Хроники Акаши

Чонгук уже давно потерял счет времени. Его дни как под копирку похожи друг на друга: сон, прием пищи, вечерние посиделки с Джису и ежедневное общение с Ким Чонином; с одной лишь маленькой поправкой в этом расписании: засыпает он с трудом и ненадолго, просыпаясь по несколько раз за ночь от собственного крика или от того, что у него першит в горле и нечем дышать, и почти ничего не ест, не имея возможности избавиться от тленного привкуса во рту, а если все же заставляет себя есть через силу — его выворачивает наизнанку до полнейшего опустошения желудка. Но даже не это доставляет Чонгуку наибольший дискомфорт. Что бы он ни делал, как бы ни пытался взять себя в руки и расслабиться — он ни днем, ни ночью не может согреться. Каждый день он рассказывает Чонину про его несуществующего соулмейта, и делает это настолько правдоподобно и естественно, что сам начинает верить в свои рассказы. Он вспоминает картинки из рекламных буклетов, виды и пейзажи из просмотренных художественных фильмов и документальных телепередач и, подробно описывая их Киму, сочиняет истории якобы из их прошлых жизней, с хладнокровным триумфом отмечая про себя, что тот верит каждому его слову. Человека очень легко заставить поверить в ложь, если ты говоришь ему то, что он хочет услышать. Он добился привилегированного к себе отношения уже на вторую неделю, заявив охране, пришедшей за ним утром, что у него болит голова, и он не может подняться с постели, после чего его оставили в покое на целые сутки. Три раза за день к нему приходила Чеён, измеряла температуру тела и приносила обезболивающие и спазмолитики, чтобы Чонгука ничего не беспокоило. На все вопросы и предложения Кима об особых пожеланиях Чонгук отрицательно мотает головой, уверенно заявляя о том, что у него все есть, и никогда ничего не просит сам, ставя этим властного и влиятельного Чонина в немалое замешательство. — Я назначил тебе личную охрану, — радостно заявляет Ким и, отмечая недоумение на лице Чонгука, добавляет: — Я подумал, что ты захочешь выходить во двор, дышать свежим воздухом, или там, не знаю, заниматься физическими упражнениями. Здесь-то негде, — виновато улыбается Чонин, поправляя идеально завязанный галстук. — Они полностью в твоем распоряжении и будут выполнять любые твои поручения, естественно, в пределах разумного, но ты ведь у нас разумный мальчик. Чонгук не подает виду, не показывает эмоций, но он действительно рад такому подарку со стороны своего мучителя. Личная охрана, пусть даже беспрекословно подчиняющаяся Чонину — звучит лучше, чем просто хорошо. — Спасибо, — кратко благодарит Чонгук. Он взял себе за правило: когда дело касается его самого — он немногословен. — До завтра, Чонгук, — дружественно улыбается Ким на прощание, стоя в дверном проеме, и Чонгук так же искренне улыбается в ответ, но стоит Чонину скрыться за дверью, как уголки его губ медленно опускаются и улыбка с его лица моментально испаряется. Чонгук дожидается времени общего ужина, стоя около своих дверей и прислушиваясь к звукам извне. Примерно в шесть часов вечера он слышит сигналы открывающихся дверей соседних камер и понимает, что остальных пленных повели на ужин в общую столовую. Чонгук умывается холодной проточной водой из умывальника, руками смачивая волосы и пальцами зачесывая их назад, и несколько раз с силой стучит по своей двери, привлекая к себе внимание охраны. Как и было обещано, его новоиспеченная личная охрана без пререканий соглашается на его просьбу сопроводить его на ужин и на удивление даже не требует от него держать руки за спиной. Чонгук просит их не заходить с ним вместе и остаться в коридоре, все еще ожидая от обещаний Кима подвоха, но двое военных лишь синхронно учтиво кланяются Чонгуку, обещая ждать его у входа. Он заходит в шумную, заполненную разных возрастов, цветов кожи и телосложений людьми столовую, скользит равнодушным незаинтересованным взглядом по лицам заключенных, одетых в одинаковую темно-синюю одежду с белым штрих-кодом на груди, и неторопливо идет к витрине со скудным тюремным ассортиментом. Он берет из стопки один из подносов и лениво толкает его по металлической трассе, притворно увлеченно рассматривая емкости с дурно пахнущей едой, боковым зрением обращая истинное внимание к движению за своей спиной. — Я ждал тебя каждый день, — доносится до него голос, вызывая у Чонгука еле заметную ухмылку, которую никак нельзя заметить стоя позади него. — С ребятами поспорил на баунти, что тебя закрыли в изоляторе, не может же человек столько времени провести без еды, — говорит он так просто, будто общается со старым знакомым. — Только вот никак в толк не возьму, за что такую принцессу как ты могли там закрыть. Чонгук медленно оборачивается, сталкиваясь с наглым ехидным взглядом, который всем своим видом кричит о том, что все, кто попадается этому человеку на глаза в момент его недоброго расположения духа — здоровыми от него не уходят. Этот парень выглядит так же, как и при их первой встрече: надменный взгляд карих глаз, самодовольная кривая улыбка и новенькая свежевыстиранная тюремная роба с повязанной на поясе серой худи. — Ты со мной разговариваешь? — еле сдерживая смешок, серьезным тоном спрашивает Чонгук, притворяясь полнейшим дурачком. — А тут есть еще принцессы? — парень, крупнее Чонгука в плечах и выше почти на пол головы театрально оглядывается по сторонам и даже наклоняется, чтобы заглянуть под стоящие неподалеку столы. — Мне кажется, ты меня с кем-то перепутал, — спокойно отвечает Чонгук, мимолетно замечая, как на них обращено внимание практически каждого. — Нет, малыш, я тебя ни с кем не перепутал, — лицо напротив приобретает серьезный строгий вид, и голос становится на порядок ниже. Он делает два шага вперед, подходя практически вплотную, и говорит медленно, с расстановкой, наклоняясь к самому уху. — Знаешь, о чем я думаю, глядя на твой детский нецелованый ротик? — Чонгук нервно сглатывает, испуганно мотая головой. — Думаю о том, насколько глубокая у тебя глотка. Он отстраняется, чтобы насладиться произведенным впечатлением, но сделать этого не успевает. — Хочешь проверить, насколько? — спрашивает Чонгук, с вызовом выдерживая тяжелый взгляд. — Прямо сейчас? Он оставляет пустой поднос прямо на ленте и уверенным шагом направляется к выходу. Нет необходимости оборачиваться, чтобы понять, что парень следует за ним по пятам. Его взгляд цепляется за группу мужчин, сидящих ввосьмером за отдельным столом, которые, разинув от удивления рты и не моргая наблюдают за Чонгуком. Он обводит их всех быстрым оценивающим взглядом и понимает, что это они, замечая тонкие серебристые браслеты, подобные тому, что носит он сам, на левых запястьях у каждого из сидящих. Чонгук толкает маятниковую дверь вперед, выходя в коридор первым, и двумя короткими предложениями объясняет двум парням, что им предстоит сейчас сделать. Дерзкий паренек, не успевая опомниться, падает на колени, получив удар под колено носком военного ботинка. Солдаты заводят его руки за спину и, удерживая на полу силой, поднимают вопросительный взгляд на Чонгука, ожидая последующих инструкций. — Что происходит, ты, мелкий сучёныш, — шипит он, брызжа слюной, и неистово вырываясь в попытке освободить свои руки. — Ты не понимаешь, с кем ты связался, поверь, спрятаться здесь от меня не удастся. Отпустите меня, я плачу здесь каждому, вы, куски военного дерьма! Чонгук весело усмехается, наклоняется вперед, и отвязывает с его талии широкую просторную худи, ради которой он сюда пришел. — Не думаю, что мы когда-нибудь еще встретимся, — тихо говорит он, склоняясь к самому уху. — И ты проспорил своим друзьям баунти. Он кивает парням в форме, чтобы те отпустили его, и не спеша идет по коридору, на ходу натягивая на себя мягкую теплую худи, пряча ладони в слишком длинных рукавах, а голову в капюшоне, ощущая разливающееся по телу долгожданное приятное тепло и не переставая злорадно ухмыляться, слыша за своей спиной, как его охрана напоследок несколько раз метко бьет парня по печени, чтобы поумерить его пыл и слишком длинный язык.

*****

Тэхён отмечает в настольном календаре каждый прожитый день, напоминая себе, что время летит нещадно быстро, и времени на отдых или даже кратковременную передышку у него нет. Хосок и Намджун, изначально пришедшие в этот кабинет за Тэхёном, чтобы уговорить его присоединиться к ним за ужином, сейчас расслабленно сидят в креслах напротив него, молчаливо покусывают губы и чешут голову, в который раз не находя нужных аргументов, чтобы уговорить Тэхёна хоть немного подумать о себе и своем здоровье. На столе, освещаемом бледно-желтой настольной лампой разложен огромный технический чертеж здания, придавливаемый к столу пустыми чашками из-под кофе и с бесчисленным количеством нарисованных по всему чертежу красных стрелочек, крестиков и точек. Друзья, не вмешиваясь, наблюдают за тем, как Тэхён последние пятнадцать минут своей жизни бездумно наводит фломастером одну из стрелок, рискуя по итогу протереть кончиком маркера в бумаге жирную дыру. — Тебе пора сбавить обороты, — первым не выдерживает Намджун, мельком переглянувшись с Хосоком, который кратко кивает другу, соглашаясь с его словами. — Ты работаешь на износ. — Работа оценивается по результату, — не поднимая взгляда от разложенного на столе подробного плана здания тюремного блока, устало отвечает Тэхён. — Прошло больше месяца, а я до сих пор не достиг ни малейшего продвижения. — Ты смеешься что ли? — несдержанно восклицает Хосок, раздосадованно всплескивая руками. — Давай-ка я тебе напомню, что ты за последние три недели проехал по меньшей мере две тысячи километров, — начинает перечислять Хосок, демонстративно загибая на правой руке пальцы. — Наведался в два лагеря и успешно заручился их поддержкой, привез к нам восемнадцать новеньких соулмейтов, предоставив им кров и защиту, сдал, по меньшей мере, пол-литра собственной крови, благодаря которой уже минимум треть лагеря исцелена, и да, это еще не смотря на то, что ты пропадаешь по целым суткам каждые три дня, — загнув последний пятый палец, Хосок самодовольно скрещивает руки на груди, хмуро разглядывая невозмутимого Тэхёна, который от услышанного даже бровью не повел. Помогая другим, Тэхёну хотя бы на несколько мгновений удается отвлечься от внутренних переживаний, порадоваться за других людей и почувствовать себя хорошо, но по сравнению с тем, что Чонгук далеко, неизвестно где и непонятно в каком физическом и психологическом состоянии, все это кажется ерундой и незначительной мелочью. Пока он не разыщет Чонгука — он не сможет дышать полной грудью, есть, чувствуя вкус еды, спать, видя цветные сновидения и в принципе жить. Ему без особых усилий удалось попасть в чужие лагеря, безошибочно выдав себя за военного и представившись представителем своего отца, всего лишь упомянув его имя. Он встретился с лидерами: мужчиной средних лет и более молодой на вид женщиной, оказавшей Тэхёну недоверительный и холодный прием, не позволяя ему пройти внутрь лагеря и требуя изложить суть вопроса тет-а-тет за воротами. Тэхён нарочно долго выдерживал с ней зрительный контакт, разговаривая с ней о всякой несущественной ерунде по типу погоды или внезапно подскочившей цены на фруктовое мороженое, а затем, когда она привыкла к его внешности, попросил проверить его личные данные, с наслаждением наблюдая за тем, как та сперва меняется в лице и следом с неподдельным любопытством пристально долго изучает его взгляд живых тёмно-карих глаз. Тэхён выпускает из пальцев красный фломастер, которым он отмечает все существующие входы, лифты и лестницы здания, устало опускает веки и откидывается на спинку кресла, не позволяя себе расслабиться морально, только физически, на одну минуту, не более. — Я был везде, обшарил каждый квадратный метр территории, каждую доступную и недоступную камеру, изоляторы, комнаты отдыха, столовые. Я не смог попасть только в одно крыло на четвертом этаже, возле которого выставлена отдельная охрана. Если Чонгук находится там — то он за той металлической решеткой, ведущей в это крыло. Судя по плану здания, это около двух сотен квадратных метров территории, я обвел это место красным, и стараюсь каждую свободную минуту думать только о том, как туда попасть. Но что, если его там нет? — Тэхён наклоняется вперед, ставит локти на стол и обхватывает руками голову. — Его могли увезти оттуда, его могли спрятать, да вообще могли вывести из страны! — он до боли сжимает волосы, а затем, отпустив их, трет подушечками ладоней глаза. — На кой чёрт существует эта якобы связь между нами, если она проявляется только когда он близко? Почему на расстоянии я ее не ощущаю, почему я не могу его чувствовать? Я даже не уверен, что он жив, потому что я не чувствую этого. Тэхён открывает глаза, чтобы вопрошающе посмотреть на друзей и получить от них ответ, который они, при всем своем желании, не способны ему дать. Намджун опускает глаза на сложенные в замок на коленях руки, а Хосок задумчиво трет лоб, отводя взгляд в сторону, потому что ему меньше всех здесь есть, что сказать о связи между соулмейтами. — Я должен работать, — спокойно добавляет Тэхён, возвращая внимание разложенному на столе ватману и давая друзьям понять, что он хочет побыть один.

*****

— Чонгук, Чонгук! — Джису истерично трясет парня за плечи, вырывая из очередного кошмара. — Просыпайся, прошу тебя. Ты опять кричал во сне и задыхался. Девушка наощупь в полумраке отыскивает стоящую у кровати бутылку с водой и, открутив крышку, протягивает ее парню. — Вот, выпей немного воды, — говорит она значительно тише, чувствуя, как Чонгук дрожащими руками принимает из ее рук бутылку. — Прости, я не хотел тебя напугать, — сорванным от продолжительного крика голосом произносит Чонгук, делая маленькие глотки чистой, но по вкусу кажущейся грязной болотной воды. Его организм постепенно перестает справляться с получаемой нагрузкой. Его кровь за день не успевает очиститься от чужой, из-за чего в момент самого уязвимого состояния сознания — во сне, он проваливается во мрак, а возвращаясь в реальность, не сразу понимает, что было сном: то состояние или это, и чья душа мертва на самом деле — соулмейта Чонина или душа его Тэхёна. Чонгук приподнимается на локтях, чтобы рассмотреть горит ли в коридоре свет и насколько ярко, для того чтобы примерно понять который сейчас час. Девушка, занимая кровать у противоположной от него стены, уже не в первый раз остается ночевать у него для того, чтобы в случае чего разбудить, подать воды или просто отвлечь после очередного кошмара разговорами ни о чем — о прошлой беззаботной жизни, о мечтах и планах на будущее, которые теперь отложены в долгий ящик. Он делает еще несколько глотков, смягчая першение, отдает Джису бутылку и судорожно кутается в тонкое одеяло, которое не способно его согреть. Пальцы на его руках и ногах всегда холодные, как лед, мышцы всего тела зябко дрожат, будто он находится не в помещении, в котором не менее двадцати пяти градусов тепла, а в морозильной камере шоковой заморозки. Чонгук с горечью понимает, что заснуть в таком состоянии ему удастся еще не скоро, а если время уже близится к утру, то следующий день покажется ему адом на Земле. Он старается не смотреть на подругу, всячески избегая повторных нравоучений с ее стороны относительно его глупого по ее мнению поведения. «Когда он узнает, что ты его обманываешь, а он узнает это непременно, то он не пощадит тебя, как бы сейчас хорошо к тебе ни относился». Чонгук непроизвольно ежится, натягивая одеяло по самую шею. Ким Чонин в любом случае его не пощадит, и малышка Кэт наглядный тому пример. Но если Чонгук хотя бы не попытается ему противостоять — он никогда себя за это не простит. — Можно лечь с тобой? — робким шепотом спрашивает Джису, продолжая сидеть на краю его кровати. Глаза у обоих привыкли к темноте, и благодаря тусклому ночному свечению из-за дверной решетки, не составляет труда различать контуры лица и даже мелкую мимику. — Можно, — спокойно отвечает Чонгук, тут же отодвигаясь под самую стену и приподнимая край своего одеяла, чтобы впустить к себе девушку. Джису немедля скидывает с ног балетки, забирается на кровать и ложится вплотную к Чонгуку, обнимая его одной рукой поперек груди и укладывая на его плечо голову. Тепло человеческого тела, как ни странно, помогает побороть озноб. Он некоторое время не дышит, боясь потревожить девушку движением грудной клетки, но затем делает глубокий вдох и, чувствуя как она, также боясь его обременить, держит голову практически на весу, кладет ладонь на ее затылок и, мягко надавливая, заставляет лечь нормально и расслабиться, непроизвольно поглаживая и перебирая пальцами густые темные волосы. Джису блаженно закрывает глаза и обмякает, впервые чувствуя себя в этом месте по-настоящему защищенной. Если бы она только знала, как помочь этому парню, к которому она за короткое время так сильно привязалась, она бы сделала всё, что в ее силах, чтобы его спасти. Однажды она оставила Тэхёна, а теперь все указывает на то, что скоро ее оставит Чонгук. — Ты мне напоминаешь одного человека, — еле слышно говорит она, продолжая лежать с закрытыми глазами и ощущая, как дыхание парня постепенно становится размеренным, дрожь отступает, заменяясь полным расслаблением. Рука, поглаживающая ее волосы, замирает. — Хорошего, я надеюсь? — шутливо интересуется Чонгук, сонно улыбаясь и продолжая ненавязчиво перебирать волосинки на чужой макушке. — Ужасного, — так же шутливо отвечает она, обнимая его крепче и заставляя этим жестом Чонгука улыбнуться шире и более искренно.

*****

ODESZA — Falls (Reprise) (feat. Sasha Sloan)

— Опять не спишь? — с укором спрашивает Хосок, подавая Тэхёну пластиковый стакан с ароматным, но весьма подстывшим кофе. Подстелив под зад для мягкости джинсовую курточку, Тэхён сидит на капоте машины, в полном одиночестве и наедине со своими мыслями. Сегодня был очередной тяжелый день, о котором Тэхёну некому рассказать, а буквально через несколько часов ему выезжать на работу, поэтому идти в пустующую комнату ради сна попросту не имеет смысла. — Если не ожидал меня здесь найти, зачем принес два кофе? — спрашивает он в ответ, усмехаясь уголком губ и принимая из рук друга некогда горячий напиток и сразу же делая большой глоток. Кофе крепкий, но сладкий. Тэхён бы положил меньше сахара, но он благодарен другу за заботу, поэтому с удовольствием отхлебывает еще раз, не подавая виду и не высказывая по этому поводу претензий. — Не завтракаешь, не ужинаешь, уверен, что почти никогда не обедаешь. А теперь и спишь по несколько часов в сутки, — нравоучительно бурчит Хосок, запрыгивая на капот машины к Тэхёну и доставая из валяющейся на капоте пачки сигарету. Оправдываться бессмысленно, потому что это чистая правда. Тэхён спит урывками, иногда отключаясь прямо в машине, за столом или даже принимая душ, ест редко, зачастую заглушая голод чашкой кофе или сигаретой, и почти все свободное время проводит в одиночестве, вдали от друзей, которые могли бы читать ему нотации, как сейчас это делает Хосок. Тэхён устало кладет голову на хосоково плечо и закрывает глаза. Вокруг тихо и спокойно, лагерь давно погрузился в безмятежный сон. Кажется, сейчас только им двоим некуда податься. Они единственные души, которые находятся здесь без пары. Сквозь медленно наплывающую дрему он ощущает невесомое прикосновение губ к волосам у своего виска, приоткрывает веки и сонно моргает. Тэхён бы солгал, сказав, что это застало его врасплох. — Прости, я не хотел тебя разбудить, — шепчет Хосок чуть отстраняясь, но продолжая подставлять свое плечо под чужую голову в качестве опоры. Тэхён, ничего не отвечая, выравнивается, поднимая голову, расправляет плечи и всматривается в темные печальные глаза напротив, наполненные тоской, грустью и нерастраченной нежностью. — Ты мой друг, Тэхён, — еле слышно произносит Хосок, а Тэхён мысленно просит его замолчать и не делать ему больно, не делать еще больнее. — И я ценю и дорожу твоим ко мне отношением, — Хосок откашливается, а Тэхён виновато поджимает губы. У него просто не осталось сил оттягивать этот момент и продолжать избегать этого неминуемого разговора. — Просто ты должен знать, что если вдруг что-то случится с Чонгуком, если произойдет что-то непоправимое, если вдруг случится так, что он не найдется — я всегда буду рядом с тобой. До самого конца. Тэхён в растерянности приоткрывает рот, но сказать ему нечего. Хосок сидит близко, Тэхёну отчетливо слышно его сбитое напряженное дыхание. Он смотрит в глаза, долго, пронзительно, а потом переводит взгляд на губы и начинает нерешительно приближаться. Медленно, давая Тэхёну десятки возможных путей для отступления — убежать, оттолкнуть, отвернуться, ударить. Но Тэхён не отстраняется. Хосок являлся для него тем единственным человеком, который с первой минуты их знакомства всегда был рядом, помогал и поддерживал, не требуя ничего взамен. Если бы не он, они с Чонгуком не дошли бы туда, где они в итоге оказались, и не хосокова вина, что Тэхён не сумел все сохранить, не сумел сберечь. Хосок без колебаний согласился на тэхёнову просьбу выступить на церемонии в роли предназначенного соулмейта Чонгука, прекрасно осознавая неизбежные для себя последствия, отказался от собственной личной жизни в угоду их с Тэхёном счастливого совместного будущего, бросил работу и всякую надежду отыскать в этом мире свою родную душу, будучи прикованным к этому месту после того, как его, как и братьев Чон, объявили жертвой, погибшей при пожаре. Тэхён до конца своей жизни перед Хосоком в долгу. Он должен, он просто обязан ему этот поцелуй. Хосок касается чужих губ своими сухими губами неуверенно и неумело. У Тэхёна кружится голова от осознания того, что Хосок именно по его вине в своей жизни еще ни разу не целовался. Он решительно поворачивается к нему в полоборота и, придерживая ладонью за шею и одобрительно притягивая ближе, первым начинает по-настоящему его целовать. Хосок на вкус горький после выкуренной недавно сигареты и приторно сладкий после выпитого переслащённого кофе, целуется чересчур мокро, его губы слишком мягкие. Другие. Чужие. Тэхёну некомфортно, но ему ведь и не должно, этот поцелуй не для него, он для Хосока. Хосок от неожиданности происходящего теряется, не зная, куда деть руки, ему хочется прижать Тэхёна к себе, зарыться пальцами в его волосы, погладить, пробуя на ощупь его бархатную кожу, взять за руку, не по-дружески, а так, как бы взял его за руку Чонгук — переплетая пальцы. Ему стыдно за свои мысли и не стыдно одновременно. Он еще тысячу раз будет жалеть об этом, размышляя над тем, что однажды ему придется смотреть Чонгуку в глаза, и что будет правильным решением рассказать ему об этом, приняв удар и вину на себя, зная, что Тэхён будет корить себя за этот порыв, но Хосок никому никогда не расскажет. Этот урванный у судьбы момент — подарок, которым он не намерен ни с кем делиться. И сейчас не имеет никакого значения, что это больше никогда не повторится. Хосок замирает, нехотя отрываясь от теплых влажных губ первым, приоткрывает веки, наблюдая из-под ресниц за тем как сбито и тяжело дышит Тэхён, и в последний раз смыкает губы на тэхёновых приоткрытых губах, будто прощаясь, и с неумолимым желанием запомнить это на всю оставшуюся жизнь. — Прости меня, — виновато произносит Хосок, напряженно сжимая пальцы в кулаки, все еще не имея представления о том, куда ему деть свои руки. Меньше всего на свете он хочет потерять доверие и дружбу этого человека, он столько вложил в нее и так ею дорожит, что мир без Тэхёна мерещится ему беспросветной тьмой. — Тебе не за что извиняться, — хрипло шепчет Тэхён, скользя пальцами по щеке, успокаивая. — Это я тебя поцеловал. Он убирает руку с чужого лица и кладет ее на капот, перенося на нее вес тела. Тэхён не ожидал, что будет настолько неловко и боится думать над тем, что теперь будет дальше. Но он уверен в одном — если ему придется сказать вслух о том, что этот поцелуй ничего не значит — он сделает это без промедлений. — Я извиняюсь вовсе не за поцелуй, — грустно улыбается Хосок. Его глаза блестят от возбуждения и жажды продолжения, щеки пылают румянцем, сердечный ритм участился, а дыхание сбилось вкрай. — Я извиняюсь за то, что он мне понравился.