения лучей, солнце уже высоко и день обещает быть ясным. Он сладко потягивается в постели, улыбаясь чувству приятной, разлитой по всему телу усталости и оглядывает кровать в поисках Чонгука. Как он мог уйти куда-то, если утром они собирались пойти вместе в душ? Тэхён вспоминает, что изначально планировал поутру вернуться в свою палату, чтобы никто не заметил его ночного отсутствия, но сейчас всё это кажется таким незначительным. Он счастлив настолько, насколько и мечтать не смел. Настолько, насколько можно быть счастливым, находясь рядом лишь с одним конкретным человеком. Он широко улыбается, услышав раздавшийся стук в дверь, и укоризненно мотает головой, умиляясь отсутствию у Чонгука избирательности. — Если ты думал удивить меня моим же сюрпризом, то у тебя ничего не вышло! — говорит он достаточно громко, чтобы это было слышно за дверью и, смеясь, добавляет: — Не заперто! Дверная ручка опускается и после некоторой возни за дверью в проеме показывается голова Чимина, а следом и весь он с подносом руках. — Привет, — смущенно улыбается Чимин, неуверенно проходя в комнату. — Я тут Чонгуку завтрак принес. — Привет! Это очень вовремя, — Тэхён весело улыбается, садясь на кровати, и вытягивая шею, чтобы заглянуть в поднос. — Умираю с голоду. Чимин помогает Тэхёну расположить поднос с едой на коленях, а сам садится на край кровати с обратной стороны, чтобы не нарушать его личное пространство. — Это он так мало на завтрак съедает? — возмущается Тэхён, недовольно изогнув одну бровь и разламывая вилкой омлет с помидорами и сладким перцем на мелкие кусочки. Помимо омлета на подносе стоит кружка черного кофе, порционные пакетики с сахаром и баночка с одноразовыми сливками для кофе, потому что Чонгук пьет только такой. Отдельно на тарелке лежат два поджаренных тоста и большой свежеиспеченный ароматный круасан. Оценив свой аппетит, Тэхён с досадой осознает, что он таким скудным завтраком никак не насытится. — Если бы я знал, что ты здесь, я бы принес на вас обоих, — оправдывается Чимин, с улыбкой наблюдая за тем, с каким аппетитом Тэхён закусывает омлет сладким круасаном. — Как ты себя чувствуешь? — Живым? — задумавшись на секунду и даже перестав жевать, отвечает Тэхён, кивая самому себе с набитым ртом и одновременно выливая в кофе сливки и разрывая пакетики с сахаром. На самом деле он никогда не чувствовал себя лучше. — По глазам вижу, что ты хочешь о чем-то спросить, — подсказывает Тэхён, делая крупный глоток горячего напитка и глядя на друга, нервно дергающего край светло-лимонной футболки. Он старается не пялиться, но Тэхёну все равно удается уловить на себе заинтересованный любопытный взгляд. — Ты провел здесь всю ночь? — собравшись с духом и набрав в грудь побольше воздуха, выпаливает он. С Тэхёном, в отличие от Чонгука, разговаривать на подобные темы кажется чрезвычайно неловким занятием. — Да. — И… каково это? — Чимин тут же краснеет, жалея о заданном вопросе, но остановиться не может. — Сильно отличается, ну ты понимаешь? — Ничем не отличается, — просто отвечает Тэхён, сразу осознавая суть заданного вопроса, и поднимает серьезный взгляд на парня, понимая, что для него это важная и болезненная тема. — Потому что ничем не похоже. — О, — задумчиво тянет Чимин, сводя брови к переносице и зарываясь рукой в волосы. Подобный ответ звучит обескураживающе, отчего в голове возникает еще больше вопросов. — Я спрашивал у Чонгука, но он ничего мне не рассказывал о том, что между вами тогда произошло. — Что ты хочешь знать? — Ну, — Чимин запинается, прикусывая многострадальную искусанную губу. — Почему ты не умер после его поцелуя. — Тебя не это беспокоит, — спокойно говорит Тэхён, отставляя пустой поднос на тумбочку и поправляя сбившуюся простыню, натягивая ее выше на оголившийся живот. — Я прав? Дело ведь в Юнги? — Да, — признается Чимин. — Прав. Я все время думаю о том, что было бы, если бы мы… — Нет, — грубо отрезает Тэхён. — Даже думать не смей. Никаких экспериментов, по крайней мере, до тех пор, пока что-то не будет известно наверняка. Я умирал, Чимин. Я по-настоящему умирал, и умирать очень больно, поверь. То, что произошло между нами с Чонгуком, — Тэхён протяжно вздыхает и устремляет взгляд в потолок, подбирая правильные слова. — Чонгук особенный. Я раньше думал, что это только мне так кажется, из-за нашей связи и тому подобному. Но сейчас я уверен, что это не так. Я ведь почувствовал его присутствие рядом с собой еще до нашего знакомства, и мне казалось, что так происходит у всех соулмейтов. Но все оказывается намного сложнее. Он может видеть события, происходившие с ним в его прошлых жизнях. К слову Джису, сестра Намджуна, тоже могла их видеть. Да, не удивляйся так, — невесело улыбается Тэхён, заметив изумленное выражение на лице у Чимина. — Я, если честно, не имею ни малейшего понятия, что видела она, но Чонгук… Судя по его словам, я могу лишь предполагать, но мне кажется, что сама вселенная с ним общалась, давая подсказки. Можешь официально называть меня чокнутым, я не обижусь. — Ты шутишь что ли? — Чимин приподнимается на месте, чтобы пересесть поудобней. — Это же настолько невероятно! Значит, сама вселенная подсказала ему, чтобы он тебя поцеловал? — Я этого не утверждал, это мои догадки, и речь идет не только о поцелуе, — торопится остановить взбудораженного друга Тэхён. — Все намного сложнее. — Когда-нибудь ты расскажешь мне все? — с надеждой в голосе спрашивает Чимин. — Как только буду в этом уверен, — уверяет он и тепло улыбается. — Ты кстати не видел утром Чонгука? — Нет, — быстро отвечает Чимин, понимая недвусмысленный намек и поднимаясь с кровати. — Может мы разминулись, когда я был на кухне? — Скорее всего, — кивает Тэхён. — Спасибо, что спас меня от голодной смерти. — Не благодари, это же мое призвание, — шутит Чимин, расправляя на себе футболку. — Надеюсь, вы сегодня спуститесь к ужину. Я хочу приготовить лазанью. А я ни разу в жизни не готовил лазанью на четыреста человек. — Обещать не буду, но мы постараемся, — загадочно улыбается Тэхён, отмечая про себя, что принимать душ они сегодня будут явно не единожды.

*****

В нос бьет резкий запах нашатырного спирта. Чонгук, не открывая глаз, морщит нос, дергает головой и отворачивается. Навязчивая манипуляция повторяется, заставляя Чонгука отвернуться повторно. Он уже в сознании, но веки настолько тяжелые, что кажется, поднять их окажется возможным только при помощи рук. — Как его имя? Он слышит мужской голос, который обращается явно не к нему, но Чонгук уверен, что спрашивают как раз о нём. — Чон Чонгук. Предсказуемо. — Чонгук, — притворно участливо зовет сиплый мужской голос. — Сынок, просыпайся. Он крепко жмурит закрытые глаза, чтобы напомнить своему мозгу, что он должен ему подчиняться и выполнять его команды. — Чон Чонгук, двадцать один год, студент. В графе соулмейт стоит прочерк. И также указана дата смерти, — второй голос осекается, перепроверяя имеющуюся информацию. — Первое июня. — Его кровь чистая, — доносится до Чонгука приблизившийся противный голос, сопровождаемый зловонным прокуренным дыханием, стоит ему приоткрыть глаза. — Невероятно. Он делает усилие, чтобы отвернуться, перекатывает отяжелевшую, словно чугунную голову на другое плечо и еле слышно стонет от тупой боли в области шеи и плеч. Перед глазами все плывет, но зато ему удается понять, что он находится в сидячем положении. — Господин Ким, может дать ему время прийти в себя и отдохнуть от переезда до завтрашнего дня или хотя бы до вечера? Его состояние… — Он молодой, здоровый, сильный, зачем ему отдых? — отмахивается старший, будто его подчиненный сморозил какую-то глупость. Чонгук заторможено моргает и силится сфокусировать взгляд на окружающей его обстановке. Полы выложены крупной белой плиткой, которая кажется относительно чистой, если не брать в расчет грязные серые швы между квадратами. Стены светлые, однотонные, то ли с зеленоватым, то ли с голубоватым оттенком, при искусственном освещении точно не определить. По правую руку от него стоит медицинская тележка на колесиках, на которой расположены разнообразные медикаменты, Чонгук бегло скользит по ним взглядом, особо не всматриваясь. То, что они предназначены для него, не вызывает никаких сомнений. По обе стороны от него вдоль стен стоят вооруженные военные в форме. Их лица непроницаемы, они смотрят строго перед собой и выглядят так, будто их здесь вообще нет: все они ничего не видят, ничего не слышат, и никому о том, что здесь происходит, ничего не расскажут. — Чонгук, послушай, — обладатель незнакомого баритона подходит ближе, его голос звучит мягко в попытке обратить на себя чонгуково внимание. — Тебе сейчас сделают укол, после которого ты увидишь незнакомые для себя картинки или образы. Твоя задача постараться досконально их запомнить, чтобы после того как ты вернешься обратно, подробно изложить увиденное. Тебе это понятно? — Воды, — беззвучно простанывает он, еле передвигая пересохшим языком. — Дайте ему воды и приступайте, — нервно командует мужчина. Должно быть он здесь главный, потому что никто даже не пытается ему перечить. — Возможно, он моя последняя надежда, — добавляет тише, покусывая нижнюю губу. К нему подходит молодая медсестра в белом халате с прозрачным пластиковым стаканом, наполненным водой. Чонгук дергает руками навстречу и, почувствовав сопротивление, понимает, что его руки прикованы широкими кожаными ремнями к деревянным подлокотникам. — Я тебе помогу, — с неподдельным сочувствием в голосе говорит девушка, с осторожностью поднося стакан к его губам, боясь напугать своим приближением. — Это для твоей же безопасности, — шепотом поясняет она, взглядом показывая на обездвиженные руки парня. Чонгук выпивает всю воду, судорожно глотая мелкими глотками, не напивается, но слабое облегчение все-таки испытывает. — Спасибо, — тихо говорит он, поднимая на нее взгляд и встречаясь с темно-карими глазами, подчеркнутыми густо-накрашенными ресницами. Девушка лишь понимающе кратко кивает и, уводя виноватый взгляд в сторону, отходит на несколько шагов назад, пропуская к Чонгуку мужчину на вид лет тридцати в аналогичном белом халате. Он целенаправленно подходит к тележке, и под пристальным чонгуковым взглядом распечатывает одноразовый шприц и отламывает колпачки у двух ампул. Чонгук видел точно такие же у Тэмина, когда тот в своем кабинете при лаборатории в лагере вводил ему инъекции с кровью Тэхёна. В его жилах от страха застывает кровь, стоит ему перевести взгляд на стоящую на столике подставку для пробирок, которую он не заметил сразу. На ней закреплен один единственный вакутейнер, заполненный темной бордовой кровью. Чонгук переводит изучающий взгляд на медбрата, несколько секунд рассматривает его лицо, затем, слегка повернув голову, смотрит на изрядно поседевшего и с глубокими мимическими морщинами мужчину средних лет в строгом темно-синем костюме, который заговаривал с ним самым первым. Должно быть, в пробирке находится именно его кровь. Чонгук дергается, почувствовав на руке прикосновение чужих холодных пальцев, его сердцебиение невольно учащается, и он пытается вывернуть закрепленные руки, чтобы ослабить туго затянутые кожаные ремни на запястьях и предплечьях. Солдаты в тот же миг одновременно делают шаг вперед, показывая полную готовность вмешаться, но мужчина садится перед Чонгуком на корточки и поднимает руку в предупреждающем жесте, давая им команду оставаться на своих местах. Чонгук отмечает, что полномочий у него больше, чем у обыкновенного медбрата. «Прости, я всего лишь выполняю свою работу», — читает Чонгук по его глазам и почему-то верит. Он максимально расслабляется, спокойно позволяет затянуть свое плечо жгутом и отворачивается в другую сторону, чтобы не видеть того, что произойдет дальше. — Запоминай все, что увидишь, чтобы потом все подробно нам изложить, — сквозь заполняющий сознание туман слышит он отдаленный голос и смиренно прикрывает глаза.

Max Richter — On the Nature of Daylight

Каждая клеточка его тела интуитивно сжимается в напряжении, предчувствуя что-то запредельно ужасное, челюсти сводит до скрипа зубов, желудок скручивает узлом, а сердце глухо отбивается тяжелыми ударами глубоко в горле. Чонгук готов поклясться, что чувствует, как сужаются внутри кровеносные сосуды, защищая себя от попадания внутрь этой смеси. Все его существо противится происходящему, съеживается, немым криком моля о спасении. Спасении, которого нет и не будет. Он больше себе не принадлежит. Его настигает мнимое облегчение, сулящее покой и безмятежность. Физическая боль отступает, пропадает жажда, улетучивается усталость, растворяется страх. Его веки плотно закрыты, но это никак не мешает ему созерцать это место. Чонгук видит перед собой ничего. Оно необъятное, не имеет границ, формы. В нем нет ни тепла, ни света. Нет ни единого звука. Ничего. Он испуганно открывает глаза, и вездесущее ничего начинает его поглощать, заливаясь в глаза, всасывая его внутрь себя, словно бездонная космическая черная дыра, и застилая взор черной пеленой. Чонгук не слышит своего голоса, но ему кажется, что его лицо исказилось от раздирающего горло вопля, жилы на шее натянулись, вены на висках вздулись, глаза раскрылись максимально широко, чтобы уловить хотя бы малейший источник света, разглядеть вокруг себя хоть что-нибудь помимо этого ничего. Холод пробирает все тело до самых костей с одинаковой интенсивностью, и нет никакой разницы, обнажен участок кожи или скрыт под одеждой. Оно пробирается вверх по позвоночнику, впитывается через поры, пересчитывает морозным дыханием позвонки, вздымает дыбом в животном страхе волосы на загривке. Это ничего жаждет его поглотить. Оно прахом оседает на корне языка, щекочет горло, разыскивает в нем жизнь и вбирает ее в себя, чтобы превратить в ничто. Чонгук в бесполезном отчаянном рвении хватается пальцами за пустоту вокруг себя, чтобы нащупать хоть что-то материальное, схватиться, ощутить точку опоры, убедиться, что он сам не растворился в небытие, что он еще способен вернуться. Что у него еще есть силы на то, чтобы бороться, чтобы пережить это и еще хотя бы раз иметь в этой жизни возможность увидеть счастливого, улыбающегося Тэхёна, ощутить его теплые руки и объятия, услышать его ласковый голос. Тэхён так редко смеется… Если бы только у него появился шанс к нему вернуться, он бы обязательно это исправил. Он рисует перед глазами его образы, хватается за них, как за спасательный круг, потому что больше не за что. Но это черное ничего словно ластиком стирает его из мыслей как нечто несуществующее, нереальное, заставляя верить в то, что он лишь плод воображения, фантазия, что ничего хорошего здесь, куда он попал, нет и быть не может. В этом месте нет ничего, и Чонгук сам скоро к нему присоединится, чтобы самому стать ничем. Боль, страх, усталость и жажда возвращаются в одночасье, сопровождаясь резким запахом нашатыря, бьющим в нос до самого мозга. Его мутит, его зубы стучат от холода, а глаза слезятся от сильнейшего нервного напряжения. — Что ты видел? — мягкий, но требовательный тон радует, ведь он служит доказательством того, что у него получилось, ему удалось вернуться, и он сделает все, чтобы больше никогда в жизни там не оказаться. Чонгук смотрит перед собой, напряженно подавшись вперед, до боли крепко схватившись за жесткие деревянные подлокотники пальцами, и все еще ощущая на языке горький тленный привкус. Он не сомневается в том, что увидел, но вряд ли люди, удерживающие его здесь и заставившие это пережить, ожидают услышать от него в ответ нечто подобное. Я видел смерть. — Я ничего, — шепчет беззвучно, обессиленно опуская взгляд в пол. — Ничего не видел.