Хроники Акаши

Чонгук заходит в их с Тэхёном спальню, закрывает за собой дверь и тяжело выдыхает. Ему уже не хватает Тэхёна, и покалывание на кончиках пальцев, где совсем недавно была его рука — неопровержимое тому доказательство. Внутри комната оказывается довольно большой, просторной и светлой, намного больше той, где они жили до этого. В глаза сразу бросается большое, на половину стены окно с выходом на балкон. За матовым молочным тюлем, мирно покачивающимся от проникающего через приоткрытую балконную дверь ветра, Чонгук обнаруживает открывающийся вид на молодой яблоневый сад. Он проходит в ванную комнату, и впервые за все это время, подойдя к раковине, смотрит на себя в зеркало. Но себя в нем не узнает. Когда Тэхён сказал ему, что он выглядит уставшим, Чонгук думал, что тот преувеличивает. Но Тэхён, по всей видимости, сильно преуменьшал. Все что он видит в отражении — тень самого себя: тусклые безжизненные глаза и волосы, бледная, с глубоко пролегшими черными пятнами под глазами кожа, впалые щеки и глазницы. Смотреть откровенно страшно. Он пускает набираться в ванную воду, добавляет ароматную фруктовую пену, чтобы хоть отдаленно почувствовать комфорт домашней обстановки, и чтобы зря не тратить время в ожидании, два раза чистит зубы своей зубной щеткой. Затем стягивает с себя ненавистную, пропитанную тюремным запахом одежду и отшвыривает ногой в самый угол комнаты — больше он ее не наденет. Медленно забирается в ванную и долго сидит в высокой пене, прислушиваясь к тому, как лопаются ее пузырьки и приходя в себя после всего пережитого. Но как бы изначально он наивно ни тешил себя надеждой, ванна не помогает расслабиться полностью. Горячая ароматная вода очищает только кожу, его душа остается запачканной и продроглой, пронизанной мраком, болью и ощущением смерти чужой души. Впервые за проведенные недели в неволе Чонгук хочет проявить свою слабость и высказать вслух обо всей боли, что поселилась в душе и накрывает каждый раз, когда сознание переходит в состояние покоя. Открыться перед Тэхёном. Но не потому, что больше не перед кем, а потому что слабость — это оружие, которое можно использовать против человека, и вручать его можно лишь избранным, тем, кто по назначению им никогда не воспользуются. Чонгук съеживается от внезапной мысли о том, что эту ночь они будут спать с Тэхёном в одной постели. Джису почти каждую ночь будила его, вырывая из кошмаров, в которых он тонул, задыхался и кричал до срыва связок. Тэхёну нельзя этого слышать, нельзя видеть его таким: для него это будет слишком тяжелое испытание. Чонгук сползает по стенке ванной и ныряет под воду. Не легчает. Обтерев кожу и волосы мягким ворсистым полотенцем, Чонгук достает из тэхёнова комода его вещи, прижимает их к лицу, внюхивается в родной запах настолько глубоко, насколько позволяют легкие, надевает футболку и штаны, которые, кажется, на несколько размеров больше необходимого и в растерянности замирает. Он так долго находился взаперти в ограниченном пространстве, что теперь, когда он может чувствовать себя свободным и принадлежащим только себе, он ощущает лишь неуверенность и боязнь открытого мира. Если ещё каких-то полчаса назад он был готов самостоятельно пойти в общий зал, чтобы увидеть брата и друзей, по которым он безумно соскучился, то этого желания больше нет. Чонгук обессиленным шагом шаркает к кровати, откидывает покрывало, ложится в постель и пытается уснуть, чтобы время до ужина прошло для него незаметно. Просыпается он резко, от негромкого, но настойчивого хрипловатого «Чонгук», открывает глаза и, задыхаясь от страха, едва не вскрикивает, столкнувшись взглядом с темнотой. Чувствует сбоку копошение, тяжелые босоногие шаги по полу и клацанье выключателя, благодаря которому комнату заливает яркий искусственный свет. Оказывается, за окном уже ночь, и Тэхён всё это время спал рядом. А Чонгук, видимо, его разбудил. Не удивительно. — Что случилось? — испуганно спрашивает он, когда тот обходит кровать и подходит вплотную. — Это ты мне скажи, — Тэхён настороженно вглядывается, а затем, не дожидаясь ответа, отходит к низкому столику у окна и наливает из графина полный стакан воды. — Ты стонал во сне. Надо же, даже не кричал. Что ж, спасибо и на этом. — Может, мне ты снился, — неуверенно бормочет Чонгук, принимая стакан и большими глотками, несмотря на першение в горле, опустошая до самого дна. Эта новая мания дышать во сне ртом не дает спокойно спать, нормально глотать и вообще существовать. — Ага, я так и подумал, — зло отвечает Тэхён, забирая пустой стакан и возвращая его на место. — Что там происходило? Я думал, что твоё состояние и внешний вид связаны с тем, что ты недоедал, что мы были далеко друг от друга, что ты находился взаперти в плену, но я вижу, что это что-то другое, — он возвращается и садится рядом. — Расскажи мне. Что там было? Чонгук тяжело сглатывает и интуитивно отодвигается к самому изголовью кровати, отводя взгляд. — Ничего. — Ты правда думаешь, что после твоего «ничего» разговор будет закрыт? — Тэхён вдыхает, подавляя в себе желание налегать с расспросами слишком напористо. — Я спрошу еще раз. Что там происходило? Чонгук поднимает глаза и повторяет более уверенно, даже зло: — Ничего. Неверный ответ. — Я ведь могу пойти и расспросить обо всем Джису, но я не делаю этого только потому, что хочу узнать все лично от тебя. Пожалуйста. Расскажи мне. — Ты не поймёшь, Тэхён, — Чонгук заглядывает в тэхёновы черные глаза и с трудом перебарывает в себе неуместный порыв невесомо провести по его коже кончиками пальцев. — И я не хочу, чтобы ты понимал. Разговор сдвинулся с мертвой точки, это уже не «ничего». Тэхён двигается ближе и накрывает горячей ладонью холодные чонгуковы пальцы, через прикосновение ощущая крупную неуемную дрожь в его теле. — Продолжай, я пойму всё. — Ну, — нехотя тянет Чонгук, прикусывая губу. Он не хочет разговаривать об этом с Тэхёном, и делает это сейчас только из-за того, что несколькими часами ранее сам просил его не хранить друг от друга секретов. — Тогда представь, что я умер. — Тэхён предсказуемо хмурит брови. — Представил? Но только представь, что умерло не мое тело, а моя душа. Что я перестал существовать, что я никогда не буду рожден вновь, что мы больше никогда не встретимся. Представил? — голос Чонгука надламывается, Тэхён часто моргает, будучи не в состоянии даже теоретически такое себе возомнить. — Ты не можешь такого представить, — уверенно заявляет Чонгук, беззлобно ухмыляясь. — А я это чувствовал. Я так часто чувствовал это в своей крови, что я уже даже не понимал, не мог разделить чужие ощущения и свои. Я очень часто думал, что это я потерял тебя. Это оказывается намного проще, чем Чонгук себе представлял. Он рассказывает Тэхёну всё, о своем плане, об обмане, о регулярных пытках, не боясь показаться слабаком, о том, что он видел смерть, и что смерть стремилась забрать его самого и все его лучшие воспоминания себе, не перенося вмешательства. Вместо слов утешения, Тэхён молча притягивает Чонгука к себе и сажает к себе на колени, обнимает, не вкладывая силу, утыкается носом в грудь и отчетливо слышит, как волнительно трепещет родное сердце. Все мысли заполняются новым планом по возвращению в тюрьму ради мести. Плевать на то, что отец не знал, чьего соулмейта он мучает. — Сожгу их живьём, — не осознавая этого, вслух говорит Тэхён. — Кого их? — Всех, кто к этому причастен. Каждую суку. — Нет, — Чонгук мотает головой, обнимая его за шею и приподнимая лицо, чтобы заглянуть в глаза. — Ты ничего не будешь делать. Не порти свою карму, они этого не стоят. — Тебя так волнует моя карма? — грустно усмехается он. — Все поступки записываются, и всё, что не возвращается к нам при жизни, обязательно отразится на следующей. Думаю, в конечном итоге это и становится основной причиной тому, что души погибают. Тэхён, пообещай мне, что никому не причинишь вреда. Боль, причиненная другому человеку, никогда не сделает тебя счастливее. — Хорошо, отрежу пару пальцев на руке, — бурчит в чонгукову ключицу, все еще на полном серьезе представляя себе это. — Нет. — Ладно, отрежу один, — обиженно бормочет Тэхён, и Чонгук ощущает кожей появившуюся на его лице улыбку. — И даже разрешу выбрать какой. Тэхен идёт на компромисс с Чонгуком, кармой и своей совестью, но мысли о полном помиловании категорически не допускает. — Мне все равно это не поможет, — тихо шепчет Чонгук, перебирая пальцами мягкие завитки волос на висках. — А что поможет? — тут же, с надеждой услышать конкретный и желательно реализуемый ответ интересуется Тэхён, непроизвольно поглаживая чонгуковы бедра. — Ты. Одно короткое слово, шепотом сорвавшееся с чонгуковых губ, отражает и несет в себе всю сложность и одновременно всю простоту вселенной, в которой они существуют, однажды отыскав друг друга, и продолжая это делать вопреки всему. — Хочу тебя почувствовать, — добавляет он уверенно, прижимаясь своим лбом к его, и всем весом наваливаясь на оторопевшего от неожиданного заявления Тэхёна, который едва успевает упасть назад на локти. — Ты уверен? — уточняет он на всякий случай, невольно приковывая взгляд к идеально очерченным приоткрытым губам, изначально не планируя в ближайшие дни настаивать даже на поцелуях. — Я уверен. Тэхён выходит из оцепенения почти сразу, выпрямляется и подхватывает губами чонгукову нижнюю губу, проводит по ней зубами и языком и, уловив сдавленный низкий стон на выдохе, начинает целовать настойчиво, впиваясь по-хозяйски жадно; неторопливо пробираясь ладонями под футболку, поднимаясь вверх по спине и гневно выдыхая в губы, проводя кончиками пальцев по выпирающим позвонкам и следом, пользуясь тем, что поцелуй на мгновение прерван, нетерпеливо дергая края футболки наверх, срывая ее. — У меня одно условие, — говорит он тихо, отрываясь от влажных приоткрытых губ и требовательно и бескомпромиссно заглядывая в глаза. — Потом мы пойдем на кухню и покормим тебя. Он дожидается от Чонгука убедительного согласного кивка и, опираясь одной рукой о кровать, а второй поддерживая его за поясницу, перекидывает его с себя на постель, а сам встает с кровати и направляется к выходу, чтобы выключить свет. — Не надо, — просьба прозвучала более жалобно, чем он бы хотел, и это не осталось незамеченным. Уговаривая себя промолчать и не поддаваться вспышке ярости после услышанного, Тэхён бьет пятерней по выключателю и сразу же отходит к противоположной от кровати стене, чтобы включить тусклый ночной светильник, предназначенный для освещения комнаты теплым рассеянным светом. Не отрывая взгляда, Чонгук следит за тем, как Тэхён плотно закрывает окна, через которые в комнату всё равно не попадает ничего кроме разогретого за день душного воздуха, который в скором времени и так здесь окажется в дефиците; затем выставляет на сенсорной панели управления климатом помещения более интенсивное кондиционирование и возвращается в постель, аккуратно ложась между чонгуковых ног, нависая над ним на вытянутых руках и внимательно рассматривая его лицо. — Меня не было всего пару минут, а ты опять дрожишь. Чонгук жмурится, закрывает лицо ладонями и крупно вздрагивает всем телом, его ведёт, а в голове разносится глухой звон, как от удара колокола. — Что такое? — обеспокоенно спрашивает Тэхён, наклоняясь ниже, ладонью накрывая его руку и пытаясь отвести её от лица. — Какое-то странное дежа вю, — шепчет он неразборчиво, убирая от лица руки, приоткрывая глаза и вглядываясь в бездонные чёрные омуты. — Настоящее. — Настоящее дежа вю? — более расслаблено мурлычет он, покрывая невесомыми поцелуями скулы, щёки и подбородок. — А разве оно бывает не настоящее? — Настоящее не потому, что мне кажется, будто я уже слышал подобное, — поясняет Чонгук, отрывисто дыша от дразнящих ласковых прикосновений. — А потому, что я уверен, что уже слышал это от тебя. Даже интонация та же самая. — Не припомню, чтобы говорил тебе такое прежде. — Это было давно, кажется. Не в этом мире, — произносит он смущенно, понимая, насколько должно быть нелепо и безумно это звучит. Но Тэхён на это лишь криво самодовольно усмехается, склоняясь ниже и ведя губами по горячей пульсирующей шее, вдыхая запах кожи и языком пробуя на вкус, а свободной рукой сжимая штанину на чужом бедре, теснее прижимаясь пахом и через слои одежды наслаждаясь трением стремительно твердеющих от движения членов. — Тэхён, — зовет Чонгук на выдохе, теряя терпение от того, насколько Тэхён медлителен и осторожен в каждом движении и прикосновении. — Тэхён, — повторяет громче, привлекая, наконец, его внимание. — Не веди себя со мной так, как будто я больной. — Что не так? — со всем вниманием спрашивает тот, от непонимания замирая. — Я знаю, каким ты бываешь, и сейчас ты ведешь себя абсолютно по-другому, — говорит Чонгук, призывно проводя большим пальцем по припухшим тэхёновым губам. — Просто займись со мной сексом. Тэхён недоверчиво прищуривается, пытаясь понять, уж не с Джису ли он это обсуждал, но сразу успокаивается, вспоминая, что о нем они не разговаривали, и что источник познаний этой стороны тэхёновой личности у Чонгука совсем другой. — Знаешь, когда-то у людей это называлось «заниматься любовью». От искреннего удивления Чонгук озадачено вскидывает брови, повторяя услышанное в голове и пробуя новое выражение на вкус. Ему определенно нравится, как это звучит, и он абсолютно точно готов до конца своей жизни «заниматься любовью» с Тэхёном, но сейчас от него он этого не хочет, и тот сам понимает чонгуков настрой без слов, считывая все по недовольному затуманенному и не многозначному взгляду. Тэхён перекатывается на другой край кровати, изымая из верхнего ящика прикроватной тумбочки тюбик с остатками лубриканта, одним движением снимает с себя футболку и возвращается к Чонгуку, который глубоко дышит ртом и беспрестанно облизывает сухие губы; стягивает с него тонкие льняные штаны, усмехаясь тому, что под ними больше ничего нет и, скользя по телу жадным собственническим взглядом, переворачивает его на живот, открывая вид на рельефную спину и контрастирующую с широкими плечами узкую талию.

Kerli — Savages

Он усаживается верхом на его бедра и ведет ладонями по ровной гладкой коже, очерчивая пальцами контуры лопаток и пересчитывая подушечками пальцев позвонки; наклоняясь, поочередно и с садисткой чувственностью с языком выцеловывает ямочки на пояснице и, спустившись ниже и шумно выдохнув в ложбинку между ягодицами, вызвав этим волну мурашек и пробирающей до кончиков волос дрожи, будучи довольным собой выпрямляется. С возрастающим азартом сжимая пальцами и оглаживая упругие ягодицы, проводит большим пальцем между ними, испытывающе томно массируя и надавливая на тугие мышцы сухим пальцем, позволяя податливому телу привыкать к необычным и новым для себя ощущениям постепенно. Чонгук задыхается от осознания того, насколько эти интимные прикосновения приятны. Он нетерпеливо ерзает по постели, трется членом о чистые атласные, разогретые от жара собственного тела простыни, пачкая их смазкой, сжимает пальцами подушки и, не замечая того, мочит наволочки слюной, сквозь пелену впуская в сознание лишь один голос, который на уровне слышимости шепчет ему одно единственное слово «расслабься». Скользкий прозрачный гель с апельсиновой отдушкой легко тает на горячих пальцах, и вот уже в следующий момент Чонгук ощущает холодной спиной касание горячей груди, жар дыхания, властное смыкание челюстей в районе шейных позвонков и первый палец, без особого сопротивления проскользнувший внутрь и которого вполне хватило, чтобы заполнить собой полностью. Его сердце в бешеном ритме разносит на острые осколки ребра, а Тэхён аккуратно изымает палец, заменяя его следующим, более влажным и скользким, распределяя лубрикант по стеночкам и подготавливая место для двух пальцев. Чонгук понимает, что это только начало, что так надо, и что лучше не спешить во избежание неприятных последствий, но низ живота стягивает в узел, а длинные пальцы внутри, которых теперь два, двигаются мучительно медленно, доводя разум до исступления. Тэхён зарывается пятерней в его волосы на затылке, зачесывая их пальцами вверх против роста волос и натягивая на себя, заставляя Чонгука повернуть голову и выгнуться в спине; целует и вылизывает его рот, из которого от внезапно ускорившихся внутри пальцев вырываются несдержанные отрывистые вдохи, прижимает его всем телом к постели и громко выдыхает горячий воздух у самого уха. — Может, ограничимся этим? — нашептывает заботливо то, что, по сути, для обоих откровенный блеф, и на что без сюрпризов получает в ответ сиплое чонгуково «нет». Понимая, что так ему будет проще контролировать глубину и угол проникновения, Тэхён хватает одну из подушек у изголовья, и подкладывает ее Чонгуку под живот, приподнимая его за бедра для собственного удобства. Наспех вытирая влажные пальцы о штаны, стягивает их одновременно с бельем и небрежно отбрасывает на пол за ненадобностью, несколько раз проводит ладонью вдоль собственного ноющего от желания члена и, коленом разведя его ноги чуть шире, пристраивается сзади, упираясь взмокшим лбом в чужой затылок. — Только расслабься, — последнее, что слышит Чонгук перед тем, как Тэхён полностью заполняет его собой, но расслабиться по команде не получается: неприятные распирающие ощущения отдаются острым дискомфортом, каждый последующий даже краткий толчок заставляет собственные наспех растянутые мышцы пульсировать и посылать в мозг противоречащие желаниям команды сжаться. Он нечленораздельно мычит в подушку, хватаясь руками за простыни и готовясь терпеть, но Тэхён замирает, отвлекая, сжимает пальцами бока и успокаивающе шипит в линию роста волос на шее, что действует безотказно. Оба дышат наперебой громко, Чонгук, придавленный тяжестью чужого тела к постели и практически полностью обездвиженный, и Тэхён, ловящий яркие вспышки под веками от нестерпимого жара и узости, обволакивающей собственный член. — Тэхён, — еле слышно простанывает Чонгук, всецело одурманенный опьяняющими запахами тел, липкостью потной кожи и назойливой тяжестью внизу живота, словно находясь в состоянии бреда. — Двигайся. Зажги они сейчас возле себя спичку — она бы моментально погасла из-за отсутствия вокруг них кислорода. Чонгук первым нетерпеливо ерзает бедрами, на что Тэхён собственнически обхватывает левой рукой чужую шею, смыкая длинные пальцы на горле, а правой рукой ловит дернувшуюся чонгукову ладонь, накрывая ее и сплетая пальцы в замок. Короткие размеренные толчки, не принося желаемого удовлетворения, а лишь усиливая напряжение, быстро сменяются длинными, грубыми и глубокими. Стоит Тэхёну слегка приподняться и начать двигаться под другим углом, как приглушенные постанывания от перемешанной с наслаждением боли сменяются неконтролируемыми громкими стонами эйфории. Пространство искажается от требовательного чонгуково «ещё», становится густым и вязким, утробные стоны обоих глушатся ненасытными мокрыми шлепками, а доведенный до максимального предела ком неудовлетворения взрывается умопомрачительным оргазмом, разливаясь по телу долгожданным расслаблением. Слишком быстро и слишком ярко. Постепенно возвращаясь в реальность, Тэхён со всей осторожностью выходит из содрогающегося в мелких судорогах тела, ругая себя за излишнюю несдержанность и за потерю контроля. Он без стеснения проводит пальцами меж его мокрыми ягодицами, проверяя, нет ли там случаем крови, и с облегчением выдыхает, когда не обнаруживает ее следов на блестящих от смазки и спермы пальцах. — Всё хорошо? — до абсурда глупый вопрос, который не удается задать вслух без улыбки. Тэхён помогает Чонгуку повернуться к нему и лечь на спину, вытягивая из-под него испачканную семенем подушку и скидывая ее с кровати. — Не прислоняйся ко мне, я грязный, — усталым, но довольным голосом бормочет Чонгук, делая неуверенную попытку руками удержать Тэхёна над собой на весу. — Какой же ты у меня глупый, — улыбается тот в ответ и подтягивается к губам, нарочно плотнее соприкасаясь с кожей и вызывая во все еще не пришедшем в себя перевозбужденном теле легкое подергивание и невразумительное одобрительное мычание. Он убирает пальцами со лба прилипшую от пота челку, нежно и невесомо очерчивает контуры скул и линию челюсти, откровенно любуясь вспыхнувшим на щеках румянцем, опухшими от поцелуев губами, влажными ресницами и лениво моргающими блестящими глазами. — Сейчас мы отведем тебя в душ, а потом на кухню, чтобы покормить, — предвкушая бурную реакцию, полную недовольства, он, не давая возможности возразить на эти слова, накрывает его губы своими и целует далеко не нежно, давая понять, что никаких возражений принимать не собирается. Хитро ухмыляясь, сползает с Чонгука на пол, помогает ему встать с кровати на ноги и за руку ведет в душ, не включая в ванной свет, а оставляя дверь в спальню открытой, чтобы различать хотя бы силуэты друг друга. Они неприлично долго целуются под прохладными струями воды из тропической лейки, задыхаясь от нехватки воздуха, хихикают, намыливая друг друга горько пахнущим грейпфрутовым гелем для душа, а затем вытираются одним полотенцем на двоих. Тэхён делает всё от него зависящее, отгоняя от своего соулмейта всевозможные гнетущие мысли, ведет себя непривычно расковано и непосредственно, и Чонгук, замечая это, чувствует себя окутанным в тепло и уют, по-настоящему забывая и отвлекаясь от событий последних месяцев. — А мы точно можем сюда заходить? — крадучись заходя на огромную кухню вслед за Тэхёном, громким шепотом спрашивает он, хотя в этом нет никакой надобности, потому что на дворе глубокая ночь и поблизости нет ни единого человека. — Чимин оккупировал территорию и никого постороннего кроме дежурных сюда не пускает, но ты же не собираешься ему рассказывать? — округляя глаза в недоверительном жесте, таким же шепотом спрашивает в ответ Тэхён, взмахом руки предлагая Чонгуку залезть на островную кухонную поверхность. Он открывает одну из створок большого стального холодильника, осматривая содержимое полок и, достав из одного из ящиков крупный плод манго, направляется к мойке. Чонгук становится спиной к поверхности, подтягивается на руках и опускается на высокую столешницу рядом с парнем, не отводя внимательного взгляда от сосредоточенного на разделывании фрукта Тэхёна, и не забывая коварно отвлекать его поглаживанием носка кеда по бедру. Маленьким ножом для чистки овощей он разделяет одну часть манго на кубики и, едва сдерживая улыбку и сохраняя серьезное выражение лица от подобного умилительного флирта, Тэхён обхватывает один кусочек сочной мякоти губами и, встав между его ног, за футболку подтягивает к себе, чтобы без помощи рук передать ему в рот сочащийся по подбородку соком кубик спелого манго. — Когда ты сказал, что хочешь меня покормить, я думал, что ты будешь это делать хотя бы пальцами, — замечает Чонгук, игриво ухмыляясь и разжевывая мягкий сладкий кусочек. Если бы не зашитое мрамором строение кухонной стойки, он бы от удовольствия мотал в воздухе ногами. — Пальцами я тебя уже накормил, если хочешь, позже можем повторить, — между прочим произносит он, зажимая следующий кусочек между зубами и снова притягивая Чонгука за футболку, приближая к себе его голову. Чонгук закашливается, подавившись воздухом, и прежде чем коснуться его губ, и зубами забрать сладкое лакомство, с лукавым прищуром заглядывает в блестящие чёрные глаза. В той пресловутой тэхёновой выдержке, из-за которой Чонгук не раз сокрушался, считая себя слишком нетерпеливым, несдержанным и чересчур озабоченным в компании этого человека, больше не было никакой надобности. Сейчас Тэхён был настоящим, не скрывающим своих истинных желаний, чувств и эмоций. И он всегда был таким же, как и Чонгук, только в отличие от последнего, у Тэхёна слишком хорошо получалось скрывать эту часть себя ото всех. Тэхён отрезает один кубик фрукта для себя и исподлобья поглядывает на входную дверь, из-за которой поначалу доносится громкий заразительный гогочущий смех, а потом шаркающие шаги. — Мы, кажется, не единственные, кому сейчас не спится, — нараспев проговаривает Тэхён, самодовольно усмехаясь своим личным догадкам, которые вскоре оправдываются, когда на кухню вламываются перевозбужденные, взлохмаченные и подозрительно счастливые Сокджин и Намджун.  — Чонгук! — взволнованно вскрикивает Джин, подлетая к брату и крепко его обнимая. — Тэхён не разрешил к тебе заходить, чтобы ты отдыхал, — он отстраняется, чтобы окинуть младшего оценивающим взглядом. — Выглядишь паршиво. — Сокджин, не сейчас, — прочистив горло, отдергивает его Намджун, стараясь не пересекаться взглядом с Тэхёном, от которого ничего нельзя утаить. — Ты не видишь что ли? Они сейчас заняты. — О, извините, — бормочет он, переводя любопытный многозначительный взгляд от откровенно насмехающегося над сложившейся ситуацией Тэхёна на неожиданно смутившегося и покрасневшего до корней волос брата. — Мы просто хотели взять с холодильника водички. — Надеюсь, мы вас не оторвали от важных дел, — с явным подколом добавляет Намджун, без лишних слов крепко пожимая чонгукову руку в знак благодарности и торопливо выводя за талию своего парня прямиком из кухни. — Вы, как я вижу, тоже не с пробежки за водичкой зашли, — еле сдерживая смех, выкрикивает им вдогонку Тэхён, прежде чем за ними успевает закрыться дверь. — Что у Намджуна с глазами? Ты видел? — растерянно спрашивает Чонгук, оборачиваясь через плечо на закрытую дверь. — Его глаза стали прежними. — Ну… Если говорить кратко, то Намджун нашел способ очистить от этой отравы кровь, — поясняет Тэхён и тянется к родным губам с зажатым в зубах кусочком манго, но в последний момент обманным маневром прячет его у себя во рту и лениво и мокро целует, лишь через некоторое время языком передавая фрукт в качестве вознаграждения за поцелуй. — А раньше он это сделать не мог? — недовольно бубнит Чонгук себе под нос, тщательно пережевывая. Они продолжают свой ранний завтрак, и Тэхён рассказывает Чонгуку всё, что происходило за время его отсутствия. О решении раскрыть всем людям правду, о лекарстве, выработанном из его крови, о книгах, в которых раскрываются многие секреты мироздания, секреты, которые возможно до сих пор оставались бы тайной, если бы вселенная не показала Чонгуку правду и не открыла глаза на такие важные и сокрытые ото всех основополагающие вещи. — Знаешь, раньше я всегда считал, что ты моя движущая сила, — произносит Тэхён, стоя вплотную к Чонгуку и держа руки на его бедрах. — Но, как в конечном счете оказалось, всё было наоборот. Он вкладывает в это простое признание всю свою искренность, все чувства. С первого дня их встречи он боялся принимать Чонгука как равного себе по силе и ответственности, считая его не готовым ко взрослой жизни, слишком хрупким и требующим постоянной защиты и опеки. А на деле, он просто не давал ему возможности себя проявить. Если бы это осознание пришло к Тэхёну гораздо раньше, возможно, всё было бы проще. А может, только этот извилистый сложный путь и мог стать для них единственно верным. — Тэхён? — неуверенный оклик заставляет парня оторваться от подслащенных фруктовым соком губ и перевести взгляд на топчущегося на месте Минхо, дежурящего сегодня ночью на пункте пропуска. — Извините, что прерываю, — он смущенно закусывает губу и пятерней зачесывает назад волосы. — Но там к воротам подъехал какой-то человек, и в ультимативной форме требует личной встречи с нашим лидером. — Что еще за человек? — Я не знаю, кто это, никогда его не видел прежде, — Минхо запинается, вспоминая особые приметы внезапного ночного посетителя, и припомнив важную деталь, добавляет: — Но он приехал на твоей машине. Тэхён напряженно выпрямляется, что сразу же передается Чонгуку, который тоже садится ровнее, расправляя ссутуленные плечи. — Что нам с ним делать? Он сказал, что не уедет, пока не поговорит с главой лагеря. — Обыскать его у ворот, любой намек на оружие, если таковой имеется, изъять и провести в конференц-зал, машину отогнать на безопасное расстояние от лагеря и сжечь, — монотонно на одном дыхании проговаривает Тэхён и, проводив кратко поклонившегося дежурного нечитаемым взглядом, яростно выдыхает из легких весь воздух, когда они остаются одни. — По-хорошему он не понял, — зло цедит Тэхён, делая шаг в сторону, но Чонгук успевает ловким движением обхватить его талию ногами и зацепить их в замок, возвращая Тэхёна на место. — Тише, успокойся, — шепчет он, обхватывая его шею ладонями и заставляя посмотреть в глаза. — Всё хорошо. Он приехал сюда из-за меня. — Мозги ему вышибу, — шипит Тэхён, зажмуриваясь, и отказываясь смотреть в чонгуковы глаза из-за переполняющего и испепеляющего внутренности чувства глубочайшего стыда. — Прости меня. Тэхён сам не знает, за что именно просит прощения. То ли за свою кровную связь с этим монстром, то ли за то, что не пристрелил его еще днем, когда была возможность это сделать, чтобы Чонгук сейчас, только-только начавший приходить в норму и чувствовать себя спокойным и защищенным, не возвращался в состояние уязвимости. — Я кое-что ему обещал, — тихо объясняет Чонгук, пальцами пробираясь в густые волнистые волосы и массируя Тэхёну голову, стараясь отвлечь от горьких мыслей. — Что-то, что не смогу выполнить. — Он и пальцем тебя не тронет, — уверенным тоном обещает Тэхён, заметно расслабляя сознание от заботливых чонгуковых прикосновений. — Он несчастный человек, Тэхён, не держи на него зла, — говорит Чонгук не ради оправданий Кима, а ради душевного равновесия своего соулмейта. — Я даже представить не могу, как бы я существовал в мире, в котором бы не было тебя. — Перестань его оправдывать, — вздыхает он с тяжестью и, взяв Чонгука за руку, помогает ему спрыгнуть на ноги. — Идем. — Что? Вместе? Он же хотел личной встречи с лидером. — Ты здесь такой же лидер, как и я, — Тэхён бросает взгляд на следы их пребывания на кухне, отмечая про себя, что неодобрительного чиминова взгляда утром будет не избежать. — Кроме того я уже сказал тебе, что ни на шаг больше не отпущу. — Ты, наверное, плохо или невнимательно читал наш контракт, Тэмин, потому что сегодня прямо у меня под носом произошел вопиющий форс-мажор… Чонин оборачивается вполоборота и осекается, прикусывая от неожиданности язык. Тэхён проходит к одному из кожаных офисных кресел и отодвигает его для Чонгука, молчаливо прожигая ненавистным взглядом отца и крепко сжимая челюсти, чтобы не выпустить из себя неконтролируемый поток проклятий, который за время их пути сюда успел сформироваться в его голове. Он ощущает себя хищником, готовым наброситься при первой же опасности, которая будет грозить ему или его семье. — Садись, — жестом, по-деловому предлагает Тэхён, усаживаясь в кресло и продолжая неотрывно смотреть на Кима, стоящего в онемении словно статуя, у противоположной стороны длинного стола для переговоров и совещаний, и сжимающего руками спинку кресла, видимо, чтобы не упасть без чувств от увиденного. — Зачем сюда явился? Тэхён садится в расслабленную позу, слегка сползая вперед и демонстрируя полное превосходство в данной ситуации и в данных обстоятельствах. Один, без охраны и армии, без оружия, с неработающим имплантом, не передающим gps сигналы за пределы этого лагеря. А самое главное, приехавший сюда добровольно. — Чонгук, — отлепив кое-как язык от нёба, начинает Чонин, отворачиваясь от Тэхёна и обращая полный мольбы взгляд на отзывчивого, доброго и держащего свое слово, по его устоявшемуся мнению, парня. — Пожалуйста, поедем со мной. Тэхён сразу же упирается ладонями в подлокотники, намереваясь подняться на ноги, потому что разговор на этом закончен, но Чонгук хватает его за руку, не поворачивая в его сторону головы, насильно удерживая на месте рядом с собой, и, поймав его ладонь, крепко сплетает с ним пальцы, перенимая на себя большую часть его волнения и негодования. — Я понимаю, что возможно те методы, к которым мы прибегаем для достижения результата… — Методы? — выплевывает Тэхён, перебивая, а затем подается вперед и кладет раскрытую разгоряченную ладонь на прохладную стеклянную поверхность стола. — Ты похитил моего соулмейта, удерживал его силой в тюремной камере для особо опасных преступников, морил голодом, доведя его физическое состояние до крайнего изнеможения… — Это ложь! Я не знал! — восклицает Ким, выглядя неимоверно жалко в своих попытках оправдаться. — Чонгук, разве я хоть раз отказывал тебе в чем-то? Я ведь позволял тебе свободно перемещаться по территории, выходить во двор, я был готов лично привозить тебе еду из ресторанов. — Ах, ты не знал, — едва не скрипя зубами, Тэхён изображает фальшивое удивление. — А то, что он каждую ночь кричал и задыхался во сне, об этом ты тоже не знал? Чонгук вздрагивает и устремляет взгляд на тэхёнов профиль, почувствовав на своей щеке который, Тэхён слегка поворачивает голову, заглядывая в недоумевающие глаза напротив и мысленно задавая вопрос «ты серьезно поверил, что я первым делом не разузнал о тебе у Джису все подробности?» Чонгук на это не сердится. Единственная мысль, которая посещает его разум в этот момент — этого человека нельзя полюбить до какого-либо предела. — Мне жаль, но я не смогу поехать с Вами и выполнить свое обещание. Тэхён напряжен, как гепард перед прыжком на свою жертву. Он предостерегающе смотрит на Чонина, требуя тщательнее подбирать выражения. — Чонгук… Я понимаю, что я во многом был не прав, и что ты не доверяешь мне, и да, конечно, это вполне заслуженно, но я даю слово, что это только на один день, — его глаза мечутся от одного парня к другому в поисках искры понимания и сопереживания. — Если ты хочешь, Тэхён может поехать с нами. Я обещаю вам, что потом сделаю всё, что в моих силах, чтобы вы смогли жить вдвоем в безопасности. — Дело не в этом, — Чонгук опускает голову и мотает ею в разные стороны, прося мужчину остановиться. — Я не смогу его найти, потому что его нет. — Нет? О чем ты говоришь? Кого нет? — Вашего соулмейта нет, — он поднимает на Кима взгляд, полный искреннего сожаления. Чонгук слишком хорошо понимает, что сейчас предстоит пережить этому человеку. — Он мертв, и возможно уже давно. И он больше не родится. — Такое разве может быть? — со смешком непринятия спрашивает он, нервно запуская пальцы в короткие волосы. — Если говорить на понятном для Вас языке, то в письмо была бы вложена рубиновая карта. Вот она. Расползающаяся по помещению ядовитая душащая все живое эмоция. Чонгук уже однажды видел такое, и вот сейчас это происходит вновь. На корне языка оседает ее горький привкус. Скорбь. Мужчина выдвигает ближайший к себе стул и медленно на него оседает, задерживая незримый взгляд на одной несуществующей на столе точке. Чонгук хочет повторить, что ему жаль, но в горле образуется огромный горький ком, который нельзя проглотить. Озвучивать такое вслух оказалось сложнее, чем он себе представлял ранее, прокручивая в голове подобный диалог. Чонин промаргивает не выступившие слезы, которые могли бы облегчить эту боль. Но их нет, его самого и его нервную систему в защитном порыве попросту парализовало. — Тэхён, на тебе линзы? — вдруг спрашивает он, сощурив глаза, чтобы видеть с дальнего расстояния четче. — Это не твоё дело. Чонин не глупый. Ему хватает одного внимательного аналитического взгляда на чонгуковы припухшие губы, взъерошенные волосы на головах и на их весьма помятый, но одновременно свежий внешний вид. — Как? — всё, на что его хватает. — Сюрприз, — холодно отвечает Тэхён. — Узнаешь наравне со всеми, когда придет время. — Вы что-то задумали? — возбужденно интересуется он, всеми силами фокусируя свое внимание на отдаленной от собственных переживаний теме. — Вы смогли найти этому противоядие? — Вся ваша система скоро рухнет, осталось недолго. У меня на одном из складских помещений хранится две тонны листовок с весьма любопытным содержанием, и это пока что только половина из того, что будет напечатано и роздано людям. Остальные три лагеря, не удивляйся тому, что я о них знаю, готовят то же самое, чтобы раскрыть глаза каждому в этой стране. — Вы ведь понимаете, что этого будет недостаточно, чтобы убедить в своей правоте большинство? — беззлобно спрашивает Чонин, вызывая у Тэхёна лишь ухмылку разочарования. — Ты хотел сказать, что это не по зубам такому никчёмному выродку, как я? — Тэхён, — уязвленно произносит Чонин с нескрываемым сожалением о том, что уже никогда не исправить. — Сынок, я понимаю, уже понимаю, что я был плохим отцом по отношению к тебе, никудышным главой семьи и недостойным соулмейтом для твоей матери. Но сейчас я прошу тебя только об одном. Позволь мне помочь вам. — Нет, — безапелляционно. — Чонгук, пожалуйста, — он поворачивается к притихшему парню, продолжающему в проявлении поддержки крепко сжимать родную ладонь под столом. — Хотя бы ты меня выслушай. Я и раньше догадывался о том, что ты сказал мне сегодня, признаю, я надеялся до последнего, но ты сегодня одним махом развеял все мои сомнения и мечты. Я не хочу для вас такого будущего, в котором вам придется скрываться и расплачиваться жизнью за свои чувства. У меня есть связи в средствах массовой информации, и есть среди них должники. Если вы хотите сделать все правильно и наверняка, одних листовок, какая бы там ошеломляющая правда ни крылась, будет мало. Я смогу подключить центральное городское телерадиовещание, и также будет не лишним, если на нем с данной информацией выступит уважаемый обществом авторитетный человек. — Например, кто? — Я. — За такое тебя без суда отправят под трибунал, — скептично хмыкает Тэхён. — Я это знаю. Повисает пауза. Тэхён перестает ухмыляться и оценивающе всматривается в глаза отца, который выдерживает зрительный контакт, убеждая сына в серьезности своих намерений. Они с Чонгуком обмениваются взглядами, безмолвно советуясь, на что Чонин, поджав губы, еле заметно улыбается. Он давно чувствовал, что проживает свою последнюю жизнь, и напоследок он просто обязан не упустить этот шанс и сделать что-то настолько хорошее, за что его будут помнить и вспоминать с уважением хотя бы ближайшие годы. — Хорошо, мы согласны, — все еще удерживая деловой официальный тон, говорит Тэхён, чувствуя, как сильные пальцы крепче сжали его ладонь. Они оба осознают риски, но иногда это единственный путь к желаемому результату. — Но это нужно сделать до сентября. Чонин по-деловому понимающе кивает, и все трое поднимаются на ноги, чтобы подкрепить свою договорённость рукопожатием. Вчера Тэхён выиграл самое важное в своей жизни сражение, а сегодня, кажется, он только что выиграл первую в своей жизни войну.