Хроники Акаши

— Знаешь, что я только что поняла? Мы уже столько дней с тобой общаемся, а до сих пор так и не познакомились. Чонгук поднимает удивленный заинтересованный взгляд на девушку, сидящую на кровати напротив, и задумчиво прокручивает в голове имеющуюся информацию, безрезультатно силясь вспомнить ее имя. — Джису, — подсказывает она, смущенно хихикая, опустив глаза в тетрадь и продолжая старательно вычерчивать очередное поле для морского боя, в которое они с Чонгуком играют последние несколько дней. — Чонгук, — застенчиво улыбается он в ответ, изумляясь тому, насколько близкими друг другу они сумели стать за считанные дни, проведенные здесь взаперти. — Приятно познакомиться, — говорит она несмело, прикусывая губу после сказанных слов. Было бы намного приятнее, познакомься они при других обстоятельствах, а возможно, если бы не их общий дар, обернувшийся для них в итоге горем, они бы даже ни разу в жизни не пересеклись. Такое тяжело просчитать. — Взаимно. На протяжении последних трех дней Чонгука оставили в покое, которые, несомненно, пошли на пользу его физическому и эмоциональному состоянию. Джису проводила у него в камере большую часть дня, приносила раздобытые откуда-то сладости: миндальное печенье с кокосовой стружкой, пакетики изюма в шоколадной глазури и даже коробку с финиками. Они играли во всевозможные игры, какие только были доступны в их ограниченном положении, будь то города, составление маленьких слов из одного большого, морской бой или банальные крестики-нолики. Только вот в глубине души Чонгук чувствовал, что все это ненадолго, что обманчивое спокойствие никак не связано с тем, что о его нахождении здесь попросту забыли, и вдобавок ко всему ужасу он начинал осознавать, что он так или иначе начинает привыкать к этому месту. По ночам, когда он оставался совсем один, становилось тяжелее всего. Мысли и воспоминания о Тэхёне не давали найти себе место на кровати. То подушка казалась слишком мягкой, то слишком жесткой, то щеку царапало вылезшее из наволочки перо. Было то душно, то холодно. И в большинстве своем заснуть удавалось лишь к утру. Чонгук крутит пальцами тонкую серебристую цепочку на левом запястье и задумчиво разглядывает начерченное на клетчатом листе игровое поле, размышляя над тем, куда бы лучше спрятать последний четырёхпалубный корабль, когда за дверьми раздаются отчетливые приглушенные уверенные шаги. Он непроизвольно напрягается, крепче сжимая в пальцах изрядно затупившийся от долговременного использования карандаш, как дверь издает протяжный высокий звук, открываясь, и на пороге возникают двое солдат, одетых в идеально выглаженную военную форму с золотистыми пуговицами, погонами и нашивками на рукавах. — На выход, — отчеканивает один из них, который находится ближе к чонгуковой койке, беспристрастно глядя на вмиг побледневшего неподвижно сидящего парня. — Нет, — неуверенно возражает Чонгук, понимая, что его слово не весит ничего. — Не надо. Сейчас уже поздний вечер, а до этого за ним приходили исключительно утром, и их приход застал его врасплох. Он опускает взгляд в свою тетрадку, пытаясь придумать причину, почему он не может пойти сейчас, но не успевает ничего придумать, как двое мужчин, значительно сильнее на вид и крупнее Чонгука по телосложению, с циничными выражениями лица подходят к нему вплотную, давая ему последний шанс встать и пойти добровольно.  — Пожалуйста, не надо, — его голос звучит совсем жалобно, прежде чем его бесцеремонно подхватывают под руки и рывком стягивают с кровати. Я не могу. — Я не хочу! Он цепляется взглядом за девушку, вжавшуюся спиной в стену и закрывшую рот рукой в немом всхлипе, пытается вывернуться, затормозить ногами, но все бесполезно. У солдат есть приказ, который они беспрекословно выполняют, даже не допуская сомнений касательно его правильности или гуманности. Чонгук здесь всего лишь ценный экспонат, безликое существо без мнения и права выбора, безвольный объект, который нужно сопроводить в комнату пыток. С недавних пор он называет это место именно так. Ярко-освещенный коридор, тяжелая металлическая дверь, деревянное кресло с кожаными ремнями, тележка с медикаментами, и он, одетый в идеально сшитый бордовый костюм, полосатый галстук и блестящие лакированные туфли. Чонгук не подозревал, что способен испытывать подобную ненависть к людям или желать кому-то смерти. Забавно, человек, больше всех заслуживающий находиться в тюрьме за решеткой — руководит ею. — Давайте живее, у меня мало времени, — холодно приказывает он, поглядывая на золотые наручные часы, лишь бы не видеть скованного животным страхом парня, которого насильно усаживают и пристегивают к подлокотникам, и заодно к передним ножкам крепкими ремнями. — Чеён, постарайся в этот раз без инцидентов, или будешь отстранена. И я говорю сейчас не об отпуске. Чонгук испытывающе сверлит взглядом Кима сквозь спадающую на глаза челку, мысленно моля его обратить на себя внимание, пожалеть, отдать приказ и освободить от этого неминуемого кошмара, который ему предстоит сейчас пережить. Но тот как назло смотрит куда угодно, только не на Чонгука. Чонин раздраженно постукивает носком туфли по кафелю, скрестив руки на груди, и требовательно следит нечитаемым взглядом за суетящимися подчиненными, которые почему-то не в состоянии быстро усмирить брыкающегося вредного парня, от которого хлопот пока больше, чем пользы. — Пожалуйста, не надо, — вторит Чонгук, обращаясь к склонившейся к нему девушке, которая под пристальным взглядом дрожащими от волнения руками перетягивает его плечо жгутом. Она выглядит моложе своих лет, ее истинный биологический возраст сдают тонкие паутинки морщинок в уголках глаз, которые она плохо скрыла под сегодняшним макияжем. Чонгук замечает на бледных от природы щеках девушки толстый слой искусственного румянца, а под пышными густо накрашенными ресницами яркую сеточку лопнувших капилляров на белках глаз. — Не сопротивляйся, иначе будет больнее, — еле слышно просит она, становясь к Киму спиной. В ее глазах Чонгук видит сочувствие и сожаление, только это ничего для него не значит. Она ничего не знает о боли. Чонгук не боится уколов, он боится того, что последует после них. Один из солдат подходит сзади и на чонгукову шею ложится тяжёлая рука в черной кожаной перчатке, заставляя его выпрямиться и прислониться к спинке сидения, чтобы не мешать медсестре выполнять свою работу. Чонгук не смотрит, но отчётливо рисует в голове картинки по звукам. Хруст надломанных ампул, треск разрывающейся упаковки с одноразовым шприцом, звон приземляющейся на металлический стол бутылочки с антисептиком. Он уперто продолжает смотреть сквозь девушку в сторону Кима, но его веки неконтролируемо быстро тяжелеют, и он начинает падать в зыбучую пропасть, разрывая горло и связки от беззвучного крика. Чонгук единственный, кто этот крик не слышит. Ким торопится закрыть в лабораторию дверь, но громкий нечеловеческий вопль успевает прокатиться эхом по стенам коридора, отбиваясь рикошетом о металлические двери других камер и доносясь до Джису, зажавшую ладонями уши, чтобы этого не слышать. Чонгук кричал каждый раз, и каждый раз слушать это было невыносимо. Возвращаясь в реальность, Чонгук искренне жалеет, что все еще жив, понимая, что этот замкнутый круг для него никогда не прекратится. Он мычит что-то нечленораздельное, вызывая у Кима очередной разочарованный вздох, и расфокусированным взглядом провожает его поспешно удаляющуюся фигуру за дверь. Гнилостный привкус во рту вызывает накатываемые волнами приступы тошноты, тело лихорадит и бьет крупной дрожью. Это и страх и холод одновременно. Зубы начинают лихорадочно стучать, пальцы дрожать, конечности неконтролируемо подрагивать. Ему мерещится, что одежда на нем промокла насквозь, и поэтому не дает тепла. Граница реальности стирается, заменяясь туманной пучиной неизбежного отчаяния и пустоты. Его роняют на кровать абсолютно немыслящего, потерявшегося, растерянного. — Чонгук, — врывается в сознание знакомый голос. — Чонгук, разговаривай со мной. — Уходи. Джису укутывает его в одеяло, подминая края под дрожащее окоченевшее на вид тело. У Чонгука со лба стекает пот, он весь горит, словно его тело здесь, а душа где-то далеко, отвязалась и потерялась. — Чонгук, не молчи, разговаривай, — настойчиво требует она, встряхивая его за плечи. — Разговаривай со мной, слышишь? — ее голос приобретает нотки истеричности, но ей все-таки удается заставить Чонгука приоткрыть глаза и посмотреть на нее измученным взглядом. — Расскажи мне о своей семье, у тебя есть братья или сестры? — Брат, — произносит еле слышно дрожащими губами, сильно зажмуривая глаза. — Старше или младше тебя? — Старше. — Готова поспорить, что он та еще заноза в заднице, — подбадривающим тоном хихикает она, растирая чонгуково плечо, чтобы тот хоть немного согрелся. — У меня тоже есть старший брат, тот еще засранец, если говорить откровенно. — Вы не ладили? — несмело интересуется Чонгук, замирая на мгновение и отвлекаясь от болезненного панического состояния. — Как можно ладить с человеком, которого тебе всю жизнь ставят в пример родители? Он же чертов гений! В четырнадцать экстерном окончил школу, в семнадцать университет, а я вот, не считая этого чертова таланта заглядывать в прошлые жизни людей, родилась самой обычной. — А мой был самым популярным парнем в школе, президентом класса и капитаном команды по футболу. — Доставалось от него, ага? — Постоянно, — ностальгически улыбается Чонгук, вспоминая подколы старшего брата, которых ему очень сильно сейчас не хватает. — А готовить твой брат умеет? — воодушевленно продолжает Джису, замечая, как Чонгук перестает крупно вздрагивать всем телом. — Он прекрасно нарезает сыр для бутербродов, засыпает молотые зерна в кофе машину и моет яблоки. — Ну, просто гений кулинарии! А я вот однажды попросила своего помочь мне отварить куриные яйца на салат, так представь себе, он у меня поинтересовался, скорлупу с них снимать до или после того, как они сварятся! Она издает забавный насмешливый смешок, вызывая у парня искреннюю веселую улыбку, и Чонгук заметно расслабляется, с благодарностью отмечая, что разговор с ней ему действительно помогает. — Думаю, они бы легко нашли общий язык, — вдруг озвучивает Чонгук внезапно возникшую в голове мысль, прекрасно осознавая, что познакомить свои семьи им, скорее всего, никогда не представится возможным.

*****

— Ты должен сказать ему правду, или он так и будет продолжать тебя мучать. Джису откладывает тетрадь с карандашом в сторону, зачеркнув последнюю палубу своей флотилии, принимая еще одно поражение с достоинством, и внимательно глядит на Чонгука, который уже второй день отказывается от еды, даже воду пьет с трудом маленькими глотками, то и дело перебарывая возникающие рвотные позывы. — Какую правду? Чонгук переводит на нее внимательный взгляд, не поднимая головы. — О том, что его соулмейт мертв, — раздраженно цокает языком она, потому что приходится озвучивать очевидное. — Он бы отказался от своей навязчивой идеи и передал бы тебя одному из своих клиентов, поверь, на эти услуги очень большой спрос, и ты бы смог по-настоящему кому-нибудь помочь, не причиняя себе подобной боли. — Может, ты и права, — неопределённо пожимает плечами Чонгук, глядя в печальные фиолетовые глаза. На самом деле он находится в психологической ловушке и боится того, что любые изменения приведут лишь к более плачевному результату. — Конечно я пра-, — Джису осекается, уловив в коридоре приближающиеся глухие шаги и отдаленные мужские голоса, оживленно о чем-то переговаривающиеся. Чонгук скидывает с коленей тетрадь, вскакивает с кровати и хватается руками за металлическую перекладину, соединяющую первый и второй ярус кровати. — Я не могу, — бормочет он надломлено, с ужасом глядя на дверь, через решетчатое окошко которой в камеру проникает яркий белый искусственный свет. — Только не сейчас. Я не смогу больше. Голоса становятся громче, приближаясь, а затем начинают отдаляться и вскоре стихают вовсе. Чонгук с шумом выдыхает воздух, который он задержал в легких почти минуту назад. — Вот поэтому ты должен рассказать Киму правду, — заботливо напоминает она, нервно теребя на запястье тонкую цепочку и обеспокоенно поглядывая через стену в сторону утихших шагов. Чонгук согласно кивает, продолжая напряженно стоять и гипнотизировать дверь, все еще опасаясь, что она в любой момент откроется, и его словно преступника выволокут из камеры, чтобы снова заставить его почувствовать смерть. Он неестественно медленно садится обратно на кровать, поправляя подушку, подложенную под спину, и слегка расслабляется, все еще чувствуя нервное напряжение и тревожное сердцебиение глубоко под ребрами. Оба некоторое время молча рисуют поля для очередного раунда, как внезапно тишину прорезает отчаянный женский визг, сменяемый всхлипами и протяжным обрывистым стоном. Джису моментально меняется в лице, бледнеет, черты ее лица замирают, заметно искажаясь. — Что это за звуки? — еле слышно спрашивает Чонгук, чтобы собственным голосом не заглушить возможный повторяющийся шум из коридора. — Тебе послышалось, — таким же тоном отвечает она, сосредоточенно вслушиваясь в тишину наравне с Чонгуком. Чонгук уверен, что ему не послышалось. Он медленно встает с кровати и подходит к двери, вставая на носки и выглядывая в пустой коридор, осматривая обе стороны, доступные для осмотра. Через несколько минут одна из соседних дверей издает характерный скрип металлических проржавевших петель, низкие голоса начинают неразборчиво переговариваться, а еще через пару минут Чонгук четко слышит тяжелые приближающиеся шаги грузных военных ботинок. Он интуитивно делает шаг назад, не переставая глядеть в коридор, и в следующий миг видит солдата, несущего на руках девушку с аккуратно заплетенными косами, устало положившую голову к нему на плечо и с непроницаемым стеклянным взглядом. Одной рукой он придерживает ее за спину, а другой поддерживает ее под ягодицами. На ней нет обуви, лишь тонкие белые носочки. Будто почувствовав на себе чужой взгляд, она переводит пустые безэмоциональные большие карие глаза на Чонгука, пересекаясь с ним взглядом, и неожиданно для парня улыбается ему самой доброй доверительной улыбкой на свете, которую только Чонгук видел в своей жизни. Все его внутренности сжимаются, он отшатывается от двери и пятится назад, не в силах моргнуть, чтобы избавиться от застывшего перед глазами образа. — Кто это? — глухо спрашивает он, не отрывая глаз от двери и слушая, как шаги в коридоре замолкают, пищит электронный замок одной из камер, а затем все звуки сходят на нет, сменяясь звенящей угнетающей тишиной. — Кэт, — на границе уровня слышимости говорит Джису, пряча виноватый взгляд от Чонгука. — Кэт, — эхом повторяет Чонгук, поворачиваясь лицом к подруге. — Ее так зовут? — Нет, — почти беззвучно говорит Джису, опуская глаза на шерстяное покрывало. — Никто не знает, как ее зовут, и она не помнит. Раньше ее все называли Китти, но она сказала, что уже выросла с этого прозвища, поэтому теперь она Кэт. — Она еще совсем ребенок, — обескураженно говорит Чонгук, ненавистно округляя глаза и не понимая причины подобного спокойствия. — Она едва ли младше тебя. Сколько тебе? Девятнадцать? — Двадцать один. — Ей около восемнадцати. Чонгук идет к двери и, начиная отрывисто дышать, смотрит на освещенное пространство за дверьми. — Почему она не помнит своего имени? — спрашивает Чонгук, догадываясь о причине. — Она здесь дольше меня, — неохотно говорит Джису, тяжело вздыхая и делая паузу, чтобы собраться с мыслями. — Кэт попала сюда еще в раннем возрасте, поэтому ее кровь чистая. Сам понимаешь, это большая редкость. Она слишком часто и долго находилась в чужих хрониках, настолько часто, что со временем перестала понимать, где настоящее, где ее собственная жизнь, а где нет. Некоторые называют это деменцией, некоторые сумасшествием. Но я ее больной не считаю. — И я стану таким же, — говорит Чонгук утвердительно, не сомневаясь в своих словах. — Это очень длительный процесс, и я не думаю, что с тобой все должно быть так же. Кэт не может самостоятельно есть, и ходит с трудом, но до тех пор, пока она способна разговаривать и приносить пользу… — Хватит. Чонгук зажмуривает глаза, прислоняясь лбом к холодным дверям и требуя мозг работать в усиленном ритме. Все это слишком. За гранью его понимания. Оно не вписывается в его представление о мире, которое формировалось вокруг него всю его жизнь. Так быть не должно, и любой здравомыслящий человек согласился бы с этим. Он несколько раз бьется головой о дверь, заставляя мысли нестись нескончаемым потоком. Будь Чонгук полностью уверен в том, что Тэхён погиб, он бы никогда не нашел в себе смелости произнести подобное вслух. — Ты задумывалась когда-нибудь о том, чтобы сбежать отсюда? Джису требуется несколько долгих секунд, чтобы осмыслить суть заданного вопроса и тихо рассмеяться от осознания смысла. — Ты не понимаешь, что это за место, Чонгук, отсюда нельзя сбежать, — терпеливо объясняет она неоспоримую истину. — Иногда я задумывалась над тем, что было бы, если бы меня искал кто-то из моих родных. Но меня, к сожалению, никто искать не будет, моя семья наверняка уже давно смирилась с моим исчезновением. А ты, Чонгук? Тебя есть, кому искать? Чонгук кладет разгоряченные от гнева и чувства несправедливости ладони на прохладную поверхность и смотрит перед собой, продолжая опираться лбом о дверь. Кто может его искать? Для родителей он погибший при трагическом пожаре сын, Сокджина, если он все еще в порядке, из лагеря не выпустят в целях общей безопасности. Тэхён… Чонгук искренне верит, что Тэхён достаточно умный, сильный и находчивый, что ему все-таки удалось спастись. Чонгук никогда не примет того, что Тэхён мог погибнуть по его вине. — Некому, — тихим шепотом заключает он, обессиленно опуская веки.

*****

На следующий день Чонгук встречает военных у своих дверей раньше, чем те успевают ее открыть, и покорно следует с ними заученным наизусть маршрутом, не вынуждая их тем самым применять к себе силу. Он входит в помещение первым как раз в тот самый момент, когда Чонин застегивает пуговицу на рукаве рубашки. Должно быть, Чеён только что брала у него свежую кровь. Он топчется на месте и, подталкиваемый в спину нетерпеливым дисциплинированным солдатом, медленно опускается на свое привычное место, продолжая обдумывать разговор с Джису накануне вечером. Что с ним будет, скажи он правду? Чонгук, проанализировав все, пришел к однозначному выводу, что хуже, чем от кимовой крови, ему быть уже не может. Все повторяется. Монотонные манипуляции, обездвиживание, прощупывание вены на локтевом изгибе, безболезненная инъекция, тишина, пустота, тьма. Окончательно убедившись, что надежды нет и быть не может, невзирая на свежесть крови, день недели и на само чонгуково настроение, он переживает очередную смерть внутри себя, прежде чем его глаза раскрываются, а сознание наполняется множеством звуков, запахов и зрительных образов. Его глаза продолжает раздирать ледяная мутная жидкость, окутывавшая его на протяжении всего пребывания в другом мире, и на первых порах после пробуждения Чонгук действительно понимает, для чего ему привязывают руки. Если бы не ремни, удерживающие его до предела напряженные и с ярко выступившими пульсирующими венами руки, он бы в безумном порыве просто-напросто выцарапал себе глаза. Чонгук впивается ногтями в подлокотники, подается вперед и ловит с Кимом зрительный контакт. С его нижней губы тонкой ниточкой свисает прогорклая омерзительная слюна, зрачки неестественно расширены, дыхание рваное и поверхностное, но он сидит расслабленно, его ресницы не дрожат, он уговаривает себя перестать трястись хотя бы на минуту и ищет внутри себя силы, чтобы выдержать, и не отвести взгляд первым. Глаза у Чонина печальные, холодный фиолетовый цвет радужек лишь добавляет взгляду враждебности и отрешенности. Но этот человек здесь всё. Его слово истина, не подлежащее обсуждению, оно неоспоримо и непоколебимо. Ким Чонин здесь Бог. Время для них двоих замирает, напряжение возрастает. Ким из всех сил сдерживается, чтобы не спросить вслух раздражающее его «ну что?», его нижняя губа вздрагивает, совсем незаметно, но для Чонгука этого достаточно. С него достаточно. Его губы раскрываются, и он с ликованием в сердце отмечает, как Чонин напрягается и делает над собой усилие, чтобы сохранить перед подчиненными надломленную невозмутимость и продолжать оставаться на месте. «Если бы кто-то хотел уничтожить то, что сильнее и могущественнее его в миллионы раз, до чего нельзя дотянуться, что нельзя победить? Что бы он делал?» «Он бы нашел его слабое место и бил по нему». — Я его видел, — хрипло произносит Чонгук, непроницаемо глядя снизу вверх в чужие, наливающиеся слезами глаза.