Хроники Акаши

LEDGER — Foreigner

Тэхён сидит на кровати и вертит в руках бумажник, грустно усмехаясь своей глупости и наивности. За всю свою сознательную жизнь он ни разу не задумывался о том, откуда у его семьи такие баснословные доходы, на какие деньги отец построил трехэтажный особняк и содержал личного водителя, садовника и гувернантку. Он достает банковские карты, на которые отец ежемесячно переводит сыну деньги на, по его мнению, безбедную жизнь, достаёт банкноты и высыпает на кровать мелочь, вспоминая, как после исчезновения Джису денежные перечисления с отцовского счета увеличились вдвое. Лицемерный кретин ведь знал, что они не были истинными соулмейтами, но все равно посчитал своей обязанностью проявить свое никому ненужное запоздалое родительское участие. Прикусив от неприятных тянущих ощущений нижнюю губу, Тэхён потирает пальцами ушибленные костяшки и безэмоционально гнет карты и комкает в кулаках цветную бумагу, чтобы вместе с бумажником отправить все в мусорную корзину. Если бы он узнал раньше, какой ценой эти деньги были заработаны — он бы не потратил из них ни единой копейки. Решив все-таки послушаться совета Хосока и дождаться утра, Тэхён выходит на улицу, чтобы скоротать последние ночные часы в одиночестве. Внутренняя тревога и необоснованное чувство глубочайшей вины скребет на душе длинными когтями, и он непроизвольно прижимает ладонь к груди, чтобы унять это навязчивое разъедающее ощущение. Сокджин, с которым у Тэхёна был мимолетный разговор, из-за того что он не мог подобрать слов, чтобы оправдать случившееся, не подал виду, что винит в произошедшем Тэхёна, только ему от этого ни на грамм не легче. Он обходит общежитие и еще несколько высоких построек и с ногами забирается на садовую лавку, усаживаясь на спинку и обнимая себя руками. Воздух пропитан легкой предрассветной свежестью и отдаленным ароматом мяты и мелиссы, где-то вдалеке на деревьях начинают просыпаться и петь ранние птицы, изредка квакают сухопутные жабы и стрекочут одиночные сверчки. Жизнь вокруг за прошедшую ночь никак не изменилась, и только у Тэхёна она перевернулась с ног на голову, требуя повторной расстановки приоритетов, стремлений и новых планов. Тэхён делает глубокий вдох и с тяжестью выдыхает, незримо вглядываясь куда-то вдаль за пределы высокого забора. — Мы отвели Тэмина в самый дальний гараж, немного его обустроив, там он будет находиться под круглосуточным присмотром, — спокойный хосоков голос разбавляет мнимое умиротворение. Парень забирается на лавку к Тэхёну и, достав из кармана помятую пачку сигарет, достает оттуда предпоследнюю сигарету и прикуривает. — Я рад, что ты решил остаться хотя бы до утра.  — Я посчитал, что мне ехать от силы полтора часа, не вижу смысла выезжать заранее, — монотонно отвечает Тэхён, не поворачивая головы, но затем все-таки оборачивается к Хосоку, осененный внезапной мыслью. — У тебя есть еще сигарета? — Да, сейчас, — тут же спохватывается Хосок, протягивая Тэхёну пачку с последней оставшейся в ней сигаретой, прекрасно понимая, что некурящий Тэхён вряд ли оценит подобный жест, и следом протягивает зажигалку. — Если будет свободное время, купишь мне в городе пару пачек? — У меня нет денег, — сухо отвечает Тэхён, поджигая сигарету и делая глубокую затяжку и тут же с непривычки закашливаясь. Дым, попадая на слизистую глаз, начинает неприятно щипать. Хосок понимающе кивает, до сих пор с трудом переваривая полученную информацию относительно тэхёновых родителей. — Ты когда-нибудь курил до этого? — интересуется Хосок, от удивления вскидывая одну бровь и струшивая пепел в сторону. — Нет, ненавижу сигаретный дым. С детства. — Зачем тогда начинать? Если ты думаешь, что сигареты успокаивают нервы, то я спешу тебя разочаровать. Это всего лишь миф, который помогает табачным компаниям собирать неплохую клиентскую базу. — Я и сам это знаю, — усмехается Тэхён, затягиваясь повторно. На этот раз дым не настолько сильно раздражает горло. Он задерживает его в легких и медленно выдыхает тонкой струйкой в темное небо. — Дело не в нервах. Просто раньше, каждый раз, когда я задумывался о Чонгуке, я ощущал мерзкий кислый химический привкус во рту, которого с недавних пор больше не чувствую. Сигареты хоть немного перебивают своей горечью эту пустоту. — Тогда не затягивайся глубоко, — искренне советует Хосок, с сожалением наблюдая, как медленно дотлевает собственная сигарета, и мысленно прикидывая, когда же у него появится возможность покурить в следующий раз. — Напомнишь мне перед отъездом, чтобы я отдал тебе свой бумажник? Здесь он мне все равно без надобности. — Хорошо. Хосок от неловкости поджимает губы, бросает дотлевший окурок на землю и, спрыгнув на ноги, втаптывает его в пыль носком кроссовка. — Такая тишина вокруг, как будто весь лагерь спит, — замечает Хосок, возвращаясь на место. — Что? — переспрашивает Тэхён и, заметив на хосоковом лице насмешливую полуулыбку, рассеянно добавляет протяжный звук «а». — Не сразу сообразил. Губы Тэхёна коротко вздрагивают в подобии улыбки. В свете сегодняшних новостей и случившегося переворота едва ли кто-то сумеет сомкнуть глаза хотя бы на минуту. — Намджун закрылся в лаборатории и сказал, что всю ночь собирается провести в одиночестве, изучая твою кровь. Я, откровенно говоря, уже давно перестал надеяться, что он решится вернуться в это дело. — Я тоже не ожидал от него, — честно признается Тэхён, спрыгивая со спинки лавки и повторяя хосоковы действия по утаптыванию бычка. — Главное, чтобы в случае его успеха не возникло скандалов и споров о том, кому лекарство достанется первому.  — Не сомневайся в нем, — неодобрительно хмыкает Хосок. — Намджуна не просто так называли гением фармакологии этого поколения. Если он за это взялся, значит, он уверен в результате. Это же Намджун! Я никогда не видел никого более талантливого, чем он. — Значит, нужно заранее составить списки, чтобы не было недовольных и чтобы никто не почувствовал себя ущемленным. — Я позабочусь об этом, — поспешно перебивает он, замечая в тэхёновом голосе нарастающее беспокойство. Тэхён благодарно кивает, задумчиво отворачиваясь в сторону первых лучей рассвета. Хосок медлит с волнующим его вопросом, нервно лохматит волосы на затылке и покусывает внутреннюю сторону щеки, но задать его все-таки решается. — Когда сегодня ты говорил о войне, ты же не имел в виду настоящую войну? — вкрадчиво спрашивает он, внимательно разглядывая тэхёнов утонченный профиль. — Я бы не стал шутить на такие темы. — Я думаю, не лишним было бы сначала посоветоваться по этому поводу со мной, ведь кроме меня здесь нет никого, кто бы проходил военную подготовку, и поэтому я единственный, кто может помочь тебе в этом вопросе. — Твои навыки в этом деле бесполезны. — Серьезно? — оскорбленно, но без обиды в голосе спрашивает Хосок, от удивления вскидывая брови. Его даже веселит подобное заявление от человека, который не имеет ни малейшего представления ни о военных действиях, ни о войне в целом. Тэхён поворачивается к другу и несколько секунд серьезно смотрит ему в глаза. В его взгляде нет веселья или ребяческого максимализма, он смотрит с укором, под действием которого даже уверенный в себе Хосок начинает сомневаться в своей заявленной ранее компетентности. — Да, тебя учили обращаться с оружием, — ровным голосом произносит Тэхён, удерживая зрительный контакт. — Учили убивать людей, а что самое важное — выполнять чужие приказы. Но тебя не учили главному — выигрывать войны. Поэтому да, я говорю вполне серьезно. — Оу, — ошарашенно выдыхает Хосок. Он некоторое время собирается с мыслями, прокручивая в голове услышанное. — И что тогда собираешься делать? Тэхён заметно расслабляется, внутренне благодаря Хосока за то, что тот проявил мудрость, благоразумие и самообладание и не стал затевать спор, в котором против Тэхёна у него все равно нет никаких шансов. — Для начала нужно просмотреть всю документацию, взломать все имеющиеся архивы, сейфы и электронные базы. — Тэхён устало потирает шею. — Так же Тэмин обмолвился насчёт двух тысяч соулмейтов, проживающих в стране. Я почти уверен, что этот лагерь не единственный. Если мы найдем больше союзников, будет проще распространить информацию. Хосок к тэхёновым словам относится с крайним скептицизмом, но в одном он уверен стойко: он, как и раньше, будет помогать ему во всем, и сделает все, что в его силах.

*****

Говорят, человеку, сгорающему заживо, больно только первые несколько минут. Когда все его нервные окончания обгорают вместе с кожей, он перестает чувствовать боль. Чонгук тоже хочет перестать чувствовать боль, вот только он не горит. Он тонет. Ворочаясь всю ночь на жёсткой постели от голода и терзаемый переживаниями за Тэхёна, он с трудом дождался наступления утра. После завтрака, который Чонгук особо не пережевывая, поспешно проглотил под недобрыми пристальными взглядами в столовой, его опять повели в комнату со светлыми стенами, в которой его уже дожидался Ким, одетый в строгий темно-серый костюм с бордовым галстуком и окруженный охраной, в компании уже знакомой Чонгуку медсестры в белом халате. Чонгук прекрасно понимает, что любое сопротивление сыграет против него, поэтому ему ничего не остается делать, как проявить полную безвольную покорность и позволить солдатам приковать себя и сделать внутривенную инъекцию, получив предварительные инструкции о том, что ему будет необходимо запомнить все увиденные им фрагменты и после возвращения описать их в мельчайших деталях. Морально он готовился окунуться в беспросветную тьму, но в этот раз все оказалось намного хуже. Первое, что он чувствует, сомкнув отяжелевшие веки, это свободное падение в никуда. Оно длится долго и одновременно не длится нисколько. Чонгук теряет чувство ощущения времени, вокруг него нет пространства и нет ни единой возможности просчитать преодолеваемое расстояние. Он широко распахивает глаза, продолжая падать навзничь и готовясь к тому, что рано или поздно он приземлится на спину и все это прекратится. Его ожидания не оправдываются, когда спиной, вопреки всем ожиданиям, он ощущает погружение в ледяную воду. Чонгук судорожно хватает ртом воздух, чтобы сделать глубокий вдох и перед нырком набрать в легкие как можно больше воздуха, и в следующее мгновение все его тело погружается на глубину. Он машет руками и ногами, чтобы выплыть на поверхность, моргает, чтобы рассмотреть вокруг себя хоть что-нибудь, но все попытки бесполезны. Холод пронзает его тело миллионом ядовитых иголок, проникая сперва под одежду, а следом под кожу и глубоко дальше, парализуя мышцы. Силы покидают его практически сразу, конечности ослабевают и немеют, руки и ноги сводит судорогой. Чонгук выпускает набранный в легкие воздух через рот, но даже пузырей перед собой разглядеть не способен. Он в ловушке, из которой нет выхода. Человеческое тело устроено странным образом. Тонущие под водой люди умирают не от удушья, они не теряют сознание от асфиксии и не засыпают, провалившись в безмятежный сон. И Чонгук понимает, что для него это неизбежно. Он держится из последних сил, но вскоре его тело берет над ним верх, его легкие раскрываются, и рот жадно хватает воздух, не понимая, что заглатывает тёмную вязкую воду. Чонгук давится. Часть воды он втягивает носом, часть хватает ртом, позволяя гнилостной жидкости проникать по пищеводу в желудок. Глаза и нос болезненно щиплет, сердце заходится в бешеном ритме, посылая по крови все новые порции адреналина. Он закашливается, его легкие горят огнем, но тело, отчаянно нуждаясь в кислороде, продолжает поглощать в себя воду, каждый раз наивно ожидая другого для себя исхода. Ничто, которое в прошлый раз избавило его от всей боли, в этот раз встретило его агрессивно, демонстрируя свое превосходство и самые недоброжелательные намерения. Бороться бесполезно, и Чонгук принимает решение принять смерть без сопротивления. Он в последний раз воспроизводит в памяти тэхёнов образ, представляя, как забавно тот щурит глаза на солнце, как кончиком языка слизывает с верхней губы остатки заварного крема, как в задумчивости хмурится, отчего между бровей пролегает глубокая морщинка. Даже она не портит его красоту. Чонгук никогда бы не простил Тэхёна, если бы тот на его месте сдался без борьбы. Он собирает оставшиеся силы и дергается всем телом, мелкими пузырьками выпуская из легких последние остатки бесполезного углекислого газа. Вакуум в ушах сменяется неразборчивыми голосами, в глаза сквозь белесую пелену прорезается яркий свет, руки натягивают кожаные ремни и несколькими судорожными рвотными спазмами весь съеденный завтрак вырывается из желудка на колени. Торопливая суета вокруг Чонгука особо его не беспокоит, ему даже моргать удается с трудом, а стоит людям в форме его освободить, как он безвольно падает на пол, радостно ощущая под собой твердую опору в виде пыльного холодного кафеля. — Чеён, ты убеждала, что ты знаешь, что делаешь, — мужской голос звучит грубо и требовательно, руки ложатся на плечо и переворачивают дрожащее тело на бок, чтобы он не подавился собственной рвотой. — Сынок, все хорошо, — говорит он успокаивающе, сжимая чонгукову руку, а следующие слова снова произносит холодно и властно. — Вы все здесь отвечаете головой за его жизнь и его здоровье. Чонгук хватается за живот, который начинает неприятно тянуть. Вчерашняя травма дала о себе знать, и это не остается незамеченным проницательным Кимом. Он аккуратно закатывает край его толстовки и беззвучно выругивается, замечая на боку парня свежий ярко выраженный синяк размером с ладонь. — Кто это сделал? — спрашивает он у Чонгука, который продолжает ослабленно стонать и крупно трястись всем телом. — Это кто-то из надзирателей? Или заключенные? Чонгук, ответь мне, пожалуйста. Чонгук если бы и захотел, никогда бы не стал жаловаться или ябедничать. По его мнению, это прерогатива женщин, детей и слабых мужчин, к которым он никогда себя не относил. В том, что он не смог вчера в столовой дать отпор, ничьей, кроме его собственной вины нет, и ответственность за это тоже должен нести лишь он один. — Это могло случиться только во время выхода на второй этаж во время ужина, — размышляет он вслух, не получая от Чонгука никаких полезных подсказок. — Значит, он больше туда не спускается, а ходит есть в столовую для сотрудников. Я назначу тебе личную охрану. Ким поднимается на ноги, отряхивая с колен невидимую грязь. — Отведите его в камеру, выдайте чистую одежду, а я решу вопрос, чтобы вечером после общего отбоя его конвоировали в душ. Чонгук сплевывает на пол скопившуюся во рту горькую слюну и еле заметно улыбается, понимая, что хотя бы в тюремную столовую он больше не вернется.

*****

Приняв душ, переодевшись в простую неброскую одежду и надев на глаза цветные фиолетовые линзы, Тэхён захватывает с собой бейсболку и, сверив в последний раз время по наручным часам, оставляет их на комоде и выходит за дверь, на ходу растрепывая влажные волосы, чтобы они скорее высохли. Он собирает маленькое собрание для самых приближенных, оставляя мелкие поручения касаемо безопасности и назначая Хосока на время своего отсутствия своим заместителем. Дорога до города занимает не больше часа, благо хосокова ауди позволяет выжимать из себя желаемый максимум. Тэхён делает музыку громче, поднимает оконное стекло и включает кондиционер, пытаясь остудить голову и абстрагироваться от гневных мыслей, чтобы со стороны выглядеть спокойным и хладнокровным. Он нарочно тянет время, заезжая сперва на заправку за свежим заварным кофе, а следом в магазин за сигаретами. Он покупает целый блок и несколько зажигалок, достает из упаковки одну пачку и закуривает на ходу, пропуская дым через легкие и выдыхая через нос, чтобы поскорее привыкнуть к терпкому горькому табачному вкусу и не чувствовать отвращения. Отправив сигареты, купленные для Хосока, в бардачок, Тэхён надевает кепку, натягивая козырек на глаза, чтобы нежелательные любопытные взгляды меньше рассматривали его глаза, ещё раз оценивающе смотрит на себя через зеркало заднего вида, облизывает пересохшие губы и выезжает на главную дорогу, ведущую к городскому шоссе. К центральным воротам городской тюрьмы он добирается ближе к полудню. Преодолев несколько лежачих полицейских, примечательно окрашенных в яркие цвета, он подъезжает к шлагбауму, слева от которого находится контрольно пропускной пункт. К нему сразу же вальяжной походкой выходит один из военных дежурных, держа в руках планшет в кожаном чехле и миниатюрный сканер для проверки документов и идентификации личности. Тэхён невозмутимо опускает до упора стекло и молча высовывает из окна левую руку запястьем вверх. — Доброго дня, — по-деловому приветствует дежурный, невесомо проводя сканером над тэхёновым запястьем и тут же заглядывая в планшет для изучения открывшейся информации. — Доброго, — отзывается Тэхён, глядя перед собой на закрытый шлагбаум, с красным круглым знаком с надписью «stop» посередине. — Ким Тэхён, двадцать три года, — озвучивает он вслух, выглядя при этом абсолютно незаинтересованным, — род деятельности не определён, соулмейт Ким Джису, — он замолкает, видимо наткнувшись на фразу «пропавшая без вести». Так как тело ее так и не нашли, по закону официально умершей ее объявят лишь по истечении пяти лет. — Все верно, — глухо отвечает Тэхён, нервно проводя зубами по нижней губе, заставляя тем самым ее покраснеть и, предотвращая следующий очевидный вопрос, спокойно добавляет: — Посмотрите информацию о родителях. Солдат одаривает Тэхёна критическим насмешливым взглядом и, пролистав тэхёново досье ниже, начинает бегло его читать про себя, отчего его губы начинают беззвучно дергаться, как у ученика начальной школы на уроке чтения. Тэхён самодовольно следит за реакцией молодого военного, явно не занимающего здесь высокую должность, раз ему приходится дежурить на пустующем в большинстве дней пункте пропуска, которая резко сменяется с расслабленно-господствующей на тревожно-напряженную. — Господин Ким, простите, — суетливо бормочет сержант, закрывая тэхёново досье и поспешно отвешивая неуклюжий учтивый поклон, отчего Тэхён лишь незаметно закатывает глаза, и делает частый знак рукой своему напарнику, чтобы тот открывал шлагбаум и ворота неожиданному гостю. Тэхён уверен, что мало кто из здешних служащих вообще в курсе, что у начальника Кима есть дети. — Мы сейчас же доложим господину Ким Чонину о вашем приезде. Пока что все идет по четко продуманному тэхёнову плану. Его автомобиль не досматривают, позволяя проехать прямиком на парковку и сообщают, что начальник Ким сейчас сам к нему выйдет. Тэхён не знает, как утихомирить волнение и тревогу. Он выходит из машины, осматривается по сторонам, наивно рассчитывая уловить хоть какие-то зацепки или следы Чонгука. Он окидывает взглядом высокое шестиэтажное здание, окружённое по периметру высоким забором с колючей проволокой, по которой без сомнения пущен электрический ток. По большому счету он даже не на сто процентов уверен, что Чонгук находится здесь, но выбора все равно нет, нужно взять себя в руки, сделать глубокий вдох… — Тэхён, сын, это действительно ты! Какой неожиданный сюрприз! … чтобы от давно позабытого ненавистного слащавого голоса почувствовать легкое головокружение. — Привет, отец. Мужчина, чей терпкий древесный парфюм тут же раздражает носовые рецепторы, подходит непозволительно близко и крепко обнимает опешившего Тэхёна. Будь на его месте любой другой человек, Тэхён бы расценил это поведение, как проявление радости. — Ты давно вернулся в город? — взволнованным голосом спрашивает Ким, отстраняя от себя стоящего на ватных ногах Тэхёна и продолжая держать его руками за плечи. Тэхён непонимающе приоткрывает рот, но ничего сказать не успевает. — Ты ни разу не навещал нас с матерью, поэтому мы решили, что после случившегося ты уехал путешествовать, ну, знаешь ли, чтобы сменить обстановку. — Я все время был в городе, — уверенно отвечает Тэхён, ненавязчиво убирая чужие ладони со своих рук и отступая назад. — Просто хотел побыть один. — Я понимаю, — сочувствующе говорит мужчина, поджимая губы. Тэхёна до скрежета зубов раздражает стремление отца делать вид, что они не виделись несколько недель, когда по факту прошло больше двух лет. — Лишиться соулмейта в столь юном возрасте, должно быть, невыносимое испытание. Даже представить не могу, как тяжело тебе было. Тэхён сжимает челюсти и прячет руки в карманы брюк, незаметно сжимая пальцы в кулаки. Тэхён неплохо умеет врать, но этот человек, стоящий перед ним, вне сомнений самый гениальный лжец и лицемер. — Тяжело это мягко сказано. Он отводит взгляд, чтобы не испепелить ненавидящим взглядом отца и не выдать себя своим поведением и начинает разглядывать все, что только попадается на глаза: солдат, ведущих на поводках крупных овчарок, военные машины болотного цвета, стоящие в несколько рядов вдоль забора, немногочисленные деревья и скромные, но ухоженные клумбы с сезонными цветами. — Ты приехал за деньгами? — озвучивает предположение Чонин, понимая, что на душевный семейный разговор сын явно не настроен. — В этом месяце я не успел сделать перевод, но судя по истории твоих трат, ты не тратишь и половины… — Вообще-то, я приехал, чтобы попросить тебя о работе, — Тэхён медленно переводит взгляд на отца, скрещивая пальцы в карманах, но не подавая виду, что для него это вопрос жизни и смерти. — Работать? Ты? — Ким издает ехидный смешок, но заметив, что Тэхён продолжает стоять с серьезным выражением лица, добавляет более сдержанно. — Тебя никогда не интересовала учеба, а теперь ты хочешь работать? — Ким удрученно вздыхает, понимая, что возможно это последний шанс для него наладить отношения с единственным сыном, с которым эти самые отношения никогда не ладились, причем не по вине нерадивого ребенка. — Кем ты хочешь здесь работать? Может лучше рассмотреть возможные варианты учебы и поступления в университет? Ну, или на худой конец хотя бы пройти армейскую службу, я бы мог… — Любую работу, — перебивает Тэхён, понимая, куда уходит разговор. — Я мог бы, не знаю, подметать двор. — Мой сын никогда не будет подметать двор! — возражает Ким старший, мотая головой, чтобы смахнуть с нее только что услышанные слова. — Если уж твоё желание серьезное и взвешенное, то, я думаю, для начала мы могли бы назначить тебя на должность помощника надзирателя. Что на это скажешь? Чонин смотрит на сына с нескрываемой надеждой. Тэхён благодарно кивает и улыбается, принимая последовавшее следом приглашение отца поговорить об этом подробнее в своем личном кабинете, прекрасно отдавая себе отчет в том, что никакой предложенной Кимом вакансии помощника надзирателя не существует и в помине, и что она будет создана исключительно для него.

*****

Чонгук не запоминает, как он оказывается на кровати. Его слишком сильно тошнит от гнилостного привкуса во рту, на языке, в желудке, в носу. Везде. Он перекатывается с кровати на пол, ему душно, несмотря на сильную лихорадку, одежда от выступившего холодного пота прилипла к коже. Он приоткрывает рот и давит грязными пальцами на корень языка, чтобы вызвать рвоту; внутренние органы сжимаются от возникшего пустого спазма, во рту стоит горечь от желчи вперемежку с желудочным соком, но облегчение не наступает, густая черная вода ощущается фантомным грузом в легких, не давая свободно дышать. — Почему ты на полу?! — обеспокоенно восклицает девушка, незаметно появившись около корчащегося на полу парня и, отбросив на кровать комплект чистой одежды, садится перед ним на колени, чтобы помочь подняться. — Оно внутри меня, — вяло бормочет Чонгук, пытаясь вызвать очередной желудочный спазм. — Оно внутри. — Ничего нет, там ничего нет, — надломленным голосом неубедительно уверяет она, стараясь отвести его руки от лица. — Твой желудок пуст. — Нет, я чувствую, — Чонгук поднимает на нее умоляющий крайней степени обессиленный взгляд. — Что им от меня нужно? — Я не знаю, не знаю, — отчаянным тоном шепчет она, делая слабую попытку поднять тяжелое, не поддающееся воздействию тело с пола. — То же, что и от остальных. Запоминать увиденные образы, детали окружения. Души, потерявшие связь друг с другом, обычно по старой памяти воплощаются в последнем месте, где они были вместе. Это может быть другой город или даже другая страна. Но по отличительным чертам почти всегда удается вычислить это место, даже если для этого требуется длительное время. Чонгук не намерен слушать этот бред, о котором ему твердят все вокруг. Какие образы? Какие детали? То, что видел он, нельзя спутать ни с чем другим. — Давай, я помогу тебе переодеться, — заботливо произносит она, вставая на ноги и направляясь к умывальнику, чтобы намочить крохотное вафельное полотенце и умыть запачканное чонгуково лицо. — Мне сообщили, что теперь ты будешь ходить в привилегированную столовую для сотрудников, так что будем видеться чаще. Чонгук в глубине души благодарен ей за то, что она всячески пытается его отвлечь и увести разговор к более-менее нейтральным темам, но отвлечься от навязчивых мыслей не может. — Я сам, — звучит крайне неубедительно, но Чонгук все же заставляет себя подняться на ноги и перелечь с пола на кровать. Чонгук пропускает обед, и ближе к вечеру просит у приставленной к его двери охраны сопроводить его на ужин. Аппетита или даже голода он не испытывает, но желание поговорить со своей подругой вынуждает его выбраться из своего «убежища» и отправиться на новую неизведанную территорию. Девушка замечает его сразу, доброжелательно улыбаясь и высказывая свое довольство по поводу того, что он решил добровольно присоединиться к ней и составить компанию. Эта столовая оказалась в разы меньше, на порядок чище и в несколько раз благовонней. На удивление, они оказались здесь одни. Десяток длинных столов с расставленными деревянными стульями, несколько крупных фикусов в высоких керамических горшках, и даже повешенный на одну из стен постер с кадром из старого кинофильма про соулмейтов, которым пришлось разлучиться на долгие годы. Чонгук смотрел его в детстве с семьей и запомнил, потому что там был грустный конец и его в тот день очень огорчили мамины слезы. — Я схожу, покормлю Кэт, — говорит она, приподнимая перед собой глубокую тарелку с разогретыми мясными тефтелями в томатном соусе. — Там стоят контейнеры с едой, можешь брать все, что тебе приглянется, а я скоро вернусь, окей? Чонгук несколько секунд гипнотизирует тарелку, пытаясь понять, откуда на их закрытой территории нашлась кошка, но лишних вопросов не задает, а лишь согласно кивает. — Я не хочу есть. — Тогда выбери себе какой-нибудь напиток, — не оставляет она попыток поухаживать за парнем. — Есть разные соки, йогурты, фруктовые пюре и даже, кажется, пиво. — Спасибо. Дождавшись, пока миниатюрная фигура скроется за дверьми, Чонгук медленно подходит к столу со съестным, открывает и закрывает крышки непрозрачных контейнеров с еще теплой едой и, выбрав себе в итоге бутылочку апельсинового сока, занимает один из стульев, искренне наслаждаясь одиночеством и без особого интереса разглядывая помещение. Под самым потолком он замечает несколько камер, которые, судя по отсутствию исходящих от них сигналов выключены. — Выглядишь лучше, — с подъемом в голосе говорит она, возвращаясь в столовую с пустой тарелкой и оставляя ее рядом с другой стопкой грязной посуды. — Почему здесь никого кроме нас нет? — Ну не будут же нас приводить сюда, когда у всего персонала обед или ужин, — терпеливо объясняет девушка, выкладывая на чистую тарелку немного тушеных овощей и пару ложек риса. — Поэтому мы приходим тогда, когда все остальные уйдут. — Понятно. — Я, правда, не знаю, чем я могу помочь, — говорит она с сожалением, усаживаясь напротив Чонгука, и начиная ковырять в тарелке еду. — Я не могу дать тебе совета, мы с тобой в разных обстоятельствах, я уже давно нахожусь здесь просто так. В первые месяцы мне тоже делали инъекции каждый день, но мои вены очень быстро истончились, кровь стала сильнее сворачиваться, и появилась высокая вероятность возникновения тромбов. Но все это происходило постепенно, я не понимаю, почему тебе стало так плохо уже на второй день. — Тебе когда-нибудь вводили кровь этого Кима? — осторожно спрашивает Чонгук, внимательно вглядываясь в девичьи черты лица, которые почему-то отдаленно кажутся ему знакомыми. — Да, — нехотя отвечает она, опуская взгляд в тарелку. — Но это было давно, и я тогда так ничего и не увидела. Только пустоту. Чонгук усмехается, закидывая голову и устремляя взгляд в потолок. Он задумывался над этим очень часто, но никогда не предполагал всерьез, что такое бывает. — Почему тебе смешно? — Ты говорила, что он ищет своего соулмейта? — уточняет Чонгук, и после утвердительного кивка добавляет: — Говорила, что он ищет его уже давно, — добавляет более уверенным тоном, и после очередного кивка произносит очевидное, с ужасом осознавая, что он по этому поводу не испытывает ни жалости ни сожаления. — Так вот, у него нет соулмейта, его душа мертва. Он никогда его не найдет.