Неканонные пейринги

Цзян Чэн всегда считал себя приземленным человеком. И собаки, что он растил, напоминали ему его самого. Верные, преданные, послушные. Цзян Чэну хотелось изжить из себя собачью преданность, желание служить и заботиться, как недостойные наследника Ордена Цзян. Будущего Главы. Рожденного править. Рожденного принимать чью-то верность как данность. И не мог. Верность и любовь – были частью его сущности, сидящей где-то внутри. Цзян Чэн всегда чувствовал себя приземленным человеком. Он думал о самых обычных делах, строил самые обычные планы. Испытывал самые обычные чувства. И знал, что твердо стоит на земле. Вэй Ин выводил его из себя – малыш, что отобрал самое дорогое. Малыш, что вечно говорил непонятное. Малыш, что бежал, хохоча и раскинув руки. Цзян Чэн не сразу принял Вэй Усяня, ведь столь приземленному человеку сложно понять устремленного в небеса. Цзян Чэн был удивлен, когда Вэй Усянь разделил с ним небо. Научил быть легким, словно воздушный фонарик. Цзян Чэн всегда ощущал себя камнем, а получил крылья. А взамен - Цзян Чэн не давал улететь далеко, потерять из виду землю и дом. Потерять себя. Два Героя. Два Дарования Ордена Юньмэн Цзян. Кто-то мог бы сказать, что всё так сложилось из-за различий в характерах, что один дополняет другого. Юноши пожали б на это плечами. Каждый из них просто отдал себя. Разделил. И заполнил другого. Истинная гармония Неба и Земли – вот что такое Два Таланта Ордена Цзян. Истинная гармония в каждом и одна на двоих. Крылья, что несут высоко-высоко. Здравый смысл, что позволит не опалить их на солнце. Тем больнее сейчас Цзян Чэну было взирать на Его Крылья. Раненый Вэй Усянь, после событий в пещере, все еще был плох. Цзян Чэну тоже досталось, но меньше, и стыд жег сильнее, чем все еще эхом звучащие в ушах слова матери: - Ты ущербен. Недаром твой отец больше любит приемного сына, чем детей от законной жены! Его Крылья изломаны! Как он мог допустить такое! Но что он мог противопоставить череде событий! Не в его силах. Не в его возможностях. Но сомнения терзали все сильнее и сильнее. А вдруг? А может стоило? Боль от ран была даже желанной, отвлекала от боли в душе. Цзян Чэн стоял и смотрел в глаза брату, и вопль вырвался из него помимо воли: - Прости! Я просто ущербен! Сбежать, сбежать, сбежать – только одно проносилось в голове у Цзян Чэна, но Вэй Ин, приподнявшись, схватил его за руку и удержал. Сердце Вэй Ина наполнилось болью, видя страдания брата. - Стой! Да стой же, прошу! - Не держи меня! – грубость была последним оплотом остатков гордости. И вдруг сквозь стон, сквозь накатившие слезы, что пока удавалось еще удержать: - Я больше так не могу! - и вырвал руку у брата. И сделал шаг прочь, заслоняя глаза рукавом. И испуганно оглянулся, услышав грохот. Вэй Ин, опираясь рукой на постель, морщась от боли, весь перевязанный, с пятнами крови на бинтах, поднимался с пола. Чтобы идти за ним. Чтобы остановить. Ноги Вэй Ина подкашивались, но он продолжал двигаться, держась за стену, протягивая руку к брату: - Постой! – и голос сорвался в шипение от боли. Цзян Чэн замер в полуобороте, не в силах вернуться, не в силах уйти. Вэй Усянь отчаянным броском почти достиг Ваньиня. И Цзян Чэн обернулся, сделал полшага вперед и подхватил брата, что вцепился ему в плечи, покачивался, но стоял, стоял, и отказывался вернуться в постель, отказывался отпустить. - Я всегда буду с тобой! – голос Вэй Ина был неровным от боли, но глаза смотрели ясно. Цзян Чэн просто молчал, в изумлении глядя на брата. И руки тряслись уже, кажется, у обоих. Вэй Усянь посмотрел вниз и продолжил: - Я буду оберегать тебя! Всегда! Он поднял глаза на потрясенного брата. Что лишь мог продолжать изумленно молчать. Вэй Усянь сжал руки сильнее, заставив Цзян Чэна глядеть ему прямо в глаза: - Я люблю тебя, - обнял Цзян Чэна и отступил, - я всегда с тобой, а ты со мной! Здесь! Вэй Усянь схватил ладонь Цзян Ваньиня и ткнул пальцами в свое сердце: - Не смей покидать меня! Не смей говорить, что ты ущербен! Неужели ты думаешь, что я мог отдать свое сердце ущербному человеку! Почувствуй! – Вэй Усянь прижал к своей груди своими руками ладони Цзян Чэна. - Оно в твоих руках! Цзян Чэн в конец растерялся. Его мысли метались, словно листья, подхваченные осенним ветром. - Не нужно жалости! - Ты считаешь меня на такое способным? – брат открыто улыбался, и Цзян Чэн замялся. Вэй Ин помолчал, прижимая руки брата к груди все сильнее. Ладони Цзян Чэна ощущали ровный пульс. - Мое сердце в твоих руках, - Вэй Ин повторил чуть растерянно, как будто только что осознал что-то важное. Цзян Чэн оторвал руки и отступил на шаг. Он смотрел на ладони и не мог вымолвить ни слова. Вэй Усянь с отчаянной надеждой прокричал, протянув руку к брату: - Я люблю тебя! Цзян Чэн упал на колени, и долго сдерживаемые слезы полились по щекам. Цзян Чэн сам не понимал, почему он плачет – от боли или облегчения, от досады или радости. Слезы текли потоком, и он никак не мог их остановить, лишь скрыть, прижав ладони к лицу. Вэй Ин опустился рядом, тихонько вздохнув. Всплеск эмоций потратил почти все его силы. Он обнял брата и так и застыл. Тепло. Как тепло. Вэй Ин аккуратно отвел холодные мокрые ладони Цзян Чэна от лица и прижал к губам, согревая дыханьем, делясь обретенным теплом. И Цзян Чэн вдруг схватил в охапку такого родного, такого нужного брата. Сильно, до боли, и тут же, словно опомнившись, ослабил объятие. Вэй Ин и сам не знал, почему улыбнулся. Он поднял лицо брата, залитое слезам, за подбородок, и поцеловал. Нежно. Не размыкая губ. Утешая и обещая. - Ты мне веришь? - Да, - голос Цзян Чэна звучал приглушенно из-за пролитых слез. -Ты позволишь быть рядом? - Да. - Ты примешь меня всего, целиком? – Да! – Цзян Чэн почти прокричал это «да», зарывшись лицом в растрепанную макушку брата. Вэй Усянь поднял руки, погладил голову брата, и, вдруг, отодвинувшись, резко сорвал с волос свою красную ленту и стал связывать их руки между собой, слой за слоем накручивая, обвязывая, что и не распутаешь в раз. Красная лента – словно алая нить судьбы, и Цзян Чэн все смотрел и смотрел на их руки, сплетя свои пальцы с пальцами брата. - Отныне мы связаны, пока ты не отступишься от своих слов! – голос Вэй Ина звенел, однако в нем мелькнула нотка сомнения. Цзян Чэн гордо вскинул подбородок, с усмешкой, почти в привычной манере парировал: - Ты что, меня клятвопреступником назвал? На что Вэй Усянь лишь рассмеялся почти как обычно, хотя и немного неуверенно. Цзян Чэн, ты пришел в себя! Для Цзян Чэна и нотки неуверенности хватило, чтобы почувствовать вызов. Он сгреб Вэй Усяня за одежду на груди, притянул к себе и впился поцелуем в эту шальную улыбку, немного неумело, но жестко и решительно. Вэй Ин так и замер, а после расслабил губы, поддался напору, что сменился нежностью, от которой сжималось сердце и немного тряслись руки, все еще связанные, зажатые между телами. Цзян Чэн нехотя оторвался от губ брата и прижался лбом ко лбу: - Вместе... мы будем вместе... рядом... как одно целое... Нас никому не сокрушить... и не разделить! Навсегда! Вэй Усянь опустил голову, пряча смущение, и кивнул. На лицах Талантов расцвела улыбка. Разделенная. Одна на двоих. Цзян Чэн лишь спустя пару дней осознал, с какой силой могут нестись Его Крылья, наполненные любовью. Не остановить. И перед Цзян Чэном мелькают осколки воспоминаний, словно цветные брызги калейдоскопа. Вот Цзян Чэн заливается краской каждый раз, как вновь видит алую ленту, вплетенную в волосы брата. Вот Цзян Чэн заливается краской, когда брат нарочно роняет палочки под стол и ныряет за ними, а сам целует там его пальцы. Цзян Чэн пинает не глядя, не попадает и этому рад. Вот Цзян Чэн заливается краской, когда Вэй Ин срывает цветок лотоса и украшает его волосы. И смеется. Смущенный Цзян Чэн трогает нежные лепестки и… оставляет цветок. Ловит Вэй Ина за подбородок и, чуть касаясь, целует. И теперь заливается краской по грудь, что видна в распахнутой одежде, сам Вэй Усянь. Они постоянно касались друг друга, незаметно и немного нерешительно. Они постоянно целовали друг друга – то нежно, то жарко и страстно. Держались за руки, скрытно. Цзян Чэн горячим дыханием греет их сомкнутые пальцы и прижимается к ним губами. И Вэй Ин смеется в ответ, что хотел бы у брата длинные волосы. Ловить пряди и целовать их, как в глупой истории, что читает Яньли. - Глупые истории, – фыркает Цзян Чэн и снова прижимается губами к пальцам брата, дыша им. Глупые истории ничего не понимают, особенно в Крыльях любви. Цзян Чэн теперь точно знает - пока с ним Его Крылья, он может достигнуть Небес.